— Он назвался Вольтером, но амулет... Я видел такие амулеты раньше. Только на одном человеке.
— На ком?
— На короле Лариона. На Дариусе. И на его жене, Авроре. — Кель'талас отложил свиток, и в его голосе прозвучало то, что Миньон слышал очень редко — усталость. Тысячелетняя, глубокая усталость.
— Это родовой амулет Фольтрес. Его носят только прямые наследники.
Миньон открыл глаза. Белые зрачки сверкнули в свете камина.
— Ты думаешь, он...
— Я думаю, — перебил эльф, и в его голосе зазвучала сталь.
— Что Вариус искал не просто мальчишку с силой. Он искал наследника. Второго потомка. И сегодня этот наследник сам пришёл к нам.
— И что ты собираешься делать?
Кель'талас не ответил сразу.
Он смотрел на фотографию, что стояла на столе — ту самую, которую Даниэль рассматривал в гостиной. Женщина с тёмными волосами. Девочка с игрушечным драконом.
— То, что должен был сделать много лет назад, — тихо сказал он.
— Защитить. Даже если этот мальчик — ключ к войне, которую мы проиграли.
Он взял один из свитков, исписанный древними рунами, и начал читать. Руны вспыхивали под его пальцами, оживая, и их свет — синий, холодный, нечеловеческий — освещал его лицо, делая его похожим на маску.
Миньон вздохнул и закрыл глаза. Гитара рядом с ним издала тихий, печальный звук.
В доме воцарилась тишина.
Настоящая, глубокая, та, которая бывает только перед бурей.
За окнами особняка, в глубине леса, кто-то смотрел на светящиеся окна. Кто-то, чьи глаза горели алым, как угли в ночи. Кто-то, кто ждал.
Терпеливо.
Как ждал уже много лет.
— Нашёл, — прошептал голос, и в этом шёпоте не было ничего человеческого.
— Наконец-то нашёл.
Лес замер. Даже ветер перестал дуть.
Буря приближалась.
Глава 2. Азбука магии
Наступило следующее утро. Даниэль спал лежа на кровати и укрыт был одеялом. Он наверное впервые в жизни своей спал на такой удобной кровати, и сон был бы долгим, пока...
Пробуждение было резким, как удар.
Кто-то настойчиво тыкал Даниэля в плечо, и этот ритмичный, навязчивый толчок никак не желал вплетаться в остатки сна, оседающего в голове липким, тревожным туманом. Он открыл глаза — и нос Миньона, увеличившийся до размеров небольшого пушистого облака, занял собой всё поле зрения. Звёзды на волчьей шкуре мерцали мягким, приглушённым светом, разгоняя утренние тени по углам комнаты.
— Вставай, соня! — голос волка разнёсся под сводами комнаты, как удар гонга в пустом соборе.
— Кель сказал: если ты не спустишься через пять минут, он превратит твою кровать в кактус. Лично я хотел бы на это посмотреть, но он обещал, что я останусь без ужина.
Даниэль сел, моргая. Солнце уже пробилось сквозь высокие окна, разлив по комнате тёплый, золотистый свет, в котором танцевали пылинки, потревоженные утренней суетой. Сколько же он проспал? Вчерашний день казался теперь далёким и нереальным — страшной сказкой, рассказанной на ночь, от которой утром остаётся только смутное ощущение тревоги и несколько ярких, пугающих образов.
— Кактус? — переспросил он хрипло, и голос прозвучал чужим, непривычным после долгого молчания.
— Огромный, колючий и, по словам Келя, очень реалистичный. — Миньон чихнул, и из его ноздрей вылетели две маленькие искры, бесследно растаявшие в утреннем воздухе.
— Так что шевелись. Завтрак стынет.
Волк развернулся и, виляя хвостом, выбежал из комнаты, оставив после себя едва уловимый запах озона и чего-то лесного, свежего.
Даниэль ещё минуту сидел неподвижно, пытаясь собрать мысли, разбросанные сном. Амулет на груди был холодным и спокойным — обычный кусок металла, не больше. Ни следа вчерашнего жара, ни той пульсирующей, живой силы, что пробуждалась в нём, когда мир вокруг начинал трещать по швам.
«Может, всё действительно показалось?» — подумал он, но тут же отогнал эту мысль. Слишком яркой была боль в рёбрах, слишком отчётливым — воспоминание о когтях, вырастающих из пальцев, о той ярости, что захлестнула сознание и выжгла всё, кроме одного желания — уничтожить.
Он умылся ледяной водой из кувшина, стоявшего на столике — та обожгла лицо, прогнала остатки сна, заставила кровь бежать быстрее. Натянул вчерашнюю рубашку, поморщившись на пятна, оставшиеся после вчерашнего. Пиджак, к счастью, успел высохнуть за ночь, хотя на рукаве темнело пятно — там, где магия Кель'таласа коснулась ткани, превратив сталь в серебряный дождь.
В коридоре пахло жареным хлебом, корицей и ещё чем-то неуловимым, домашним, отчего в груди разлилось странное, давно забытое тепло. Даниэль спустился вниз и замер на пороге гостиной.
