Перейти к содержанию

Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг — книга №1 серии «Большая проза»

Автор:

Категория
Социальная фантастика
Серия
Большая проза · книга №1
Год издания
Издательство
Автор
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
25.09.2026

Аннотация

Действие мистического романа-трилогии начинается в вымышленном регионе России в XX-м веке. Девочка с необычным для черкесов именем Я заключает сделку с неким существом, которое она называет то Тенью, то ангелом Алексом. В рамках сделки с Алексом Я выбирает профессию писателя, перенося начало литературного творчества до времени, когда накопит жизненный опыт и познает настоящую любовь. Наделенная требующими реализации духовными дарами, под предлогами, не имеющими отношения к материальному благополучию, Я совершает поступки, которые приводят ее на опасный путь...

Читать «Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг» — ТУТТУ онлайн

Страница 5 из 29

В этот день, спозаранку, накануне «базарного» дня - воскресенья, - в усадьбе появлялась спекулянтка: бесцеремонная разбитная женщина лет тридцати пяти.

Приземистая, коротконогая торговка приходила всегда в одно и то же время и бегом заходила в дом, в угловую комнатку, где стоял молочный сепаратор. Бабушка уже ждала ее там с выставленной из шкафа сметаной, кругами сыра и плетеными корзинками куриных, и часто, утиных яиц.

Бабуля моя была, конечно, хозяйкой хоть куда.

Глядя, как торговка проворно, и вместе с тем аккуратно, то выкладывает из своих сумок пустые баллоны, то считает яйца, бережно, почти любовно, перекладывая их в свою корзину, при этом непрестанно поправляя запястьем съезжающий треугольник завязанного на затылке платочка, я все думала: «Неужели ей не страшно отличаться от других? Откуда она вообще взялась в Туркужине?»

Женщина казалась такой раскованной, вольной, и, одновременно, деловой. «Ни степенности Нуржан, ни Улиной мягкости, ни маминых манер, но она заслуживает моего внимания».

После очередного визита спекулянтки я отчетливо подумала: «Нет, такой я не смогу быть никогда!»

- А как тебе эта? - прозвучал во мне голос.

Вслед за вопросом, утром следующего дня я увидела ее.

68

Она жила по соседству - мы делили с ней забор, точнее, металлическую сетку. Лет двадцати пяти, тоненькая, с прозрачной кожей, в белом платочке, завязанном под подбородком. После смерти мужа (сейчас думаю от рака, судя по описаниям Нуржан) она, звали ее Маруса, с двумя малышами осталась со свекрами – то был их единственный сын.

Маруса покупала у нас груши.

- Земли́ у соседей вдвое больше, чем у нас, но ни одного дерева. Как в селе без фруктов? Кто вообще в селе покупает фрукты? - так я думала, когда Маруса протягивала деду деньги в обмен на ведро ароматных желтых груш, благодаря при этом, как за великую услугу.

Дети ее, совсем маленькие, прижимались к ногам матери и казались такими же робкими и беззащитными. Словно окутанная светом, Маруса походила на героиню русской сказки.

- Да, она понравилась мне. Не знала, что среди моего народа есть и светящиеся. Впрочем, все равно; такой тоже не хочу становиться, - сказала я мысленно, глядя вслед уходящим соседям, а потом добавила. - Груши, что она покупает, некому есть. Отчего Маруса не попросит у деда их просто так?

69

В моем социалистическом детстве, с атеистическим воспитанием и образованием, к рассказам об архангелах и ангелах я относилась с абсолютным недоверием. Самым непосредственным образом общаясь с одним из них, мне хватало глупости встать перед молящейся бабушкой Улей и гордо, «храбро», заявить, что Бога нет.

- Нет ни ангелов, ни демонов и вообще всего невидимого, это сказки, ложь!

- Узнаешь, когда умру, - отвечала ласково Уля, чем еще больше меня раззадоривала.

- Бог - дурак. Пусть покажется и накажет меня за такие слова, если он есть.

- Не говори так…

Прошедшая ссылку и лагеря, похоронившая пятерых детей, пережившая троих мужей, Уля была слишком мягкой, доброй, прямо таки всепрощающей, и потому в моих глазах ни она, ни ее слова не имели ни малейшего авторитета.

Чувствуя, что могу сказать Уле любую гадость, никогда, даже в мыслях, не предпринимая попытки богохульствовать перед Нуржан, я, по факту, громко и бесстыдно бряцала железными замками на ржавых дверях моего каменного сердца.

Мне было тогда пять, шесть лет, и я, причисляя Улю, за ее доброту, к людям малозначительным, второсортным, не была даже деревом - если только трухлявым пнем. И это в пять, в шесть лет… Что же со мной будет, когда я стану взрослым человеком?

