– Лорри! – встрепенулась Ника, совсем сонная она потянулась меня обнимать. – Ты ко мне ложись, Лорри.
Я вздохнула, я стянула ботинки, потом передник, потом чулки и сарафан. Придётся остаться с ней. Очень сомневаюсь, что я так высплюсь. Но она тянет и тянет свой дурацкое «Лорри!». Я присела на край её постели. Ника подвинулась к стене. В Никиных одеялах тепло и пахнет её кисловатым потом.
– Как ты?
– Нормально, – уверила она, но что-то не похоже: говорит вроде твёрдо, а сама жмётся ко мне. – Спасибо, что пришла. Я не усну. Я не усну. Я пыталась, но там он. Он…
– Мразь, – вырывается легкое слово, но этого мало. Мне всё ещё хочется кричать в окно, в мужичью морду, в Чёрива.
– Расскажи мне что-нибудь. Расскажи про себя.
– Не могу.
– Тогда сказку. Про… про… ревилов.
Зютья срань! Про ревилов. Может она шпионка князя? И этот мужик тоже шпион. Ну конечно. Вздор, это вздор. Она просто девчонка. Просто напуганная девчонка. И я напуганная девчонка. Боже, кто бы мне нормально про ревилов рассказал!
– Я по радио о них услышала. Сегодня говорили, что владыка Брумальдский созывает чародеев на службу. А ревилы же не просто чародеи, да?!
– Не просто, – выдохнула я, мне надо это выдохнуть. – Ревилы почти что равны богам. Наделённые высшим даром. Основавшие Высшие города, поэтому города и Высшие. Они сами магия.
– Их давно не было.
– Не было, – почему я повторяю за ней? – Не было и все думали, что и не будет. – Я думала, это сказки. Астрис думала, сказки, пока не взорвалась звезда, пока треклятая высшая магия не проснулась в ней, изменяя, преображая… пустые слова. Я понятия не имею, что они значат. Знаю, что цветную гвардию Брумвальда основали ревилы, что наши доспехи повторяют цвета чешуи, что считается, будто ревилы и есть драконы, что они последняя надежда обреченного мира, что только кто-то из ревилов может сразить князя и вернуть корону. – Они появляются парами. Они прекрасны. Они…
Я не знаю, что ей ещё рассказать. Я много читала о ревилах. Я ни черта не нашла.
– Хочешь, я расскажу сказку? – Это она и просила, ей не нужна лекции по истории магии. И мне если подумать, тоже уже не нужна. Мне бы выспаться, у меня с утра прачка и… – Мне её мама рассказывала.
Ника кивнула. Ника согласна. В горле свербит. Мама прочитала мне очень много сказок, но это были не сказки, а сценарии её пьес. Мама играла в театре. Мама была богиней, мама была чародейкой, придворной дамой, злобной ведьмой. А я у неё выросла гвардейцем. Без гвардии.
– Лорри?..
– Да? – отозвалась я без охоты. Сказка, Тера, сказка. – Много-много лет назад Дмумирьем правили боги. Жили боги на той стороне кромки. И был там рай. И смертные туда не попадали.
– Но приходили после смерти, – продолжила Ника.
– Подожди, сказка не об этом. Боги выбрали место, где кромка тоньше всего, и построили там город и назвали город Брумвальдом. В самом тонком месте стоял дворец, он и сегодня там стоит. Шли века, справедливые дети Рьялы сменяли друг друга.
Сам светозарный в дела людские не влезал. Он создавал леса и горы, он за погодой следил. Смотрел чтобы солнце грело оба мира, и чтобы луны не терялись в тумане Кромки. Ведь каждый знает, что у Кромки самый густой туман, и коли залетит туда на веки потеряется и украдут её, утащут твари Моры. Так и случилось. Недосмотрел всесильный Рьяла, что-то на земле его отвлекло. И отправился его младший внук, что был особенно дружен с людьми, что был наполовину человек, а на другую дракон, искать луну. Боги не признавали его своим и люди своим не считали. Был он по силе равен богу, сильнее всех человечьих колдунов. Он думал, что отыщет луну, что приведёт её обратно в божий мир и будет ему слава, и Рьяла примет его. Тридцать три дня он рыскал в тумане. Все силы истратил, испробовал все заклятия. Он звал, он просил. Но тёмен туман междумирья, слаба людская кровь. Он чувствовал, что Мора почти пожрала луну. И позвал Мору. И бестелесная тварь явилась ему. «Отдай мне своё имя! – велела Мора. – Отдашь, верну луну». Он знал, что имени называть нельзя. Но и без луны вернуться не мог. Он назвал своё имя, и Мора поглотила его. Вся его кожа стала огнём, он мучался, стонал, он звал других богов, своих братьев и дядьёв. Пламя стихло – его кожа стала изумрудной чешуёй. «Теперь ты можешь унести луну», – сказала Мора, и он смог понести луну. В туманах Моры луна перестала сиять, в его костистых пальцах она стала каменной и холодной.
