Они смотрели на него. Смотрели сквозь стены, сквозь время, сквозь саму ткань реальности, отделяющую сон от яви.
А потом — провал.
Сон скрутил его в тугой узел, затягивая петлю медленно и безжалостно.
Простыни, ещё недавно такие мягкие, уютные, превратились в живых змей, сплетающихся вокруг ног, сдавливающих грудь, не дающих вздохнуть. Даниэль дёрнулся, пытаясь освободиться, но тело не слушалось — оно тонуло, проваливалось, уходило вглубь, туда, где не было ни дна, ни верха, ни времени.
За плотно сомкнутыми веками разгорался старый, изъедающий страхом кошмар.
Бездна.
Чёрная, бездонная, зияющая под ним, как пасть неведомого хищника, готового поглотить его целиком, не поперхнувшись. Она дышала. Медленно, ритмично, как спящая сила, способная сокрушать миры, не просыпаясь. И ветер, поднимающийся из её недр, шептал — не словами, а обрывками чужих мыслей, осколками забытых истин, головоломкой, которую он отчаянно, безнадёжно пытался разгадать.
— Сынок...
Голос. Женский. Окутанный ледяной знакомостью, от которой кровь стыла в жилах, а сердце пропускало удар. Тот самый голос, что звал его из темноты после крушения. Тот самый, что слышался ему в тишине приютской спальни, когда он просыпался среди ночи с чувством невосполнимой потери.
— Сынок...
Даниэль дёрнулся, пытаясь отступить, убежать от надвигающегося ужаса, но невидимые цепи держали крепко. А потом что-то коснулось его плеча.
Лёгкое. Невесомое. Как дыхание призрака, скользящего сквозь стены. Но в этом прикосновении была тяжесть — тяжесть всей невысказанной правды, всех неотвеченных вопросов, всех лет, прожитых в неведении.
Он обернулся.
Перед ним стояла женщина.
Её фигура была соткана из звёздной пыли и чернильной ночи, будто само небо склонилось к земле, чтобы принять облик, способный говорить. Лица не было видно — лишь мерцающие контуры, размытые края, тень, отбрасывающая тень. Но на шее, там, где у Даниэля висел его потёртый амулет, мерцал точно такой же узор.
Солнце, рассечённое молнией.
— Кто ты? — попытался крикнуть он, но звук увяз в горле, став лишь тихим, беспомощным хрипом, который бездна проглотила, не подавившись.
Она не ответила. Её рука, холодная, как лунный луч в зимнюю ночь, скользнула к его груди, остановившись прямо над сердцем. И там, где её пальцы касались ткани, Даниэль чувствовал не холод — пустоту. Абсолютную, ледяную пустоту, которая не отталкивала, а затягивала, как воронка затягивает корабль.
— Ты не должен бояться своей природы, — прошептала она, и голос её, тихий и леденящий, напоминал шелест сухих листьев на ветру, несущем лишь тлен и горькое сожаление.
— Не должен бежать от того, что внутри.
— Я не понимаю... — прошептал он, и в этом шёпоте было столько боли, столько лет одиночества, столько вопросов, оставшихся без ответов.
— Поймёшь. Скоро. — Её пальцы сжались на его груди, и в этом движении не было нежности — только железная, неумолимая решимость.
— Проснись, Даниэль.
Затем — толчок.
Резкий, оглушительный, как удар грома, лишающий воздуха и почвы под ногами. Он падал. Вниз, в эту чёрную, бездонную пропасть, которая казалась бесконечной — падение, длящееся вечность, вечность, сжатая в одно мгновение.
Бездна раскрылась, как голодный зверь, и тьма хлынула в него, заполняя лёгкие, глаза, проникая под кожу, отравляя каждую клетку, каждую мысль, каждый удар сердца. Он не кричал. Парализованный ужасом, он мог только слушать, как где-то далеко, сквозь толщу кошмара, сквозь пелену безумия, доносится чужой, властный голос:
— Проснись.
Даниэль рванулся вверх, как утопающий, вырванный из глубин бездны в последний момент, когда лёгкие уже горели огнём, а сознание начало угасать.
Комната, залитая холодным, серебряным светом луны, казалась обманчиво спокойной. Тени в углах не желали подчиняться естественным законам — они клубились, шевелились, перетекали из одной формы в другую, словно живые существа, притаившиеся в засаде.
Грудь вздымалась тяжело и неровно, сердце колотилось с дикой, пугающей силой, готовое выпрыгнуть из клетки. Амулет под рубашкой был горячим — почти обжигающим. Даниэль судорожно провёл по нему пальцами: металл пульсировал, как живой, как второе сердце, бьющееся в такт его страху.
— Прекрасный сон, не правда ли?
Даниэль обернулся так резко, что шею пронзила острая боль.