70

Между тем, глядя, как Маруса платит за груши, я удивлялась. Ароматные летние груши с прозрачной золотой кожицей утром созревали, а к вечеру уже портились. Мне казалось недопустимым продавать дары природы несоизмеримо более бедному, в сравнение с продавцом, единственному покупателю фрукта, который, не будучи съеденным тóтчас, к утру уже сгниет.

- Если Маруса не догадывается или стесняется попросить, отчего дедушка сам не предложит соседке свободно приходить и собирать груши, когда ей хочется? У нее же маленькие дети и нет своего сада, - продолжала я задавать мысленные вопросы… Как это было у нелюбимых, «немодных», «некрасивых», не читающих священных писаний родственников по маминой линии…

Заранее скажу, что не дождалась ответов на свои вопросы тогда, не знаю ответов на них и теперь; ангелы, как понимаю, вообще предпочитают больше слушать, чем говорить.

Вспоминая детство и свои мысли, восхищаюсь грандиозным представлением, разыгранным жизнью специально для меня. С малолетства, наблюдая других людей, я выбирала собственное будущее. И как же важны, в связи с этим, среда обитания, контекст, как же важно разнообразие предлагаемого «меню» …

71

Пусть я сходу отказалась становиться «как Маруса», мысли о ней не оставляли. Мне вспомнились рассказы Хамида о древнем обычае черкесов сажать в лесу плодовые деревья, превращая окрестности в лесосады. Со слов деда, плодовые деревья еще росли в немалом количестве в Туркужинском лесу. Как-то подумала, почему бы нашей светящейся соседке не ходить за фруктами в лес?

Уже следующим вечером мы с бабушкой услышали рассказ Хамида о его встрече с самкой и детенышем снежного человека. Дед называл их альмасты, я называю тех существ иначе – и́ути.

Дедушка видел их несколько раз в кукурузном поле.

- Если иути встречаются в кукурузе, они могут жить и в лесу, - тут же принялась я размышлять, помня о Марусе. - Если их видел дедушка, значит, могли видеть и другие. Если об иути знаю я, тем более об их существовании знает Маруса. И конечно боится их… Да, потому она и не ходит за грушами в лес, но покупает их у дедушки…

Какое-то время очень жалела Марусу и затем забыла о ней напрочь, пока вот, ни приступила к работе над романом.

Забыла я и об иути. Между тем, благодаря вопросам бабушки, рассказ Хамида изобиловал подробностями.

72

Итак, самка и́ути, со слов дедушки выглядела так. Ростом не выше ста пятидесяти сантиметров, чернокожая, со сверкающими как желтые лампочки кругляшками глаз. Словно ржавые, длинные, почти до пояса, очень густые и спутанные, с репейником и прочим сором, волосы лежат за спиной сплошной не разделяющейся массой. Не закрывая худую голую грудь, они прикрывают плечи.

На груди самки, на конопляной веревке, висит некий предмет, напоминающий по форме судовой штурвал.

Дядя Кадыр привозил с севера фотографию, на которой стоял у штурвала и Хамид, описывая висевший на груди иути предмет - служивший амулетом? - сравнил его с тем штурвалом; естественно, он был меньших размеров.

На самку надета матерчатая юбка грязно-бурого цвета с неровными, рваными краями. Босые ноги человеческой формы, но, как и на руках, на них растут длинные ногти, напоминающие когти птицы.

- Она бы не смогла ходить с длинными когтями, - высказала сомнение Нуржан. - Тебе показалось.

- Iэу! Что ты говоришь? Я видел ее как тебя сейчас! – удивился Хамид, разобиделся и замолчал.

Только следующим вечером мы с трудом смогли уговорить его продолжить рассказ.

73

Вместе с самкой Хамид всякий раз видел детеныша ростом с пятилетнего ребенка, голого совершенно и такого же черного. Его волосы, густые и спутанные, обрамляли голову словно бурая колючка. Детеныш обычно шел впереди, держа в руке дубину - закрепленный на палке камень размером с его же голову. Маленький иути держал свое оружие - или орудие? - легко...

Нуржан больше не перебивала Хамида, не задавала вопросов и не высказывала сомнений, но Хамид сам вдруг стал уверять нас, что существа эти не были цыганами. Цвет кожи, сверкающие желтые глаза, и исходившая от них особенная, «колдовская», как он выразился, сила не оставляли у него сомнений, что это не люди, но альмасты.

- Почему ты раньше ничего не рассказывал? - спросила Нуржан во второй вечер.

- Уей, они меня запугали. Мне казалось, они читают мои мысли. Они угрожали, требовали, чтобы молчал.

- Зачем же рассказываешь сейчас?

- Они не могут к нам прийти? – испуганно спросила я, не дожидаясь ответа на вопрос бабушки, и дедушка вновь замолчал и больше уже не возвращался к разговору об альмасты в полях Туркужина.

