Спал Коррант, неожиданно для себя, крепко и спокойно. Хотя такой денёк выдался, что… ну ладно, обошлось и вспоминать нечего. Проснувшись в своё обычное время, он полежал, прислушиваясь, не доносится ли с той половины вой, которым в посёлках отпевают умерших, но звуки были обычные, утренние. Значит, что? Выжил Рыжий? Ну… Ну, тогда что? Тогда у него есть шанс. Если Рыжий выживет и сможет работать, даже не в рейсах, хотя бы только в гараже, то… тридцать две тысячи в гараже окупятся не очень скоро, но всё равно это уже будет… прибыток. Прикинем варианты. Первую стычку он выиграл, но мало ли что у этой сволочи припасено, нет, что может быть припасено, какая подлость наиболее вероятна в этой ситуации? Ситуёвина – как говаривал училищный капрал, учивший их ставить, а главное снимать мины-секретки – хреновая, всего не предусмотришь, но опять же, что наиболее вероятно?
Не включая настенной лампы над кроватью, Коррант нашарил на тумбочке у изголовья сигареты, закурил и до звонка будильника лежал, куря и обдумывая варианты. Потом встал, и утро началось и покатилось обычным порядком. На рабскую кухню Коррант не пошёл, подозревая, что пока Мокошиха не ушла, ему там лучше не показываться. Рассказы о Мокошихе сильно смахивали на старинные, времён Огненного Очищения Равнины, легенды, но… одно дело – трусость, другое – предусмотрительность. Он велел Милуше вызвать Няньку и углубился в бумаги. Трое суток его не будет, надо всё предусмотреть.
Вошла Нянька и встала у порога, небрежно поклонившись.
– Ну? – поднял он на неё глаза.
– Живой, – ответила Нянька и, помолчав мгновение, не больше, пояснила: – Горит мужик. Простыл, видно, как на снегу голым лежал.
– Правильно, – сразу кивнул Коррант. – Этого и держитесь. А теперь слушай меня. Я в рейс ухожу, буду через три, ну, четыре дня. Всерьёз без меня смотреть вас никто не будет.
– Свою предупреди, – перебила его Нянька.
– Не учи, – строго посмотрел на неё Коррант. – Но… как положено, значит, так и положено. Чтоб через три дня он на ногах стоял и хоть что мог делать. Понятно?
Нянька кивнула, и Коррант продолжил:
– Гемов в доме нет, обходимся запасами и что подворье даёт. А он, чтоб окупил себя, через декаду должен в гараже ворочать, а через три декады, ну, через месяц по-вашему, чтоб в рейс его можно было выпустить. Что хочешь с ним делай, но за просто так я его кормить не буду.
Нянька снова кивнула.
– Коньяк остался? – спросил он уже другим тоном.
– Нужен ещё, – по-прежнему строго ответила Нянька.
Коррант бешено посмотрел на неё. Она ответила спокойным твёрдым взглядом.
– Аггел с тобой, – пришлось отступить.
– Со мной, – кивнула Нянька. – Езжай себе. Всё в удачу будет.
Коррант усмехнулся.
– Ну, раз обещаешь.
– Я тебя хоть когда обманула? – сурово спросила Нянька.
– Чего не было, того не было, – кивнул Коррант. – Ладно, ступай. Я потом зайду гляну.
Нянька слегка поклонилась и вышла.
Оставшись один, Коррант вздохнул и покрутил головой. Ну, неужели он из этой передряги выскочил? Самому не верится. А если Рыжий сможет работать хотя бы вполовину тогдашнего, то… то можно будет и впрямь заводить второй фургон и раскручивать дело вширь. Золотое же дно!
Жара придавливала его, распластывая на чём-то мягком и тоже жарком. Огонь? Нет, это не огонь, это… мысли путаются и обрываются неоконченными… да, жар не снаружи, внутри, он горит изнутри… жарко, хочется пить, рот пересох, вода, где вода?
– Пить, – безнадёжно попросил Гаор.
Твёрдый прохладный край стакана или кружки коснулся его губ. Вода… нет, что-то другое, сладкое, как… но ему всё равно. Он пил, не открывая глаз, из последних сил вцепившись зубами в край, чтоб не отобрали.
– Ну как? – спросил над ним смутно знакомый женский голос.
– Пьёт, – ответил другой женский голос.
