— Похоже, Дэн меня не обманывал.
— Только щас допёр, старик?! — из разверзнутой пасти быка вырвалось множественное эхо — десятки голосов, слитых в единый, хриплый рёв, от которого задрожали стены.
— Сколько лет прошло, а ты всё такой же... медленный.
Демон бросился вперёд — огромной, неудержимой массой, способной сокрушить стену, раздавить любого, кто встанет на пути. Но Кель'талас был быстрее. Он совершил молниеносный рывок в сторону — плавный, грациозный, почти невесомый — и бык, не успев затормозить, со всей силы влетел в стену, разбив её в щепы.
— Оле! — воскликнул эльф, и на мгновение его лицо осветила торжествующая усмешка.
Но торжество его было недолгим.
Из обломков стены, из разбитой мебели, из каждой тени, из каждого угла потянулись чёрные нити. Они сплетались, сгущались, набирали массу, и через мгновение перед Кель'таласом стояла уже не бык.
Змея.
Огромная, кошмарная змея, чья чешуя, казалось, была соткана из самой тьмы — плотной, холодной, всепоглощающей. Её глаза горели всё тем же алым, а из пасти, когда она разевала её в беззвучном крике, тянулся пар, обжигающий, как дыхание вулкана.
Она бросилась на эльфа быстрее, чем он успел среагировать. Стальные кольца обвили его тело, сдавили грудь, выбивая воздух из лёгких, ломая рёбра, стирая в пыль защитные чары, которые Кель'талас накладывал на себя веками.
Посох выпал из ослабевших рук, покатился по полу, и его свет начал угасать.
Змея сжимала его всё сильнее, и в ушах Кель'таласа звенел лишь собственный хрип — прерывистый, слабеющий, с каждым вдохом тише.
— Не так быстро, эльф! — прорычал змеиный голос, и в этом рыке слышалось торжество, древнее, как сама тьма.
— Я — часть этого мальчишки! Я — его тень, его страх, его ярость! Теперь я — его истинная природа!
— Хозяин!
Миньон ворвался в комнату, и его звёздная шкура вспыхнула ослепительным синим сиянием — ярче, чем когда-либо. Он изрыгнул из пасти поток искр, и те, пронизанные чистой звёздной мощью, обрушились на змею.
Там, куда касалось синее пламя, чешуя рассыпалась в пепел, обнажая пульсирующую, серую плоть, которая тут же начинала затягиваться обратно тьмой — но не успевала. Миньон бил снова и снова, и каждый удар отнимал у змеи часть её силы, часть её формы, часть её бытия.
Змея взвыла. Её хватка ослабла, кольца разжались, и Кель'талас, чувствуя, как смертельные тиски отпускают, рванулся вперёд, хватая посох.
— Миньон, бей! — крикнул он, и волк послушно выдохнул новую порцию искр, прожигающих дыры в теле змеи.
Но демон не собирался сдаваться. Он метался по комнате, шипел, извивался, пытался уйти, ускользнуть, найти лазейку, и в какой-то момент Кель'талас понял — они не смогут его уничтожить.
Слишком много сил ушло на то, чтобы сдержать его в поезде. Слишком много — чтобы выгнать из Даниэля. Слишком много — чтобы противостоять здесь и сейчас, в этом доме, который был не крепостью, а убежищем.
Они могли только заточить.
Но для этого нужна была жертва. Нужна была сила. Нужно было время, которого у них не было.
И в этот момент на лестнице появился он.
Даниэль шёл.
Нет — он падал. Падал вниз, цепляясь за перила дрожащими руками, с лицом, мокрым от слёз и пота, с глазами, полными ужаса и... ярости. В его взгляде больше не было алого безумия, которое вселил демон. Они горели чистым, яростным, первобытным пламенем — пламенем, которое не жжёт, а очищает.
Тело его менялось на ходу. Кости хрустели, ломаясь и срастаясь заново, подстраиваясь под новую, нечеловеческую форму. Мышцы набухали, разрывая ткань рубашки. Из пальцев вырастали когти — длинные, изогнутые, чёрные, как обсидиан, и на их поверхности пульсировали алые прожилки, похожие на раскалённую лаву, текущую по трещинам в застывшей породе.
— А-А-А-А-А-А-А! — рев, полный ненависти и невыразимой ярости, вырвался из его груди, сотрясая дом, заставляя стены дрожать, а стёкла в окнах вибрировать, готовые рассыпаться.