74

Приступив к работе над этими текстами, я сама досмотрелату историю; насколько мне позволили, естественно.

Иути жили в том поле, где встречал их дед; было их больше двух, но меньше шести. Они огородили место своего обитание непроницаемым невидимым, но ощущавшимся физически щитом. На подступах к щиту иути накатывал страх и мысль, что дальше идти нельзя. Видно, дедушка соприкоснулся со щитом и набрался страхов.

С другой стороны, Хамид не зря боялся тех существ - они чрезвычайно опасны. И да, они, действительно, могли прийти к нам, потому что слышали, когда о них думают или говорят. Они шли на чужие разговоры, как хищник идет на запах.

Я сказала «шли», но вернее сказать «идут», или «приходят» …

Лично для меня история об иути не имела никакого продолжения, хотя слышала подобные рассказы и от других своих родственников.

Но, может быть, иути не приходили к нам, потому что у нас уже жили другие?

75

В отцовской усадьбе большой дом стоял в центре. С трех сторон, вокруг дома - сад, с четвертой - двор, постройки, ворота в переулок, дорога, другие люди.

С противоположной от ворот стороны усадьба граничила с кладбищем. По странному стечению обстоятельств между домом и кладбищем деревья росли очень плохо; почти без плодов и листьев, невысокие, словно молодые, но какие-то бессильные, тщедушные, с блекло-зелеными стволами. Они напоминали дядю Хасена.

Те деревья, я знала, дедушка сажал одновременно с другими, но почему они такие неразвитые, с пыльной корой? Почему груши не походят на груши, а черешня на черешню, что растут тут же, рядом, в каких-то трех-пяти метрах?

Хамид не хотел отвечать на этот вопрос; но, по его реакциям я видела, они с Нуржан имеют свое мнение на этот счет. К сожалению, мне не хватило настойчивости узнать, что они думали. Я так же не сообразила поинтересоваться, как обстоят дела у других соседей - наших и кладбищенских…

76

Между странными деревцами, чтобы не пустовала земля, Нуржан разбила огородные грядки. Работала на тех грядках и я. Обычно работа длилась с утра до обеда. Уже после короткого пребывания в том месте, мой детский ум погружался в зону безмолвия…

Называю это состояние словом «безмолвие», но безмолвие бывает разным; э́то - не было тем абсолютным, что знают многие, но переходом в едва различимое, другое, тихое,измерение…

Сейчас могу только предполагать, но возможно, в той части сада, слоем глубже мы нашли бы захоронения… Так или нет, но на нашей земле присутствовали они; присутствовали, как хозяева.

Работая в том месте, мы тревожили их, и они выходили на нас посмотреть. Не знаю откуда именно они выходили, непосредственно из-под грядок или с кладбища. Знаю только, что ими двигало желание посмотреть и на нас, и на то, что мы делаем. Пока онисмотрели на нас, я виделаих…

77

Думаю, пришло время сказать, что место, на котором стояли кладбище и усадьба моих родственников, имело свою историю. В следующих записках попробую изложить то малое из нее, что удалось узнать…

Начну же я с 1815-го года, когда предок Нуржан по материнской линии, полковник известного конного полка, князь Кази-бей Канамет, уже несколько лет участвовавший в войнах с Наполеоном, вернулся из заграничных походов домой, в свое родовое, тогда еще единое, селение Туркужин.

Кроме трех ранений и богатых даров сородичам, он привез с собой молоденькую француженку Катрин, которая стала второй женой Кази-бея, тогда как первая, Даха, мать двоих его сыновей, умерла еще во время его предпоследнего похода.

Женившись на Катрин, и уйдя в отставку, тридцатипятилетний Кази-бей отошел не только от дел военных, но и политических, отказываясь поддерживать какую бы то ни было из сторон в вечных войнах, что вольно, и невольно, вел мой народ в тот период.

Естественно, в нем нуждались: князь был богат, имел опыт, репутацию и хорошо вооруженную и обученную дружину. Делегации от различных партий, периодически посещавшие его, Кази-бей встречал с равнодушным почетом, отказываясь вступать в союзы с соплеменниками.

В иные дни в его усадьбе гостили непримиримые между собой, кровные враги. Потому мой далекий предок держал своих людей готовыми, казалось, к любым эксцессам. Знакомым с черкесами лично нетрудно догадаться, что некоторые из гостей покидали князя с затаенной обидой. Возможно даже, некоторые считали отказ вступать с ними в союзы изменой.

По крайней мере, именно так его поведение расценила бы я.

78

Кто знает, где Кази-бей черпал силу идти против общего потока черкесской жизни и смерти. Возможно, в привязанности к Катрин, которую звали теперь Кáткэ, и в детях; для черкесов семья - это святое. Или, может, в накопленном за время военных походов опыте.