– Вернулся, значит, – обрадовался ещё кто-то.
– А ну прикуси язык, – строго ответила ещё одна женщина.
Голоса звучали спокойно и уверенно, и Гаор даже не сразу понял, что говорят по-нашенски, но ни удивиться, ни обрадоваться не успел, снова проваливаясь в темноту.
Выгнав набившихся в повалушу – вот ни на миг уйти нельзя – Нянька сурово посмотрела на Басёну.
– Чем поила?
– Чаем с мёдом, – ответила Басёна. – А чо, Старшая Мать, от мёду вреда не бывает, он пользительный.
– Ладноть, – нехотя кивнула Нянька, – ступай, я посижу.
Басёна не посмела спорить и вышла, а Нянька заняла своё место у постели. Ишь как горит, навроде хорошей печки, но зато не застынет теперь, а то вон чего удумал. Малой тогда тоже… Чего-то там увидел и жить расхотел, а на контузию свалить решил. Так что не впервой ей. А Рыжий – крепкий и рода хорошего, вот и вернулся. Нянька аккуратно вытерла ему мокрое от пота лицо. Ну, а теперь-то просто всё, пропотеет сейчас, а там травами да смородиной отпоим, чтоб кровяница не прицепилась. А раны да ожоги заживут. И ведь ни за что Рыжему досталось, Рыжий в работе всегда исправен был. Нет, ну что за сволочь, живого человека сигаретами жечь, да со злобы пустой, и откуда только берутся такие, не змеи же их, в самом деле, рожают…
– Пить, – совсем тихо попросил Гаор.
– Попей, – Нянька приподняла ему голову и прижала край кружки к губам, – попей медку, в нём сила земная.
Жидкость была тёплой, тягучей и сладкой. Он пил и пытался понять, где он и что с ним. Но мысли путались и разбегались. Жарко, как же жарко. Опять Стиркс, горячая кровавая река? И всё опять? Нет, второй раз он не выплывет, нет. Он вслепую зашарил руками, пытаясь ухватиться, удержаться, не соскользнуть обратно, в горячую темноту Стиркса.
– Ой, никак обирает себя?! – ахнул где-то далеко женский голос.
– Да нет, ничего, это другое, – ответил тот же чем-то знакомый голос. – На вот, держись за меня.
Его руки столкнулись с чьей-то рукой, и он вцепился в неё мёртвой хваткой, как за страховку в Чёрном Ущелье. Но… но кто это? Рука шершавая в мозолях, сильная, женская, она держит его, не давая упасть в темноту, в горячую темноту Стиркса, это…
– Мамыня!…
– Ой, – удивилась Большуха, вошедшая забрать кружку из-под мёда, – Чего это он?
– Чего, чего? – ответила Нянька, морщась от боли в стиснутых пальцах, – Мамку свою зовёт, вот чего.
– Ну да, – понимающе кивнула Большуха, – кого ещё звать, глядишь, и имя своё наречённое вспомнит.
– Ступай, не трещи над ухом, – мотнула головой Нянька.
Его пальцы вдруг разжались, и он бессильно распластался на постели, став каким-то плоским. На лбу и скулах выступили крупные капли пота, потекли, сливаясь в струйки. Белая полотняная рубаха на плечах и груди на глазах темнела, намокая потом.
– Ну, наконец-то, – удовлетворённо кивнула Нянька, растирая затёкшие пальцы. – Принеси водки, у меня возьми, и полотнянки наговорённой, знаешь где?
– А как же, – ответила, выходя, Большуха.
Темнота всё-таки накрыла его, но он уже не боялся её. Он плыл по тёмной, приятно прохладной Валсе, свободно, не опасаясь айгринских прожекторов и снайперов… И не Валса это, а озеро… Летом в лагерях он с Жуком удрали в ночную самоволку, и не к девкам, а пошли на озеро… И там долго купались и плавали… Сидели голые на берегу, разглядывая большую снежно-белую луну и читая друг другу стихи… Один начинал, а другой должен был закончить строфу, и Жук, конечно, обставил его, как маленького, а они поспорили на щелбаны, и Жук щёлкал его в лоб… Нет, пусть так и будет, пусть… Да, он знает, Жук мёртв, он видел его смерть, и ему самому тем, тогдашним, уже не стать, он – раб, клеймо не смывается, ошейник не снимается, но он плывёт в мягкой темноте и не хочет открывать глаз, потому что там будет… что? Что там? Да, то же, что и раньше, до… до чего? Нет, мысли путаются, он не хочет ни о чём думать… Душная жара отпускает, уходит… не обжигающий зной, а летний тёплый вечер, влажный туман, оседающий каплями воды на коже, роса на траве, тихо и спокойно, и мягкий ветер гладит по лицу и волосам, далёкие голоса…
– Ну, давай.