Вчерашний полумрак исчез без следа.
Солнечный свет, проникая сквозь высокие стрельчатые окна, заливал комнату, и только теперь Даниэль смог разглядеть её по-настоящему. Книжные шкафы из тёмного дуба уходили под самый потолок, заставленные толстыми фолиантами в кожаных переплётах с медными застёжками. Между ними, на полках из полированного дерева, теснились странные инструменты — медные сферы с вращающимися кольцами, внутри которых мерцали крошечные созвездия; стеклянные трубки, изогнутые причудливыми спиралями, наполненные разноцветными жидкостями, которые пульсировали и переливались, как живые; старинные карты, где контуры материков медленно двигались, меняя очертания, словно дышали.
В центре комнаты стоял большой дубовый стол, заставленный тарелками. Пар поднимался от яичницы, аппетитно шипели тосты, и даже фрукты — сочные, налитые солнцем — казались нарисованными на старинном натюрморте.
Кель'талас сидел во главе стола, читая какую-то книгу. Его серебряные волосы были аккуратно зачёсаны, мантия сменилась на простую, но изящную тунику тёмно-синего цвета, расшитую серебряной нитью по вороту. Он выглядел почти обычным — если не считать заострённых ушей, изредка вспыхивающих голубоватым сиянием, и той неуловимой, звенящей ауры силы, что чувствовалась даже на расстоянии.
Рядом с ним на отдельном стуле в позе короля, несущего тяжкое бремя власти, восседал Миньон. Перед волком стояла целая гора бутербродов — с сыром, с мясом, с чем-то зелёным, названия чему Даниэль не знал.
— Садись, — сказал эльф, не поднимая головы. Страницы книги мерцали тусклым золотом, и буквы на них, казалось, перетекали одна в другую, складываясь в слова, которые Даниэль не мог прочесть.
— Завтрак — единственное, что я не запрещаю своим гостям портить.
Даниэль сел напротив, стараясь не шуметь. На столе было всё: яичница с зеленью, тосты с мёдом, янтарно-прозрачным и густым, свежие фрукты, тарелка с тонко нарезанным мясом, сыр с голубой плесенью, маленькие пирожки, от которых исходил пар. Он сглотнул слюну — в приюте такие завтраки были только по большим праздникам, и то стол ломился не от изобилия, а от щедрости тех, кто хотел показать, что сиротам живётся неплохо.
— Можно... можно брать?
— Нет, это я для красоты поставил, — проворчал Кель'талас, переворачивая страницу.
— Конечно, бери.
Даниэль не заставил себя упрашивать. Он ел быстро, чувствуя, как голод, накопившийся за вчерашний день, отступает, уступая место тёплой, уютной сытости. И только через несколько минут заметил, что эльф не притронулся к еде — всё так же читал, изредка поглядывая на него поверх страниц. В этих взглядах было что-то изучающее, оценивающее, но без той холодной отстранённости, что Даниэль чувствовал накануне.
— Вкусно, — сказал он, чтобы нарушить тишину.
— Рад, что хоть что-то в этом доме тебя устраивает, — Кель'талас наконец закрыл книгу и отодвинул её в сторону. На обложке, тёмной, потёртой, Даниэль успел разглядеть серебряный узор — те самые руны, что были вырезаны на двери кабинета.
— Сегодня у тебя будет день на знакомство. Осмотришься, почитаешь, поймёшь, куда не стоит совать нос. Завтра начнём занятия.
— Занятия? — Даниэль отложил кусок хлеба, и аппетит вдруг куда-то пропал, сменившись странным, колючим волнением.
— Чему вы будете меня учить?
— Для начала — не помереть от собственной глупости, — сухо ответил эльф, и в его голосе не было и тени шутки.
— Потом — основам. Что такое Лимбо, как работает магия, почему твой амулет светится в присутствии определённых существ и почему ты должен держаться от них подальше.
Он поднялся, взял со стола одну из тарелок — с нетронутыми тостами и кусочком сыра — и направился к выходу. В дверях остановился, бросив взгляд через плечо.
— Я в лабораторию. Миньон покажет тебе дом. И, Даниэль...
— Да?
— Если увидишь дверь с серебряной ручкой и вырезанными на ней рунами — не открывай. Даже если тебе покажется, что оттуда кто-то зовёт. Это ловушка для непрошеных гостей. И для любопытных учеников тоже.
Дверь за ним закрылась — бесшумно, но с той окончательностью, что не оставляла сомнений: предупреждение было абсолютно серьёзным.
Миньон доедал последний бутерброд, с наслаждением облизываясь. Его звёздная шкура переливалась мягким, утренним светом, и Даниэль впервые заметил, что мерцание подчиняется какому-то ритму — то ли дыханию волка, то ли биению его сердца.
— Ладно, — сказал Миньон, спрыгивая со стула и отряхиваясь, отчего несколько звёзд осыпались на пол и тут же погасли.
— Покажу тебе наши владения. Только учти: если увидишь что-то, что выглядит очень ценным и очень хрупким — не трогай. Кель это не любит.