Кази-бей давно научился отличать военные проекты с сомнительными перспективами, а в те времена иных проектов его соплеменники не имели в силу складывавшихся обстоятельств. С другой стороны, было мнение, что князь вернулся из заграничных походов другим, изменившимся. И это наблюдение не всегда высказывалось в благожелательной, одобрительной коннотации.

Но чего только люди не скажут со зла, или по глупости и невежеству? Известно, что люди по злобе своей не только оговаривают друг друга, но и убивают.

В сороковых к Кази-бею обратился некто Кирилл Суворов, сын однополчанина, спасшего когда-то ему жизнь. Имение Суворовых, находившееся на северо-западной границе, неоднократно подвергалось нападениям. Кирилл не просил помощи, но соучастия в ответном набеге и разорении обидчика.

Рассчитывая на большую добычу, Кази-бей, сам уже старик, отправил с князем Кириллом отряд во главе с четырьмя старшими сыновьями, оставив при себе всего несколько совершенно необходимых в каждодневной жизни вооруженных людей.

79

К тому времени страсти вокруг персоны Кази-бея улеглись, он был в хороших отношениях с русскими, и, казалось, неоткуда ждать беды. Однако месяц спустя на усадьбу напали. Было ли это простое ограбление или месть давнего врага, неизвестно.

Всего у Кази-бея было восьмеро детей и девятнадцать внуков. Кроме старших сыновей, находившихся в походе, и замужней дочери, остальные жили в тот момент в усадьбе. Нападавшие убили все семейство, разграбили и подожгли имение…

Неудачей закончился и поход: Кирилл был тяжело ранен, а сыновья Кази-бея, участвовавшие в походе и бо́льшая часть дружины, попав в засаду за границами государства, погибли.

В живых остался только один из сыновей Кази-бея, Синкас-бек. С оставшимися товарищами он вернулся на родину. Пожив в Туркужине год-другой, так и не выяснив имена убийц своей семьи, Синкас-бек покинул Черкесию. Вскоре стало известно, что он женился на зеленоглазой младшей сестре Кирилла, Анне.

Прожив на чужбине достаточно лет, гонимый не то тоской, не то жаждой мести, которую не знал на ком выместить – не то на русских, не то на своих – Синкас-бек вновь вернулся на родину, но уже не в Туркужин, а в крепость Светлогорск, где вскорости и умер.

Нуржан была то ли праправнучкой, то ли еще более далекой внучкой Синкас-бека и Анны. Зеленый цвет глаз Анны перешел от Нуржан моему отцу Лиону, и младшей моей сестре Марине…

80

Туркужинское имение князей Канаметов находилось на вершине искусственно террасированных каменными порогами холмов. Сама усадьба с жилыми строениями - на верхнем плато одного из холмов; в то время как по нисходящей - виноградники и сады, конюшни, загоны для скота и прочие строения.

После трагедии, описанной в предыдущей записке, и вплоть до 1924-го года, в имении никто не жил. Но затем, революционная власть, после приезда в Туркужин комиссара Черноморского совета депутатов, восстановила часть строений и разместила в них сельский совет.

Однако едва перебравшимся туда большим сельским начальникам начали сниться кошмары. Некоторые большевики стали словно одержимые. Секретарь совета, женщина мудрая, обратилась за помощью к местному магу.

Тот объяснил, что в усадьбе живут привидения. «Души убитых, и тех, чьи тела не погребены, а дела не завершены, устроили в усадьбе, как раз там, где стоит сельсовет, пристанище. Мертвые слетаются к особняку со всей Черкесии9, - сказал он. – Они поднимаются даже со дна Черного моря».

81

Словам мага поверили. Большевики переселились в другое место и, посоветовавшись с эфенди, зачистили все верхнее плато, основав новое кладбище.

В то же время нижние, одичавшие террасы по-прежнему не использовались и еще долго утопали в зарослях, давая повод и пищу для жутких историй про дороги, заброшенные сады и само кладбище.

Летом 1946-го года селевой поток снес в устье Нижнего Туркужина больше пятидесяти усадеб. Погибли люди, множество скота и птицы, смыло сады и огороды. Тогда-то вспомнили о заброшенных землях княжеского имения. Разбив на участки, землю раздали пострадавшим жителям низин, среди которых были молодожены: овдовевший накануне Хамид и Нуржан с двумя детьми от двух первых браков.

Мир, конечно, удивительный. Разве могла Нуржан, родившаяся и выросшая в Светлогорске, вышедшая в третий раз за жившего в низине Хамида, думать, что завершит свой земной путь в усадьбе своих предков?..

82

На большей части участков имения князей Канаметов, после предварительной зачистки, скоро появились первые домики под соломенной крышей. Кто-то из переселенцев на возвышенности остался в этих домиках надолго; кто-то обрастал и устраивался, как обычно; кто-то более успешно, как моя родня.