Эдмунд тоже повернулся к ней с улыбкой и только теперь отпустил ее руку. Кивнув мужу, она снова взглянула на Фальке.
Людвиг добавил, как бы между делом:
— Возвращаясь к фрау Рифеншталь. «Триумф воли» все еще нравится мне больше «Олимпии». Технический прорыв, совершенный в процессе производства, все эти подъемные краны, общий масштаб… Поражают воображение.
— Не удивительно, что вам понравилось. «Триумф» пришелся по душе самому фюреру.
— Это заказ, исполненный с любовью и мастерством.
— Безусловно, герр Фальке.
— В следующий раз, когда у вас будет свободное время, я приглашу вас в кино.
Элен вежливо улыбнулась. Эдмунд был слишком увлечен продолжением дискуссии с Келлером, чтобы заметить, но даже если бы заметил, скорее, поощрил бы ее новые знакомства.
Людвиг улыбнулся тоже.
Это показалось бы ей не таким пугающим, если бы Элен не покидало странное ощущение. Ей казалось, что пока ей не удалось узнать о нем ничего ценного или хотя бы нового, он, в свою очередь, уже успел узнать совершенно все о ней: по неизвестным секретным документам, хроникам, французским университетским записям и собственным наблюдениям. Да и что, при его связях в разведке, могло бы ему помешать?
«Просто продолжай играть Элен».
— Лили, ты слышала? Герр Келлер любезно предложил воспользоваться их научным корпусом для моих экспериментов.
Эдмунд коснулся плеча жены, не в силах скрыть восторг. Элен повернулась к нему, кивая и остальным его собеседникам. Келлер подтвердил сказанное:
— Там замечательный персонал, а главный научный сотрудник — мой хороший знакомый. Думаю, вы быстро найдете общий язык. Он будет только рад оказать услугу видному отечественному исследователю.
— Как чудесно, милый, — Элен накрыла руку мужа своей и подарила Келлеру одну из своих лучших улыбок. — Мы очень признательны вам.
— Не стоит, дорогая, — тот отвел взгляд, едва не покраснев, чем заставил свою спутницу изогнуть бровь в недоумении.
— Что ж, раз так, придется нам все же задержаться в Кёльне, — заключила Элен.
Людвиг кивнул — не то своим мыслям, не то в ответ на ее фразу. Совершенно непонятный, но именно этим — интригующий и завораживающий, сейчас он казался… Довольным.
Она все еще не представляла, что могла от него ожидать, и от этого было не по себе. Будто идешь сквозь совершенно темную комнату на ощупь, рука об руку с удушающим, захватывающим чувством опасности.
Теперь ее разъедало любопытство.
III. Конец света
Его ладонь легла на шею.
Она ничего о нем не знала, но чувствовала лучше, чем кого бы то ни было; ощущала своей кожей, как ему нравится держать ее в руках и жадным дыханием вбирать в себя ее запах.
Холодные пальцы сдавили горло, едва оставляя воздух, но позволяя остаться в живых. Она старалась унять бешеный, оглушительный стук сердца, но была не в силах контролировать даже это — и на ее глаза наворачивались слезы.
Слезы неправильного, безумного, безудержного восторга.
***
Она села на кровати, проснувшись — будто вынырнула из-под воды.
Вокруг было тихо. Безопасно, как и перед их с Эдмундом отходом ко сну. Он лежал рядом, повернувшись спиной, почти с головой накрытый одеялом. Ее сердце грохотало, как ей казалось, слишком громко. Удивительно, что он не проснулся.
Нашарив халат, Элен встала с постели, закинула сигареты в карман и вышла на балкон.
Стоило шагнуть за порог, и воздух окатил ее леденящей ночной прохладой. Устроившись с ногами в плетеном кресле, Элен куталась в халат и всматривалась в бледное небо наступающего утра. Фонари еще не погасли. В эти минуты Кельн казался таким тихим — и все равно ему было далеко до той непроницаемой тишины, что бывает за городом. Париж доказал, что большим городам не до сна.
Она подпалила сигарету и затянулась, ощущая, как дым набирается в легкие — и выпустила его долгим, протяжным выдохом. Тепло начало разливаться по телу, защищая от холода. Страх, таящийся глубоко внутри, тоже отступил.