— А что он любит?
— Тишину, порядок и чтобы его ученики не подрывали лабораторию в первый же день. — Миньон фыркнул, и в этом звуке послышалось что-то похожее на сдерживаемый смех.
— Ты, кстати, какой у него уже по счёту? Не помню. До тебя был один парень, тоже с даром. Продержался три дня. Утверждал, что его сила — управлять погодой. В итоге вызвал ураган прямо в спальне Келя и улетел вместе с крышей.
Даниэль не понял, шутит волк или говорит серьёзно. Глаза Миньона, белые и бездонные, не выражали ничего, кроме искренней заботы.
— А что с ним стало?
— Кель его вылечил и отправил домой с письмом для родителей. — Миньон вздохнул, и звёзды на его шкуре на мгновение померкли.
— С тех пор он держит учеников на коротком поводке. Так что не обижайся, если он будет казаться... жёстким. Он просто не хочет, чтобы ты повторил чью-то судьбу.
Они пошли по коридору. Миньон вёл Даниэля от комнаты к комнате, комментируя каждую дверь, и его голос эхом разносился по старым стенам, заставляя тени вздрагивать и прятаться по углам.
— Здесь библиотека. — Миньон толкнул лапой массивную дверь, и та отворилась с тихим, печальным скрипом.
— Большая. Очень большая. Кель говорит, что там есть книги на всех языках мира, включая мёртвые. Я там не был — буквы слишком мелкие, глаза устают. Если решишь читать, не трогай те, что на верхних полках. Там древние заклинания. Одно неверное слово — и ты можешь превратиться в жабу.
— В жабу?
— Или в табуретку. Зависит от того, как произнести. — Миньон подмигнул — насколько вообще волк может подмигивать.
— Ладно, шучу. Ну, не совсем. Один парень точно превращался. Но это было давно, и он, кажется, сам хотел. Жабья жизнь проще, знаешь ли.
Даниэль заглянул внутрь. Книжные ряды уходили в полумрак, теряясь где-то в глубине, и оттуда тянуло запахом старой бумаги, кожи и времени. Ему показалось, или в дальнем конце прохода, между стеллажами, мелькнула чья-то тень? Он вгляделся, но там было пусто.
Они прошли мимо двери с серебряной ручкой. Даниэль невольно задержал взгляд, и Миньон тут же встал между ним и запретной дверью, загородив её всем телом. Его звёздная шкура вспыхнула ярче, предостерегающе.
— Туда нельзя, — напомнил волк, и в голосе его не было привычного балагурства.
— Там Кель хранит свои... коллекции. Вещи, которые лучше не трогать. Я серьёзно.
— А что за вещи?
— Те, что могут убить тебя, если ты не умеешь с ними обращаться. А ты не умеешь. — Миньон помолчал, и звёзды на его шкуре замерцали тревожно, неровно.
— Так что идём дальше.
Следующей была комната, которую Миньон открывал с особой торжественностью. Он толкнул дверь носом, и та распахнулась, впуская их в полумрак, где единственным источником света был огромный глобус, стоящий в центре.
Даниэль замер, заворожённый.
Материки на глобусе двигались — медленно, плавно, как живые. Они сходились и расходились, меняли очертания, и по их поверхности пробегали золотистые нити, похожие на кровеносные сосуды. В глубине, под стеклянной оболочкой, пульсировал мягкий голубоватый свет, и Даниэлю на мгновение показалось, что он слышит — нет, чувствует — биение огромного, древнего сердца.
— Это Лимбо, — сказал Миньон, садясь на пол и поднимая морду к глобусу. В его белых глазах отражалось мерцание материков.
— Наш мир. Вернее, одна из его проекций. Кель говорит, что настоящий мир гораздо больше, но обычным людям незачем знать, как он выглядит на самом деле.
— А ты не обычный?
— Я волк. — Миньон гордо поднял голову, и звёзды на его шкуре засияли ярче, вторя движению материков на глобусе.
— Звёздный волк. Я вижу больше, чем люди. И чувствую больше. — Он вдруг посерьёзнел, и свет на его шкуре померк, став тихим, приглушённым.
— Например, я чувствую, что ты не просто так здесь оказался. И твой амулет... он странный. Такой же я видел только на одной картине. Старой, очень старой. Кель думал, что я не заметил, но я заметил.
Даниэль инстинктивно коснулся груди. Амулет под тканью рубашки был холодным, но в его глубине, казалось, затаилось что-то живое, что-то, что прислушивалось к их разговору.
— Что это за картина?
— Там была женщина. Светлая, красивая. — Миньон наклонил голову, и звёзды на его загривке выстроились в причудливый узор, похожий на созвездие.
— И на ней был точно такой же камень. — Он помолчал, словно решая, стоит ли продолжать.
— Кель сказал, что это не моё дело. Но я всё равно хотел тебе сказать. Не знаю почему. Может, потому что ты мне нравишься. Ты ешь с аппетитом, не жалуешься и не боишься меня, даже когда я страшный.
