Даниэль рванул к локомотиву.
Он бежал по вагонам, перепрыгивая через сиденья, скользя по металлическому полу, не чувствуя ни усталости, ни страха — только животное, первобытное желание: бежать, бежать, бежать. За спиной грохотало — демон настигал, и каждый его прыжок сотрясал состав так, что лампы вылетали из патронов, разбиваясь о стены.
Железная дверь кабины поддалась с третьего удара. Даниэль влетел внутрь, хватая ртом воздух.
Машинист спал.
Он сидел в кресле, уронив голову на рычаги управления, и его храп перекрывал даже стук колёс. Рядом стояла наполовину пустая бутылка, и запах перегара смешивался с запахом машинного масла, создавая тошнотворный коктейль.
— Просыпайтесь! — Даниэль схватил мужчину за воротник, рванул на себя, заколотил по щекам.
— Проснитесь, ради всего святого! ТАМ ЧТО-ТО ЕСТЬ!
Машинист открыл глаза — мутные, с красными прожилками, как у человека, который не помнит, как оказался здесь. Поморщился, оттолкнул Даниэля с силой, которую трудно было ожидать от пьяного.
— Ты чё творишь, щенок?! — рявкнул он, но в голосе звучал не столько гнев, сколько испуг. Испуг человека, который проснулся в незнакомом месте и не понимает, что происходит.
— Там... — Даниэль перевёл дыхание, слова вылетали обрывками, сквозь дрожь.
— Сзади... Огромное... Оно гонится за нами!
Машинист уставился на него секунду, потом хмыкнул, шатаясь, поднялся. Подошёл к окну.
Увиденное заставило его побледнеть так, что веснушки на лице стали похожи на чёрные точки на белой стене.
— Матерь Божья... — выдохнул он. Бутылка выпала из рук, разбилась о пол, осколки разлетелись в разные стороны.
— Матерь Божья, спаси и сохрани...
Секунда — и он уже не был пьяным. Дрожащие руки забегали по рычагам с неестественной, лихорадочной скоростью. Паровоз взревел, выплёвывая в тоннель клубы густого, чёрного дыма, и состав дёрнулся вперёд с такой силой, что Даниэль едва устоял на ногах.
— Сядь и держись! — крикнул машинист, но Даниэль уже разворачивался.
— Мои вещи! — крикнул он в ответ.
— Я сейчас!
— Стой, дурак! Стой, кому говорю!
Но Даниэль уже бежал обратно.
Он знал, что дневник и старый амулет — не то, ради чего стоит рисковать жизнью. Но в рюкзаке была фотография. Единственная, которую он сохранил из детства — размытое, выцветшее изображение женщины, держащей на руках младенца. Он не помнил её лица. Не помнил голоса. Не помнил ничего, кроме этого снимка, который смотрел на него из прошлого, как из запертой комнаты, куда нет ключа.
Каждый раз, глядя на него, Даниэль чувствовал тепло. Единственное тепло в его жизни.
Он вбежал в свой вагон, рванул рюкзак с полки, и в этот момент...
Удар.
Чудовище врезалось в последний вагон всем телом, всей своей массой, всей своей ненавистью. Металл заскрежетал, завыл, сгибаясь в неестественных углах. Поезд дёрнулся, словно подкошенный, и Даниэль почувствовал, как мир переворачивается.
Его швырнуло вперёд. Потом — в сторону. Потом — вверх, вниз, в хаотичном танце, где не было ни верха, ни низа, только рвущийся металл, разбитые стёкла и этот вой — низкий, торжествующий, нечеловеческий.
В последний момент, перед тем как сознание начало угасать, он увидел яркую вспышку.
Амулет на его груди разгорелся, словно маленькое солнце.
Свет был тёплым. Успокаивающим. Он не остановил падение, но смягчил его, обернув тело чем-то вроде невидимой подушки — Даниэль слышал, как ломаются рёбра, но боль пришла не сразу. Сначала была тишина. Абсолютная, глубокая тишина, в которой даже стук сердца казался слишком громким.
Потом — боль. Резкая, рвущая, захлёстывающая сознание тёмной волной.
И мир окончательно погас.
— Сынок...
Голос был мягким, словно доносился сквозь толщу воды, сквозь слои сна и яви, сквозь время.
— Сынок...
Темнота перед глазами дрогнула. В ней появились очертания — смутные, расплывчатые, как на старой фотографии. Женщина. Она стояла в серебристом тумане, и её лица нельзя было разглядеть, но Даниэль знал — она смотрит на него. Видит. Узнаёт.
«Кто ты?» — хотел спросить он, но слова не складывались в звук.
Она протянула руку. И в тот момент, когда её пальцы почти коснулись его щеки...