«Отпустишь в небо и станет она прежней», – напутствовала Мора, напитавшись его именем Мора стала сытой и сговорчивой. Он подождал пока Мора уснёт, а после отрубил ей голову и выпил её кровь, в надежде возвратить имя, но имя не вернулось. И стал он просто Змий.
Он вышел из тумана Кромки не тем, кем вошёл. Да и к тому же, он заблудился и попал не в Брумвальдский дворец к богам-правителям, коим хотел вручить луну. Боги-правители щедро бы наградили Змия за это и повесили бы луну обратно на небо. Он вышел в город и город тот был раем. Он шёл и смотрел, и сердце его, напитанное кровью Моры, стало черным-черно от зависти. Боги жили лучше людей. Боги уносили себе все богатства людей. Боги не знали болезней, старости и нищеты, и уходили в края Моры, когда сами того желали. Змий понял, что не вернёт луну богам. Он пересёк Кромку и оказался в родной деревне. Он собрал вокруг себя верных товарищей и каждому в кубок плеснул крови Моры, а каждый кто выпил – стал драконом под стать ему. Назвал он своих воинов ревилами, и были они чародеями силы невиданной, силы равной богам. Собрал Змий войско и не было войску числа, и не знало оно пощады. И выгнали они детей Рьялы из Брумвальдского дворца.
Из луны Змий выплавил корону и нарёк себя царем.
***
В зале как всегда шумно и как всегда воняет. Мне сделалось дурно, захотелось ухватиться за стену, тоже грязную, тоже липкую – ближе к вечеру тут все становиться грязным, шумным и липким. Захотелось ухватиться и сползти. Но я сглотнула и потащилась дальше через зал, прилепив ко рту туповатую улыбку.
«Две кружки тёмного, сосиски…» – черкнул карандаш. Будет готово через пятнадцать минут, улыбнуться и исчезнуть, улыбаюсь и исчезаю. На кухне тоже шумно и тоже воняет: всё скворчит, дымит, сбегает. Сосиски, жаркое, три порции, омлет. И снова в зал, через бар, от бара к столикам, обратно.
Лорри, вытри четвёртый! Я поплелась за шваброй и к четвертому. Там кто-то наблевал.
У стойки меня схватили за руку. Зютова срань! Можно мне хоть одну нормальную смену? Я повернулась. Готова врезать шваброй.
– Девушка, – сказали мне и руку выпустили, уже что-то, – простите, – добавили совсем тихо. За стойкой молодой мужчина, нет, он не хотел меня лапать, он выглядит так, будто сейчас рухнет с высокого стула. Весь чёрный, сутулый, но в смысле не темнокожий, кожа у него, напротив, бледная-бледная. Это чары. Чары плотные, затхлые, гадкие. Сам воздух вокруг него сделался темным и зловонным. Пахло тухлятиной. – У вас есть алаксис?
– Что простите?
Он обратился ко мне на вы. Из знатных. Точно из знатных. Маг, иначе бы такое к нему не прилипло, и вежлив.
– Нарзан. То есть минеральная вода. Простите. Забылся.
– Есть. Я принесу обезболивающее.
– Спасибо.
– Только отнесу это, – я потрясла шваброй, – я быстро.
Куда я спешу? Я скинула швабру в подсобку, блокнот с не разнесенными заказами камнем упал в карман. Я взлетела к себе, вытряхнула обезболивающее, как раз осталась плашечка. Ну и не дура? Назад уже спускалась медленнее, проскользнула к холодильникам за минералкой, только б Чёрив не поймал. А холодильник, как назло, так хлопнул громко! Зараза. Поварёнок в чепчике испуганно зыркнула на мне. «Мне надо», – шикнула я, а потом открыла ещё раз, но морозильное. Голыми пальцами наломала льда в платок. Я отдам ему мой платок? Отдам, чёрт с ним с платком. Только б не сдох он там за стойкой. Боже Светозарный! Ну что за дерьмо?