Ненавистный Людвиг Фальке просочился даже в ее сны, и с этим следовало что-то делать.
Он выступал безликим актором. Во сне редко видишь лица во всей полноте и детальной точности, но и без этого понимаешь, кто есть кто в происходящей сцене. У Элен там не было конкретной роли — там Элен вообще не существовало как таковой. Была только Дита — ведомый подросток, напуганная до одури, не знающая ни слова по-немецки, и Фальке, терпеливо задающий ей вопрос за вопросом, прежде чем своими руками отправит на тот свет.
Безликий мучитель. Закономерный образ, который сложился после всех рассказов и слухов о нем. Кому в голову пришло бы проверять их на достоверность?
Она заставила себя думать о хорошем, и короткие сценки из детства, затмевая боль и ужасы, замелькали перед внутренним взором. Их было много: прыжки в реку с высокого уступа, походы в лес, прохладное раннее утро во фламандской деревеньке и темные уютные вечера в доме, пропахшем табаком. Тетя Мия курит у окна, читая книгу за книгой, и как бы Тео ни шмыгал носом, протестуя против «дымоходной вони», терпкий дым стал для Диты атрибутом спокойствия и безопасности.
Элен курила, представляя, как Тадеуш изменился за все эти минувшие годы. В последний раз они виделись перед ее выпуском из колледжа — сколько труда он приложил, чтобы вытащить ее из деревенской тишины и перевезти в пригород загадочного, необъятного и подвижного Парижа. Там же, передав ее на попечение Жака, своего проверенного друга, оставил готовиться к поступлению в университет. Взял с нее обещание, что она закончит учебу — и исчез.
Он много работал, постоянно учился новому и никогда не позволял себе слезы. Больше молчал, стойко переносил тяготы и все, что бы ни случалось с ними. Он остался таким же? Под каким именем его знают соратники, соседи, случайные знакомые? Каким они видят его изо дня в день? Таким же, каким знает и помнит его она?
Тетя Мия говорила, как он с каждым годом все больше похож на отца, и горько вздыхала.
Элен плохо помнила их отца. Ослепительное пламя выжгло его лицо из ее воспоминаний, как и лицо мамы, как и их младшего брата, совсем младенца. Тео помнил их отчетливо, а она — по его рассказам и собственным рваным осколкам воспоминаний. Как мама звала их обедать, а папа на праздник принес с рынка ярко-алые леденцы.
Щелк. Свист. Взрыв.
Уличные фонари гасли один за другим, ненадолго прячась в сумерках перед восходом. Солнечный свет карабкался по домам и потихоньку вылезал из-за высоких стен, цеплялся за крыши домов, проникая в щели плотно зашторенных окон.
Она была жива благодаря Тео. И сделает все, чтобы помочь ему, отведет от него преследователя, а потом — не важно. Если придется, сама выстрелит себе в висок.
***
Серый воздух было сложно вдыхать. Пропитанный влагой, он словно оседал на коже. Не принося освежающей прохлады, наполнял промозглой дрожью.
Улицы Кельна еще полнились людьми, хоть сейчас они уже и расходились по укрытиям, ожидая дождя, — в целом, спокойных, немного чопорных, живущих привычной жизнью. Поглощенные будничными делами, они даже казались немного счастливыми. Их мир наполнен привычными занятиями, дома всегда есть тепло, и все вроде бы спокойно — таким понимаешь счастье, когда становишься взрослым.
Она чувствовала, как выделяется в своем светлом пальто на фоне темно-серых, подвижных человеческих фигур. Минуя мать с любопытным сынком, ларек бакалейщика, уличных зевак, Элен ощущала себя не просто чужой, а совершенно чуждой этому городу и миру. Это ощущение обычно дарило странное спокойствие, но только не сейчас. Когда она покидала отель, оставляя ключ у распорядителя, человек в шляпе проводил ее взглядом и попросил на стойке телефон. Тогда Элен передумала уточнять у швейцара, как близко отсюда находится почтовое отделение.