Резкий толчок сознания. Мир дёрнулся, перевернулся, и Даниэль с криком распахнул глаза.
Холодный металл впивался в спину. Он лежал... на потолке?
Вагон. Перевёрнутый вагон.
Обломки сидений торчали из стен под странными углами. Разбитые фонари мигали, выплёвывая искры. Пахло гарью, машинным маслом и чем-то ещё — сладковатым, приторным, похожим на запах крови. Где-то капала вода, и этот звук — ритмичный, размеренный — напоминал стук колёс.
Даниэль попытался вдохнуть глубже — грудную клетку пронзила острая боль. Рёбра. Сломаны. Он закусил губу, чтобы не закричать, и медленно, превозмогая тошноту и головокружение, поднялся на локтях.
Провёл пальцами по щеке — пальцы стали влажными. Кровь. Острый край обшивки распорол кожу глубоким вертикальным порезом, и теперь кровь стекала по шее, капала на рубашку, оставляла тёмные пятна.
— Чёрт, — прошептал он.
Рядом, придавленный обломком сиденья, лежал рюкзак. Даниэль вытащил его дрожащими руками, проверил содержимое. Дневник. Фотография. Сменное бельё. Всё на месте.
Амулет на груди потускнел, превратившись в обычный кусок металла. Холодный. Мёртвый.
Он огляделся. Кинжал — подарок старого смотрителя, который верил, что мальчику когда-нибудь придётся защищаться, — чудом уцелел и всё так же висел на поясе. Даниэль достал его из ножен, подошёл к окну, ударил рукоятью по стеклу. Стекло даже не треснуло. Ещё удар — и на этот раз оно поддалось, разлетевшись тысячей осколков, блестящих, как алмазы в тусклом свете ламп.
Он вывалился наружу и рухнул на горячий песок.
Пустыня простиралась до горизонта.
Песок был обжигающе горячим даже через ткань рубашки. Даниэль поднялся, отряхиваясь, и мир вокруг него показался чужим, враждебным, нарисованным чьей-то больной фантазией. Солнце висело в зените — раскалённый диск, от которого не спасала тень. Воздух дрожал, плавился, и в этой дрожи всё вокруг казалось ненастоящим, как мираж.
— Где я? — прошептал он. Вопрос повис в раскалённом воздухе, не найдя ответа.
Позади, неестественно перекошенный, лежал поезд. Колёса, будто лапы мёртвого жука, беспомощно торчали в пустом небе. В кабине, которую он мог видеть через разбитое стекло, неподвижно висело тело машиниста.
Даниэль подошёл ближе. Надежды не было — он знал это ещё до того, как заглянул внутрь. Глаза мужчины были открыты и смотрели в никуда, в ту самую пустоту, от которой у Даниэля по спине пробежал холод.
— Простите, — тихо сказал он, опускаясь на песок рядом с локомотивом.
Он сидел, прислонившись спиной к горячему металлу, и чувствовал, как силы покидают его. Рёбра ныли. Голова кружилась. В ушах пульсировала кровь, смешиваясь с...
С пением.
Низкий, хрипловатый голос доносился со стороны пустыни. Он распевал бесшабашную мелодию, слова которой терялись в мареве раскалённого воздуха, и в этом пении было что-то нечеловеческое — не злое, но чужое, совершенно чужое.
Даниэль мгновенно прижался к корпусу паровоза, украдкой выглянув из-за колеса.
«— И ты попала к настоящему колдуну-у, он погубил таких как ты не одну-у... най-на-най-на...»
Певец ещё не появился в поле зрения, но его тень уже удлинялась по песку, неестественно извиваясь в такт песне. Сквозь марево проступила фигура.
Мужчина шагал неторопливо, будто шёл не по пустыне, а по парковой аллее в прохладный вечер. Бирюзовая рубаха развевалась на ветре, которого не было, контрастируя с глубоким фиолетом мантии, перехваченной серебряным поясом. Штаны — тёмные, поношенные, заправлены в высокие сапоги, оставлявшие чёткие следы на песке.
Но больше всего поражали две детали.
Волосы. Пепельные, чуть длиннее плеч, но в них, когда свет падал под определённым углом, пробегали серебряные нити, будто вплетённые самой природой — или временем.
И уши. Заострённые, как у лесного эльфа из старых легенд, с лёгким сиянием на кончиках, словно по ним пробегал электрический разряд, не находящий выхода.
Рядом шёл его спутник.
Тёмный, как сама ночь, волк. Но не обычный — он двигался на задних лапах, как человек, а в передних держал гитару с причудливо изогнутым грифом. Шерсть его была усеяна мерцающими точками, точно крошечными звёздами, которые пульсировали в такт шагам. А глаза — белоснежные. Совершенно без зрачков, но при этом светящиеся, будто два миниатюрных месяца в кромешной тьме.