Мужик за стойкой не сдох. Мужик за стойкой – молодец. Я выгрузила перед ним свой спасательный набор: литровую бутылку, стакан, ледяной компресс и обезболивающее. Чары это не разгонит, но поможет хоть немного прийти в себя. Чем мы слабее, тем больней нас кусают.
– Алаксис, – он улыбнулся мне, ему дурно, а он улыбается, провёл пальцами по бутылкиному бочку. – Минеральная вода на кирийском, – пояснил он для меня. Я стиснула зубы. Кириец, Зют! Сранный кириец. А я ему платок! – Сколько с меня?
– Ни сколько, – я уставилась в пол, чтобы не видел злости. Да и так увидит. За минералку заплачу сама, не обеднею.
– Вы очень добры. К врагу.
– Сейчас вы просто человек.
– Как вас зовут?
Я мотнула головой, у меня к переднику приколота бумажка с треклятым «Лорри».
– Вы прокляты. – Зачем об этом говорить? Будто он сам не знает. Я зажмурилась, я протянула руку к его груди: – Позволите помочь?
Он с благодарностью кивнул. Будто у него выбор есть?
– Вы маг?
– Отчасти. Я не сниму, а только ослаблю. Этого хватит, чтобы добраться туда, где вам по-настоящему помогут.
Или просто дожить до утра. Мне нужны трупы за стойкой. Хватило вчерашнего дебоша.
– Сомневаюсь, что мне по-настоящему помогут, – он горько усмехнулся. Он прав.
– И всё же?
Кивнул. Я подошла ближе: гнилостный запах оглушает, чернота липнет к коже. Мыться придется долго, буду скрести себя мочалкой, пока не проскребу насквозь. Я прикоснулась к его груди, мои запястья обвили тени. Сердце у него сильное, значит ещё поживёт, вторую руку я опустила пониже – на живот, почти все проклятья гнездятся в животе. Тяну. Клубок прошёл сквозь рубашку, прошёл и вспыхнул в моей ладони. Это только след. Значит в голове. Тут я точно не помогу.
«Линонум саверли корлей, филоли сарви», – прошептала я, как учили шептать: холодно и властно. Я не боюсь проклятий, ему некуда во мне угнездиться. Моя кожа сплошь белый пламень, я дневной свет.
Он стиснул зубы и очень тихо застонал. Над его черными волосами повис черный венец.
«Лаверли воти», – я стягиваю и сжигаю.
Он весь в поту выдыхает, вздыхает, хрипит, мучается, но глаза его уже почти просветлели. Он задышал нормально, задышал и посмотрел на меня светлыми ясными глазами.
Я отшатнулась, схватилась за стойку, теперь мне нужно отдышаться.
Он хотел что-то мне сказать. «Лорри!», – раздалось из кухни.
– Постараетесь не умереть.
Я не дала ему заговорить, оттолкнулась от стойки, точно от стенки бассейна, сбежала.
На кухне в меня ткнули подносом, только и успела схватить. Поднос качнулся задребезжали тарелки. После того что я сделала, нужно спать, а не вот это.
– Ты где шляешься? – рявкнул Чёрив. Брюхо Чёрива нависло над чаном.
– Человеку в зале стало плохо, – отмахнулась я устало, – вам же не нужен труп?
Чёрив плюнул и махнул рукой, и снова вернулся своему рагу, или чего он там варит. «Шустрей давай», – прилетело мне в спину.
***
В нашей комнате тихо и темно. Я открыла окно, включила ночничок, верхнего света нет: Чёрив пожадничал люстру. За окном стрекочут цикады. За окном густая чернота и прохлада. Я одолжила у Ники портняжные ножницы, Ника шьёт платья, не как мы, когда носить совсем нечего и приходится перекраивать старьё, а по-настоящему, настоящие красивые платья. Ника не училась в Академиях, Нике не пришлось на второй год менять профиль – с архитектурного переходить на военное дело. Когда я стою здесь, одна полудохлая от усталости в куцем коричневом платьишке, которое мне вдобавок ещё и велико, маленькая, серая, тонкокостная, как дворовая кошка; кажется, никакого Брумвальда не было и разведчицей я никогда не была. Здесь кажется, что и войны не было. Городку повезло, княжьи городок обошли.