Даниэль прыгнул, даже не осознавая этого.
Тело двигалось само — быстрее мысли, быстрее страха, быстрее всего, что он знал о себе. В воздухе, в этом коротком мгновении полёта, он чувствовал, как кости ломаются и срастаются заново, как мышцы набухают, разрывая рубашку, как из пальцев, пробивая кожу, вырастают когти — длинные, чёрные, с прожилками раскалённой лавы.
Боль была. Но она была где-то далеко, за стеной алого света, залившего его сознание.
Он вонзился в тело змеи, как раскалённый нож в масло.
Чешуя — плотная, холодная, живая — разрывалась под его когтями, как бумага. Кровь — чёрная, густая, пахнущая серой и гнилью — брызнула в лицо, обожгла кожу. Он вцепился мёртвой хваткой, вонзая когти снова и снова, раздирая плоть, добираясь до того, что было внутри. До тьмы. До той самой тьмы, что пыталась его сломать.
Змея взвыла.
Этот звук не был похож на крик живого существа. Это был скрежет миллиона металлических нитей, рвущихся одновременно, визг, от которого стёкла в окнах покрылись паутиной трещин. Она извивалась, билась о стены, ломала мебель, пыталась сбросить его, но он держался. Держался, потому что если отпустит — она убьёт Кель'таласа. Убьёт Миньона. Убьёт всех, кто стал ему близок.
Он не знал, откуда пришла эта мысль. Она была глубже слов, глубже памяти. Что-то древнее, что жило в нём с рождения и ждало своего часа.
«Защищай. Своё. Любой ценой».
Даниэль разорвал змее глотку.
Чёрная кровь хлынула фонтаном, заливая пол, стены, потолок. Там, куда она падала, дерево начинало дымиться, камень — покрываться трещинами. Змея дёрнулась в последний раз, и её тело рухнуло на пол с глухим, тяжёлым стуком.
А потом она начала рассыпаться.
Чешуя осыпалась, превращаясь в чёрный пепел. Плоть испарялась, выпуская клубы дыма, густого, маслянистого, пахнущего древностью и смертью. Извивающаяся тьма рванулась из распадающегося тела, заметалась по комнате, ища выход, пытаясь сбежать.
— Сейчас! — голос Кель'таласа прорвался сквозь алую пелену.
Даниэль обернулся. Эльф стоял на коленях, опираясь на посох, его лицо было бледным, из носа текла кровь, но глаза горели. Горели тем самым холодным, голубым огнём, что Даниэль видел в пустыне.
— Миньон! — крикнул Кель'талас.
— Держи его!
Волк, чья звёздная шкура всё ещё светилась ослепительным синим, выдохнул струю искр, отсекая тьме путь к двери. Дым заметался, натыкаясь на невидимые преграды, и Кель'талас начал плести заклинание.
Даниэль не понимал, что он делает. Видел только, как длинные пальцы эльфа двигаются в воздухе, оставляя за собой светящиеся следы, как руны складываются в кружево, которое сжимается, сужается, загоняет дым в ловушку.
— Sphaera Tenebrarum, — выдохнул Кель'талас, и в воздухе повисла сфера.
Прозрачная, пульсирующая голубым светом, она медленно вращалась, и дым устремился в неё, как вода в водоворот. Чёрные клубы втягивались внутрь, спрессовывались, становились плотнее, и через несколько секунд сфера наполнилась до краёв.
Кель'талас хлопнул в ладоши.
Сфера замерла, вспыхнула в последний раз — и затихла. Внутри неё, свернувшись в тугой, беспокойный клубок, билась тьма. Живая, но запертая.
— Готово, — прошептал эльф и, пошатнувшись, опёрся на стену.
— Чёрт, как же… староват я для такого.
Даниэль хотел ответить, но не смог.
Трансформация схлынула так же внезапно, как и началась. Когти втянулись обратно, оставляя на пальцах тонкие красные полоски. Кости встали на место с таким хрустом, что у него потемнело в глазах. Мышцы, ещё секунду назад налитые чудовищной силой, стали ватными, безвольными.
Он рухнул.
Упал на колени, потом на четвереньки, потом просто распластался на полу, чувствуя, как ледяной камень впивается в щёку. В ушах звенело. В груди жгло. Из носа и ушей что-то текло — тёплое, липкое.
— Дэн! — Миньон был рядом мгновенно, его звёздная шкура пульсировала тревожным, неровным светом.