Даниэль замер, стараясь дышать как можно тише. Он не знал, кто эти двое — спасители или новая угроза, но инстинкты, обострённые годами жизни в приюте, где друзьями не становятся, подсказывали: "Не попадайся им на глаза. Не сейчас. Не здесь."
— Кель'талас, я устал! — воскликнул волк, опуская гитару с таким видом, будто готов был рухнуть на песок и никогда больше не вставать.
— Перестань ныть, — эльф лениво поправил складки мантии, бросив на спутника снисходительный взгляд.
— Или мне напомнить, как ты в щенячестве от собственной тени за диван забивался?
— Э-э-э! — волк фыркнул, звонко брякнув лапой по струнам. Гитара издала жалобный звук, словно её ударили.
— Это было один раз! И мне было триста лет! Триста! По человеческим меркам я был... ну... подростком!
— Миньон, ты и сейчас подросток по человеческим меркам, — эльф улыбнулся краешком губ.
Волк замолчал, уши недовольно прижав к голове. Пальцы — или то, что их заменяло, — сами собой продолжали перебирать аккорды, пока взгляд не зацепился за странный силуэт вдали.
Игра оборвалась на полуслове. Струны издали последний, затихающий звук, похожий на вздох.
— Кель'талас... — волк медленно опустил гитару. Голос его потерял всю свою наигранную капризность, стал низким, напряжённым.
— Ты это видишь?
Впереди, неестественно перекошенный, лежал поезд. Колёса, будто лапы мёртвого жука, беспомощно торчали в пустом небе. Из разбитых окон тянулся чёрный дым, и в тишине пустыни было слышно, как капает где-то масло — кап, кап, кап — считая чьи-то последние секунды.
— Ага, — голос эльфа мгновенно стал серьёзным, без следа недавней беспечности. Он направился к составу, и в его походке появилась опасная, хищная грация, заставившая Даниэля съёжиться за колесом.
— Перевёрнутый поезд. В пустыне. Интересно.
Даниэль понял, что ему несдобровать.
Он уже собрался делать ноги — бежать, прятаться, что угодно, лишь бы не попадаться на глаза этим двоим, — как вдруг Кель'талас поднял руку.
И поезд поднялся в воздух.
Просто поднялся — словно весил не несколько тонн, а пустую коробку из-под обуви. Вагон замер, повисел секунду, медленно разворачиваясь в воздухе, и эльф, как дирижёр, управляющий оркестром, аккуратно поставил его рядом с Даниэлем.
Так, что они оказались лицом к лицу.
Даниэль смотрел то на состав, то на незнакомца. Челюсть отвисла, и он не мог заставить себя закрыть рот — где-то в глубине сознания пульсировала мысль: это невозможно, это невозможно, этого не может быть.
Кель'талас направился к нему.
И Даниэль, действуя на чистом инстинкте, выхватил кинжал.
— Стоять! — Его голос, который секунду назад дрожал от страха, сейчас звучал резко и властно, словно он говорил не с магом, способным поднять поезд одной мыслью, а с уличным хулиганом. Рука твёрдо держала оружие перед собой, хотя Даниэль знал — против этого существа сталь бесполезна.
Но сдаваться без боя он не привык. Это было единственное, чему научила его жизнь.
Кель'талас замер.
Не от страха — в его глазах читалось сложное, многослойное выражение: удивление, интерес, что-то ещё, более глубокое, похожее на... узнавание? Как у коллекционера, который находит среди пыльного хлама неожиданный экземпляр.
Потом — смех.
Не просто «ха-ха», а глубокий, грудной, раскатистый смех, от которого мурашки побежали по коже, а воздух вокруг, казалось, загустел, превращаясь в невидимую стену.
— Мальчик мой, — голос мага стал вдруг мягким, как шёлк, натянутый на лезвие.
— Если бы ты знал, скольких настоящих убийц я заставил молить о пощаде...
Он сделал шаг вперёд. Всего один. Но Даниэлю показалось, что пустыня наклонилась вслед за этим движением, что само пространство сдвинулось, подчиняясь воле этого существа.
— Этот... «нож»... — Кель'талас изящно пошевелил пальцами, и кинжал в руке Даниэля дрогнул. Металл нагрелся, стал податливым, и прежде чем юноша успел что-то понять, оружие расплавилось, превратившись в поток тёплого серебра, который потек между пальцев и каплями упал на раскалённый песок, мгновенно испаряясь с шипением.
— Пригодиться только для намазывания масла на хлеб... Но только не чёрствого. — усмехнулся эльф глядя на удивленное лицо юноши.