В дверном проёме, прислонившись к косяку с ленивой грацией хищника, который не сомневается в своём превосходстве, стоял Кель'талас. Эльф был в простом домашнем халате, серебряные волосы растрёпаны, лицо бледнее обычного — под глазами залегли тени, которых Даниэль не замечал днём. В руке он держал стакан с дымящейся жидкостью, но его взгляд был прикован не к гостю — к амулету, который всё ещё слабо, но уверенно светился.
— Как вы... — начал Даниэль, но голос сорвался, превратившись в сиплый, невнятный шёпот.
— Твой амулет, — Кель'талас кивнул на его грудь, и в этом жесте было что-то усталое, почти спокойное.
— Он кричал на всю округу. Я подумал, что ты либо умираешь, либо видишь что-то очень важное. — Он сделал шаг в комнату, и тень за его спиной на мгновение стала слишком большой, слишком чужой, слишком... живой.
— Судя по твоему лицу, второе.
— Что... что это было? — хрипло выдохнул Даниэль, и пальцы его вцепились в одеяло так, что побелели костяшки.
Кель'талас сделал глоток из стакана, не торопясь с ответом. Жидкость в его руке была тёмно-вишнёвой, почти чёрной, и от неё поднимался пар, странно пахнущий — мятой и чем-то жжёным.
— Ты начал видеть сны. Настоящие сны.
— Это был не сон! — голос Даниэля сорвался на крик, и он сам испугался этого крика — слишком громкого, слишком отчаянного.
Эльф усмехнулся, но в усмешке его не было насмешки — только та спокойная, выверенная уверенность человека, который видел слишком много, чтобы удивляться.
— О, это был сон. Просто теперь ты видишь то, что скрыто. — Он шагнул ближе, и его голубые глаза, холодные и прозрачные, как арктический лёд, вонзились в Даниэля.
— Ты помнишь то, что забыл.
— Кель'талас, я не понимаю...
— Понимаешь, — отрезал эльф, и в этом отрезе не было жестокости — только усталая, много раз проверенная истина.
— Просто боишься признаться себе в том, что понимаешь. Страх — плохой советчик, Дэн. Но хороший учитель. — Он допил содержимое стакана до дна. Алая влага с шипением растворилась, оставляя на хрустале причудливые, словно написанные кровью, письмена.
— Ты ещё юн, Дэн, — голос его вдруг обрёл глубину веков, будто за ним стояли армии павших и шептали забытые заклинания.
— Но завтра...
Щелчок пальцев.
Тени, до того дремавшие в углах комнаты, встрепенулись. Они сплелись, закружились, образуя причудливые фигуры, которые на мгновение приняли форму когтистых лап, готовых разорвать ткань реальности, и тут же рассыпались обратно.
— ...я покажу тебе истинную природу магии. Ту, которую не найдёшь в книгах. Ту, что живёт в крови.
Эльф развернулся к двери. Халат взметнулся, обнажая пояс, на котором висел кинжал — точная копия того, что Кель'талас расплавил днём. Но этот был цел. И сиял в лунном свете зловеще, притягательно, как змея, застывшая перед броском.
— А насчёт поезда... — Кель'талас застыл в дверном проёме, не поворачивая головы. В его голосе появились новые ноты — металл, скрытый до поры под бархатом.
— Скажи, Дэн, ты и вправду веришь в этот «несчастный случай»?
Дверь бесшумно захлопнулась, оставив после себя только запах — озон, мяту и что-то ещё, неуловимое, похожее на запах старых книг и засохшей крови.
Даниэль вжался в подушки, тяжело дыша. Окно было заперто, защёлка туго врезалась в раму, но занавески колыхались, словно от невидимого дыхания. Амулет на груди всё ещё пульсировал теплом — ровно, спокойно, почти убаюкивающе. Но в этом ритме Даниэлю почудился чужой, насмешливый ритм, который накладывался на биение его сердца, как фальшивая нота в чистую мелодию.
Он закрыл глаза, пытаясь успокоить дыхание, вернуть контроль над телом, над мыслями. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.
И в этот момент тишину разорвал звук.
Тихий. Едва различимый. Такой, который можно принять за скрип половицы, за шорох мыши за стеной, за игру собственного воображения.
Хихиканье.
Даниэль резко распахнул глаза.
Прямо перед собой, в нескольких дюймах от его лица, он увидел тьму. Не тень, не отсутствие света — живую, дышащую, пульсирующую тьму, которая сгустилась в фигуру. Расплывчатую, не имеющую чётких очертаний, но определённо — чью-то.
В этой непроглядной черноте выделялись только глаза. Два алых огонька, горящих голодным, немигающим светом. Они смотрели на него — не в глаза, а в самую душу, в самое сердце, в ту тёмную глубину, о существовании которой он сам не подозревал.
Он узнал их.
Те же глаза. Тот же холодный, пронзительный взгляд. В тоннеле, когда чудовище гналось за поездом. В пустыне, когда он прятался за колесом. Здесь. Сейчас.