Начало накрапывать, и она пожалела, что не выбрала плащ для своей вылазки. Плечи начали тяжелеть, темнея, впитывая влагу. Пришлось остановиться под вывеской заколоченного магазина, взойдя на пару ступеней, чтобы не промокнуть. Витрина была разбита — не такое редкое, но все же странное явление для чистого и ухоженного центра города, где особенно трудятся над сохранением фасада привычной жизни. Внутри виднелись опрокинутые силуэты манекенов размером с ребенка, сваленные в кучу в темном углу за нагромождением пыльных досок. Где теперь владелец? Жив ли он вообще? Людям, что поспешно сновали мимо, подгоняемые дождем, не было до этого дела. В этом ли мудрость толпы? Избегании всего, что тебя не касается? Сама Элен была такой же — если бы война не затронула ее семью, вряд ли она оказалась бы здесь. Манекены с потертыми лицами выглядывали из тьмы — лики побежденных, погребенных и забытых за стеной магазина, разоренного смертью, уткнули взгляды ей в спину.
Щелчок зажигалки, и первая затяжка освежила мысли, плавно возвращая в реальность. Алкоголь не работал так, как секс и сигареты — почему-то именно эта путеводная нить вновь и вновь приводила Элен в мир живых, будто у нее самой не осталось сил вводить себя в общество снова и снова.
Долго ждать не пришлось. Он приближался неспешно, опираясь на трость, и только теперь подошел так близко, чтобы она могла его рассмотреть. Дождь стучал по навесу; капли скользили по его плечам и скатывались по гладкой черноте плаща. Людвиг склонился, приподняв фуражку и приветствуя Элен.
— Позволите разделить ваше убежище?
Она кивнула. Дым затрепетал на алых губах, неспешно уплывая по влажному и плотному воздуху. Отправку телеграммы придется отложить.
Черная перчатка взялась за перила. Если шаги по ровной дороге давались ему без видимых усилий, то ступени доставляли больше неудобств. Элен выдержала паузу, давая ему перевести дух — он старательно не подавал признаков усталости, и в целом владел собой неплохо, раз парой дней назад умудрился еще и потанцевать с ней, а теперь был неразлучен с тростью.
— Вы следите за мной, герр Фальке?
— За всеми нами так или иначе приглядывают, фрау, — улыбнулся он, стоя с ней плечом к плечу и положив обе ладони на трость. — К сожалению — или счастью, — служба приучила меня обращать на новые лица особое внимание. Наконец-то мне представилась возможность поговорить с вами наедине.
Она промолчала. Сигарета у рта, плечи расслаблены — если это способ проверить ее, в чем Элен не сомневалась, нужно проявить первородное спокойствие. В сравнении с ним, ее совесть кристально чиста.
— Не буду скрывать, на церемонии вы заворожили меня. Прекрасная француженка, трофей из-за границы. Я выпил больше, чем следовало, и вел себя, как идиот. Прошу меня простить, но я и впрямь потерял голову. Даже пустился в пляс, несмотря на.. Обстоятельства.
Сама мысль о том, чтобы проявить к нему жалость, вызывала в ней недоумение. Он заслуживал большего наказания.
— Не стоит, все в порядке. Мне ни на минуту не показалось, что в повседневной жизни вам необходима трость.
— Всему виной мое упрямство. За минуты счастья я расплачиваюсь тяжелым восстановлением, но это незначительная цена. Не хотел, чтобы вы видели меня таким, ни на ужине, ни сейчас, но решил встретиться с этим страхом лицом к лицу.
— Разве стоит стыдиться травм, полученных в бою? Это лишь подтверждает ваш героизм. Как говорят, шрамы украшают.
— Нет, дело не в признании, — он смотрел куда-то в сторону, как и она. — Видите ли, дурная репутация идёт сильно впереди, и с такой ногой за нею не угнаться. Я не хотел, чтобы вы сторонились меня. Стоя с тростью, как старик, надеюсь, я теперь оказываю менее пугающее впечатление.
Элен немного помолчала, смакуя его уязвимость. Напоминая себе, что все это — игра, и все сказанное ими — ложь.
— Мне все еще обращаться к вам герр Вервольф, или стоит придерживаться правил приличия?
Он улыбнулся.
— Пусть это будет наш с вами особый язык.
Дождь перестал. Вдоль тротуара сбегал ручеек, по гладкой поверхности луж расходились круги от редких теперь уже капель.
— Ну что ж, — Людвиг вздохнул, осторожно сошел на пару ступеней и обернулся. — Раз нам довелось снова встретиться, позвольте сопровождать вас в прогулке по городу. Если у вас нет других планов, разумеется.