— Дэн, ты меня слышишь?
Даниэль попытался ответить, но вместо слов из горла вырвался только хрип.
— Не двигайся, — голос Кель'таласа доносился откуда-то сверху, будто сквозь толщу воды.
— Миньон, отнеси его наверх. Аккуратно.
Волк подхватил его на руки — осторожно, бережно, как мать подхватывает спящего ребёнка. Даниэль почувствовал, как звёзды на его шкуре касаются лица — холодные, но не обжигающие. И провалился в темноту.
Очнулся он оттого, что кто-то тёр ему виски влажной тряпкой.
— …так, зрачки реагируют. Пульс неровный, но есть. Дышит. — Голос Кель'таласа был ровным, деловитым, но в нём слышалась та особая усталость, которая бывает после того, как сняли смертельную угрозу.
— Жить будет. Идиот, но живучий.
— Как подушка, — проворчал Миньон откуда-то из-за спины.
— Я вообще после такого не восстанавливаюсь.
— Ты вообще не сражался, ты в подушку превращался.
— Стратегическая маскировка! Я отвлекал внимание!
Даниэль хотел сказать что-то в своём духе — что-нибудь про «пирожки» или про то, что Миньон «тоже герой», — но язык не слушался. Веки были тяжёлыми, как свинцовые пластины.
— Спи, — сказал Кель'талас, и его рука легла Даниэлю на лоб. Ладонь была тёплой, и от этого тепла боль в груди начала утихать.
— Завтра будет новый день. И, возможно, я не буду тебя убивать за то, что ты устроил в моей гостиной.
— Я… не… — прошептал Даниэль.
— Знаю. Молчи.
Тьма снова накрыла его.
Кель'талас сидел в своём кабинете, глядя на сферу, застывшую в воздухе над столом.
Внутри неё билась тьма — медленно, ритмично, как второе сердце. Она была жива. Не просто активна — разумна. И этот разум сейчас пытался пробиться сквозь магические печати, прощупывая их на прочность.
Эльф взял в руки старый, потёртый кинжал — тот самый, что расплавил в пустыне. Теперь он снова был цел, будто ничего и не случалось. Металл хранил память. Много лет назад этот клинок принадлежал Дариусу. Кель'талас хранил его как напоминание о том, что даже короли смертны. И о том, что смертные иногда сильнее королей.
— Ну, — сказал он сфере.
— И что мне с тобой делать?
Тьма не ответила. Но он чувствовал её. Чувствовал тот холодный, расчётливый ум, что стоял за этим созданием.
Это было опасно. Если бы сфера была слабее, если бы он потерял концентрацию хоть на секунду — тьма могла просочиться в его разум, сломать его, подчинить. Но Кель'талас был Хранителем. Он видел тьму раньше, чем этот мир научился называть её по имени.
Внутри сферы было… пусто.
Нет, не пусто. Пустота — это отсутствие. Здесь было нечто иное. Здесь была тишина. Такая глубокая, такая абсолютная, что даже его собственная мысль, проникшая внутрь, казалась кощунством. И в этой тишине…
Образ.
Он увидел тронный зал. Не тот, что в Ларионе, а другой — чёрный, холодный, высеченный в самой сердцевине горы. На стенах — гербы, которых он не знал. В воздухе — запах крови и древней магии.
И на троне — он.
Вариус.
Не тот молодой человек, что когда-то охотился на близнецов. Другой. Старше. Холоднее. Глаза его горели золотом, и это золото было мёртвым.
— Ты почувствовал, — сказал Вариус, и его голос звучал не в ушах — в самой душе.
— Хорошо. Передай мальчику: это только начало.
Внутри сферы он увидел не только Вариуса. Он увидел обрывки планов, намётки ритуалов. И два имени, которые повторялись снова и снова.
Даниэль. Дарианна.
Кель'талас вынырнул из видения, тяжело дыша. Две дочери? Нет, он помнил — у Дариуса и Авроры были близнецы. Мальчик и девочка. Значит, второй ребёнок — девочка — где-то существует. И Вариус знает, где она.
— Миньон, — позвал он.
Волк, который всё это время сидел в углу, притворяясь ковриком, мгновенно принял свой обычный облик. Звёзды на его шкуре мерцали тревожно, неровно.
— Ты видел? — спросил Миньон.
— Видел. — Кель'талас поднялся, подошёл к полке с артефактами.
— Это был не просто демон. Это был посланник.