Люди приходят к Чёриву за элем, люди проезжают городок по дороге к Капустным селеньям, люди смотрят на синюю полоску Линьских гор и зевают. Здесь нет ни магии, ни войны, ни Терии Лорис, не сумевшей спасти Двумирье.
Я стояла перед зеркалом с портняжными ножницами и медлила. Я заплела волосы в косу, так будет проще. В моей косе шестьдесят три сантиметра за неё мне дадут двадцать серебряных монет. Мне страшно.
– Астрис!
Она вошла тихо-тихо, и выглядела она не многим лучше меня: уставшая и поблёкшая. На голове косынка, из-под косынки выбиваются бирюзовые пряди. Мы пытались их закрасить, но краска не держалась на волосах, злосчастная бирюза проступала после первого мытья. Знаки чар – гордость мага, подтверждение силы, принадлежности к божьему роду, теперь приходится прятать. Знала бы ты, как сильно мне хочется стянуть эту косынку, сбежать из этого затхлого трактира. Какая ты у меня красивая! Самая красивая, самая смелая, моя речная драконица.
– Я купила на рынке немного сушеной вишни и отрез зелёного льна! – сказала Астрис и подошла ко мне, и поцеловала в щеку. – Можно сшить по юбке, всё лучше этого тряпья! – она дёрнула за подол моего платья.
Она здесь, и я снова могу дышать. Юбки, вишня – слава богам, ты появилась. Может мне стоит тоже загреметь к вам в «лечебницу», будем видеться чаще?
– Посмотри: как думаешь, на две хватит?
– Вполне, – кивнула я, оценив толщину свёртка в отражении. – Мы и Чёрива в твой лен приоденем.
– А как твой день?.. – Астрис не договорила, заметила ножницы и замерла. В жёлтом свете слабого ночника ржавчина на них отдает чем-то кровавым. – Что ты?.. Боги, Тера!
– Меняю стиль.
Я вдохнула поглубже, зажмурилась и отрезала. Ножницы клацнули. Астрис охнула. Но я не дорезала.
– Не смей отрезать косу! – вздохнула она запоздало.
Не жалей меня, думаю, но вслух говорю другое:
– Твой блондинчик почти поправился, сама говорила. Значит, скоро мы отсюда уйдём.
– Уйдём, – повторила Астрис отупело.
– Я не собираюсь торчать здесь больше, чем нужно. Гадкое место. – Знала бы ты, что было вчера. Хорошо, что вчера тебя здесь не было. Я попыталась улыбнуться, я же смелый царский гвардеец. Я Лорри, которая и от мужиков отобьётся и у Чёрива выходной выторгует. – Хватит вам, миледи Пилим, намывать полы! Ты не прислуга! – Я улыбнулась, она поверила, кажется, поверила. Поверила.
– Ты тоже, – добавила нетвёрдо. Если бы это было так. Мы обе знаем, кто я.
– Пора выбираться отсюда, – я чувствую, что дышу через раз, что не могу дорезать чертову косу, что страшно, что улыбка не то фальшивая, не то безумная. – Это значит, нам нужны деньги, – сказала твёрдо, сказала разумно. – Я, конечно, кое-что приберегла, но вряд ли этого хватит. На еду, на дорогу, на проводника – да, но после мы останемся ни с чем. А волосы пойдут на парики.
– Это ужасно. Давай продадим доспех?
Я знаю, куда она смотрит: под кровать. Мои латы остались на дне Святского озера, как и моя гвардейская честь, для Астрис я того же не допущу.
– Нет, мы не продадим твои латы! Это не обсуждается. – Портняжные ножницы щелкнули, и толстая коса упала мне в руку. Вот и чудесно. Вот и решилось. Завтра продам. – Поставишь чай?
***
Я брела на улицу через зал, чтоб побыстрей выйти в город. Легкая сумка натёрла плечо, мне хотелось поскорее от неё избавиться, будто там не мои волосы, а дохлая кошка.
В зале какая-то суматоха. Чёрив, Ника, пивовар и повариха столпились у стойки и ругаются. Может не заметят? Не моя ж всё-таки смена.
– Лорри! Боже светлый, – охнула повариха. – Что ты с собой сделала, девонька?
Я потрогала волосы, их теперь приятно трогать и выдала очевидное:
– Подстриглась.
– Ух ты ж Зют! – воскликнул Чёрив. – Хорошенькая.