Элен курила, храня молчание и изучая его взглядом сверху вниз.
Он терпеливо ждал ответа. Наконец, она затушила сигарету о краешек перил.
— Отказать вам будет невежливо.
— Если бы вы отказали, — он подал ей ладонь, помогая сойти вниз, — мне всего лишь пришлось бы вас вразумить.
Элен взяла его под руку. Такое сопровождение было кстати — патрульным, что сновали по улицам, не приходило в голову задавать уточняющие вопросы. Стоило им увидеть его приближение, как они отдавали честь и почтительно отходили, освобождая путь, а то и предлагая машину. Он благодушно отказывал им жестом, не прерывая общения. Спросил, каковы ее первые впечатления о Кельне, и как она решилась на поездку. Элен отвечала коротко, не придавая особого значения деталям — ее легенда, в конце концов, была в большей степени правдива, за исключением нюансов из далекого прошлого, о которых сама она едва помнила.
— Вы так послушны, фрау Вернер. Однако, меня кое-что беспокоит, — он остановился посреди улицы и повернул к ней голову.
Она молча выдерживала его взгляд добрых шесть секунд.
— Ваши глаза, фрау… В них будто нет жизни.
Элен усмехнулась.
— Но вот же я, вполне живая, перед вами.
— Ваш муж успешен и признан государством, сами вы красивая и образованная женщина, но вы несчастны. Я прав?
Ему так хотелось ее разгадать? К чему этот фарс? У нее были все основания прекратить разговор и сменить тему, но Элен решила и тут противостоять ему.
— За исключением того, что идет война, герр Фальке, я чувствую себя во всех смыслах допустимо. Уже не говоря о том, что работы моего мужа, будь ему предоставлена база для проведения исследований, помогут не только армии — но, вероятно, продвинут науку о мозге для всего человечества. Сопровождать его и поддерживать — это мой долг перед всем миром.
— Верно. Да… Я был наслышан о стремлениях доктора Вернера уже очень давно. В основном, от Келлера. Если бы он не перестал каждый раз упоминать о вашем муже, мне бы в голову не пришло читать его работы, хоть мы и были опосредованно знакомы.
Это удивило ее. Он будто извинялся перед ней — за свою некомпетентность в некоторых областях, за свое малое влияние, за оккупацию, за войну, в конце концов. Не отрицал, признавая все неудобства, связанные с этим. Или ей хотелось, чтобы он думал именно так?
Он продолжил:
— Не отношу себя к людям, сведущим в физиологии и высокой медицине. Вот обсуждение человеческой природы мне гораздо ближе.
— Так вы философ, герр Фальке?
— Всего лишь человек. Хотите кофе?
Они оказались перед уютным кафе. Элен с удивлением осознала, что совершенно не следила за тем, каким путем вел ее Людвиг. Она помнила общую гамму серых и туманных улиц, но только не повороты и ориентиры. С ним, вместе с ощущением таящейся опасности, ее охватывало чувство необычного доверия — будто она дева, что голыми руками распахивает пасть огромного льва, зная, что тот не посмеет причинить ей боль. Элен чувствовала над ним необъяснимую власть.
Она смерила его взглядом и улыбнулась.
— У меня все равно не получится вам отказать.
Прямой и симметрично-угловатый, он сидел напротив, чуть склонившись вперед. Замерев, изучал ее, наблюдал за ее движениями.
— Вы очень красивы.
Элен коснулась блюдца и поднесла чашку к губам в лучших традициях чаепитий высшего света.
— Мне лестно это слышать. Но, признаюсь, мне не по себе от вашего пронизывающего внимания.
— Я бы хотел смотреть на вас вечно.
— Боюсь, что это эксклюзивное право моего мужа.
— Вы не устаете напоминать мне об этом.
Она наклонила голову, ощущая в руке этот невидимый поводок.
— Я хочу вразумить вас, герр Фальке. Может, я беспокоюсь о сохранности вашей души.
— О, если этот вопрос и возникал на небе, то он совершенно однозначно решен, — сказал он с усмешкой обреченного. — Перед тем, как мою душу поволокут в преисподню, я хочу вдоволь насмотреться на вас.
— Если вы всерьез ожидаете темные силы, не хотела бы я, чтобы и мою душу прихватили вместе с вашей.