Большуха откинула одеяло, и вдвоём с Нянькой они раздели его, стянув мокрые насквозь рубаху и порты.
– Старшая Мать, посмотри, и тюфячная насквозь.
– Давай на пол, на одеяло переложим, я разотру его, а ты полную сменку принеси. Подушку с одеялом тоже переменить надо.
Заглянула Балуша.
– Помочь надоть? Ой, а исхудал то как.
– Ну, так всю ночь горел, – ответила, выходя, Большуха.
Он словно не чувствовал, что с ним делают, безвольной тряпочной куклой болтаясь в их руках, но тело было живым, а когда Балуша, протирая ему грудь, задела маленькую, но глубокую ранку у левого соска, глухо и коротко застонал.
…Его трогают, поворачивают, растирают чем-то влажным, почему-то пахнет водкой, женские голоса над ним говорят-воркуют что-то неразборчиво-ласковое. Иногда на мгновение вспыхивает острая короткая боль, но сил шевельнуться, уйти от этой боли нет, и даже открыть глаза, посмотреть, кто это, и понять, где он, нет сил. Он устал, очень устал, пусть делают что хотят, он будет спать, у тёплой печки, в маленькой избушке, в огромном лесу…
– Ну вот, – Большуха удовлетворённо оглядела результат их трудов.
Рыжий вытерт, переодет в чистую полотнянку, все три наволочки – на тюфяке, подушке и одеяле – свежие, даже волосы ему и бороду расчесали и пригладили. Если хозяин и войдёт, то у них полный порядок. И не горит он уже, не мечется, и не лежит трупом, а спит себе спокойно. А что запах водочный, так то от растирки, дыхание у всех чистое. И Рыжий уже совсем как раньше был, исхудал только, да ещё вот…
– Старшая Мать, вроде он кудрявым был…
– С горя развились, – Нянька погладила его влажные от пота волосы. – Умучила его эта сволочь. Вот очунеется, войдёт в силу, и кудри завьются.
– Старшая Мать, – всунулась в повалушу Трёпка, – уехал хозяин.
Большуха и Нянька облегчённо перевели дыхание. Теперь-то уж Рыжего без помех на ноги поставим, хозяйский-то глаз разным бывает. Скакнёт в голову или вожжа под хвост попадёт и вызовет «серого коршуна», а там-то Рыжему не выкрутиться.
– Всё, – решительно сказала Нянька, – пусть теперь спит себе.
– Тебе бы тоже соснуть, Старшая Мать, – предложила Большуха.
– Обойдусь, – отмахнулась Нянька.
С Рыжим сидеть уже не надо, он до обеда спать будет, а заботы домашние, да усадебные без перевода.
Но в круговерти дел и хлопот каждый хоть по разу, да заглянул в повалушу, где спал, изредка еле слышно постанывая, воскресший Рыжий. А чо, ведь и впрямь, ведь как продадут, так всё, только в Ирий-саду свидимся, а тут нако, откупили, вернули. Не бывало такого, не слыхали о таком.
– Может, и Лутошку теперь… – вздохнула Красава.
– Очунеется когда, спросим, – ответила Большуха.
– В сам деле, увезли-то их вместях, – с надеждой сказала Трёпка.
– Ну, дура, – возмутился Лузга, – в «серого коршуна» и до двадцатки набьют, так чо, и продавать вместях будут?!
– А в камерах и по три двадцатки бывало, – поддержал его Сизарь, – а на торгах все по одиночке.
– Продают нас, – вздохнул Тумак, – мелкой россыпью.
– Это уж судьба наша такая, – кивнул Сивко. – Свезло Рыжему, так порадуемся за него.
Джадд как всегда слушал внимательно и молча, не участвуя в общем разговоре.