— Ты... — выдохнул Даниэль, но существо не дало ему договорить.
Оно наклонилось ближе — так близко, что Даниэль почувствовал запах: серу, гниль и что-то сладковатое, приторное, от чего желудок скрутило тошнотой.
— Бу, — прошептало оно, и в этом шёпоте слышалась насмешка, древняя, как мир, и такая же безжалостная.
А потом существо рассыпалось.
Не исчезло — рассыпалось, превратившись в клубящееся, дымчатое облако, которое рванулось к лицу Даниэля, впиваясь в ноздри, в рот, в глаза. Он дёрнулся, пытаясь отпрянуть, но тело не слушалось — оно было чужим, тяжёлым, неподъёмным.
Тьма проникала внутрь. Холодная. Липкая. Чужая. Она заполняла лёгкие, вытесняя воздух, заполняла кровь, вытесняя жизнь, заполняла сознание, вытесняя его самого.
Он закашлялся, задыхаясь, пытаясь вытолкнуть её, но дым не выходил — он становился частью него, вплетался в каждую клетку, каждую мысль, каждое воспоминание.
Когда последний клочок тьмы исчез внутри, Даниэль открыл глаза.
Но это были уже не его глаза.
Голубой цвет радужки померк, уступая место зловещей, пульсирующей алости. Зрачки сузились до вертикальных щелей, и в этой алой глубине плясали тени — бесформенные, голодные, торжествующие.
В комнату ворвался Кель'талас — в ночной рубахе, с растрёпанными волосами, но в руке уже был посох. Он никогда не расставался с ним, даже ночью.
— Дэн? Ты кричал, будто задыхался… Дэн! ДЭН, ОТВЕЧАЙ!
— А-а-а… — протянул Даниэль, резко взглянув на эльфа, и его губы растянулись в улыбке. Слишком широкой, слишком быстрой, слишком чужой.
Кель'талас замер на пороге. Посох в его руке вспыхнул голубоватым светом. Он уже не спал — разбудил магический всплеск. Сейчас его глаза, острые и проницательные, мгновенно зацепились за алый отблеск в зрачках Даниэля.
— А... Да... — голос Даниэля звучал странно — в нём появились новые ноты, низкие, грудные, не принадлежащие семнадцатилетнему юноше.
— Кошмар. Можешь принести стакан воды?
Пальцы Кель'таласа сжались на посохе так, что костяшки побелели, но лицо осталось невозмутимым. Спокойным. Даже доброжелательным.
— Конечно, Дэн, — голос эльфа был обманчиво ласков, как у няньки, уговаривающей капризного ребёнка.
— Ты же мой самый любимый ученик.
— А... Правда? — в алых глазах Даниэля мелькнула растерянность — слишком поспешная, слишком наигранная попытка изобразить восторг.
— А помнишь, мы каждую ночь пекли оладьи?
Кель'талас шагнул вперёд. В его походке появилась та самая опасная, хищная грация, которую Даниэль уже видел в пустыне — перед тем, как эльф поднял поезд одной рукой.
— Помню, — сказал он, и голос его стал холодным, как зимний ветер, дующий с северных морей.
— Да только тебя встретил только вчера.
Удар кулака, обёрнутого голубым сиянием, пришёлся в живот «Даниэля» с такой силой, что того согнуло пополам. Из открытого рта хлынул густой, чёрный дым, рвущийся наружу с диким, шипящим визгом, в котором смешались ярость, боль и нечеловеческий страх.
— Никто не смеет моего нового ученика осквернять! — Кель'талас выбросил руку вперёд, и голубой шар в его ладони превратился в яростный вихрь, затягивающий дым, спрессовывающий его, не дающий уйти.
Тьма извивалась, сопротивлялась, билась в невидимых тисках, но эльф был непреклонен. Его глаза горели холодным, расчётливым пламенем, и в этом пламени не было ни капли жалости — только воля. Чистая, древняя, не знающая поражений воля Хранителя.
Дым спрессовался, вытянулся, принял форму змеи — длинной, гибкой, с чешуёй, переливающейся всеми оттенками тьмы. И скользнул вниз по лестнице, в гостиную, где было больше пространства, больше теней, больше возможностей.
Кель'талас рванул следом, но замер у перил, и посох в его руке вспыхнул ярче.
Внизу, в гостиной, тьма набирала массу и форму. Она росла, ширилась, заполняла собой всё пространство, превращаясь в нечто огромное, чёрное, с алыми, тлеющими угольками глаз.
Бык.
Тот самый бык, что опрокинул поезд в тоннеле.
Тот самый, что гнался за Даниэлем сквозь тьму, сквозь страх, сквозь саму ткань реальности.
— Так вот кто ты такой... — прошептал Кель'талас, сжимая посох. Голос его был тих, но в этой тишине слышалась сталь, закалённая тысячелетиями.