Гаор просыпался медленно и неохотно. Ему давно не было так хорошо и спокойно, и просыпаться совсем не хотелось. Тело было странно лёгким и… и бессильным. Издалека доносились чьи-то голоса, сливавшиеся в неразборчивый гул, шум обедающей рабской казармы. Проспал обед? Ладно, первую спальню отдельно кормят. Нет, почему он в спальне, разве он уже вернулся в «Орлиное Гнездо»? Он не помнит. А… а что он помнит? Аггел, где же он? Почему не может шевельнуться? Вкатили релаксанта, как тогда у врача-тихушника? Аггел, опять всё путается.
Гаор с трудом разлепил веки, увидел белый какой-то странный свет и зажмурился, отворачиваясь. Где он? Он… он лежит, укрытый и одетый, во всяком случае, в белье. Сквозь веки пробивается свет, белый, но… но другой, мягкий. А сейчас темно. Он снова осторожно приоткрыл глаза. И ничего не понял. Что это? Как это?! Тёмные круглые брёвна, в щелях рыже-серые клочки… пакля всплыло слово. Он… он не в спальне, это брёвна, бревенчатая изба, так что … ночью он не спал? Или он сейчас спит? И ему снится, а сейчас зазвенит будильник, и всё исчезнет, а останется ненавистное «Орлиное Гнездо». Нет, он не хочет, нет!
Гаор с трудом высвободил из-под одеяла – кто же это его так закутал? сам он так никогда не заворачивался – ставшую странно бессильной руку и дотянулся, дотронулся до стены. Брёвна были настоящими. Значит… значит, что? Он…
– Очунелся никак? – спросил женский уже слышанный им голос.
Он рывком повернулся, но рывка не получилось. Тело оставалось бессильным и непослушным.
– Ну, давай помогу, – сказал тот же голос.
И сильные, но не жёсткие руки помогли ему повернуться.
Женщина. Немолодая, из-под головного платка выбиваются чёрные пряди волос, на лбу голубой кружок клейма прирождённого раба, ошейник. Своя? Своя!
– Где я? – с трудом вытолкнул он из такого же, как и всё тело, бессильного горла.
И сам услышал, что не спросил, прошептал.
– Дома, – ответила женщина, – где же ещё, в повалуше своей. Нешто забыл?
Она говорила по-нашенски уверенно и спокойно, никого и ничего не боясь. Но… но это не «Орлиное Гнездо», повалуша была в Дамхаре. Как он попал в Дамхар? И внезапно, ударом, он вспомнил. Всё, сразу. Поездку, новогоднюю ночь, следующую ночь, чёрное болото с серым туманом, бешеный крик Корранта: «Дети не при чём!», а потом… нет, Огненная черта, Стиркс, водопад, это всё неважно, это потом, главное… но уже вертелся бешеный хоровод лиц, голосов, цветных пятен… Страшным усилием он остановил его, надо узнать главное.
– Где… хозяин?
– Хозяин? – удивилась она его вопросу. – Уехал.
О ком это она? Это… это Нянька, Старшая Мать рабам, а хозяину Нянька. Нет, его хозяин – Фрегор Ардин, сволочь тихушная.
– Нет, – попробовал он объяснить, – мой… хозяин.
– Говорю же тебе, уехал он.
Уехал. Значит… как тогда, аренда, на декаду. Значит… но глаза сами собой закрылись, и додумать он не успел.
– Вот и спи, – погладила его по голове Нянька, и совсем тихо, беззвучно, закончила. – Спи, сынок, ты последний в роду, тебе жить надо.
День катился своим чередом: дела, хлопоты, и обычные, и такие, что с ходу и не придумаешь, как решить. Ну, прибежали дочки хозяйские новокупку смотреть, это-то обычно, да и «с понятиями» девчонки. Сказали им, что болен, лежит, они и отстали, ушли к себе, и Гриданг с ними, а за Гирром не досмотрели, и тот впрямую в повалушу к Рыжему и ну его толкать и гнать на работу. И что с ним, хозяйским-то сыном, делать? Ну, взяла его Большуха за шиворот и вывела, ну, побил он её прямо по ногам и животу кулачками, разорался про «кобылу», это-то всё пустяки, а что Рыжий после этого чуть опять не застыл, вот ведь беда была бы так беда. Хорошо, Старшая Мать успела дать ему попить из своей бутылочки с короной, и он опять заснул.
