– Чудовищно, – ахнула Циглер, стараясь избегать образов кровавой бойни, что рисовало ей воображение.
Элен «ненарочно» провела ножом по тарелке, представляя, что прорезает его поганую глотку.
– Вы действовали наверняка. Неужели ни один из террористов не был схвачен в плен?
– Разумное предположение, – кивнул Людвиг. – Мы ожидали, что нам удастся не просто предотвратить очередной подрыв, но и заманить их лидера в ловушку, вынудив их сдаться и не допуская прямого конфликта.
Глядя на растерзанные куски в тарелке, Элен усилием вынырнула из своей неизбывной ненависти, чтобы не выказать излишнюю степень интереса – и подняла взгляд. Чуть приподнятые брови, чуть склоненная голова.
– И что же пошло не так?
– Их связной оказался слишком осторожен. Иногда шестое чувство подсказывает нам, что делать, чтобы остаться в живых. Во время атаки они дали звериный отпор, а их лидера не оказалось вместе с ними, хотя наши данные говорили об обратном. Верно, сам ангел-хранитель отвел от него беду.
У Элен екнуло сердце. Тео сбежал. Он должен быть жив. Она все еще может его увидеть…
– То есть, где-то по улицам до сих пор ходит опасный террорист, – буркнула Цигель, явно уязвленная в раз упавшим уровнем своей гражданской безопасности.
– Признаю, я не горжусь этой операцией. До сих пор нам удавалось действовать тихо и хирургически-точно, без лишней огласки, а теперь я вынужден совсем уйти со сцены. Поэтому мне неудобно говорить об этом, как о подвиге.
– И все же: враги обезврежены, покушение не состоялось. Разве вам не льстит заслуженный триумф?
Он усмехнулся.
– Смысл истинного профессионализма – не в признании, и не в минутной славе. О действительно удачных операциях широкая общественность обычно даже не догадывается. Сопротивление старается действовать так же, но им катастрофически не хватает ресурсов – хоть так мы можем заставить их поумерить амбиции и жертвовать собой ради призрачного успеха. Это отчаявшиеся, уставшие люди, готовые на все. В этом их сила, и в этом же – их слабость. Поэтому, поимка Янковского – дело времени.
Как же давно она не слышала этой фамилии – своей настоящей фамилии.
– У вас железная выдержка, – Элен отвернулась и с улыбкой достала сигарету.
– И такая же крепкая хватка, – Келлер, другой военный, хлопнул Людвига по плечу, воодушевляя всех за столом. – Будьте уверены, если он взялся, то доведет дело до конца. Этим ублюдкам не сдобровать! За Фальке! За безопасную Германию!
– За Фальке! – поддержали остальные.
– Но хватит обо мне. Вот вы, Эдмунд, сулите миру немалые открытия.
Разговор перешел в область нейрохирургии. Элен слушала – кажется, в десятый раз, с тех пор, как Эдмунд тренировался излагать свою концепцию в соседней комнате. Мир медицины был ей не настолько знаком, другим женщинам тоже было интереснее окунуться в привычные сплетни.
– …Это также можно понять по движению зрачка, но пока что все это – просто гипотеза, – заключил Эдмунд.
– Продолжай развивать эту идею, – поддержал Йенс Циглер. – Зная тебя, уверен, что ты стоишь на границе чего-то совершенно особенного.
– Если мои догадки верны, то это исследование продвинет все существующие науки о человеческом мозге, – его собственные зрачки расширились от восторга. – А если в будущем станет возможно измерять импульсы при помощи чувствительных датчиков… Только представьте. Тогда можно будет отобразить работу органов, которую невозможно увидеть без хирургического вмешательства.
– Эдмунд, иногда начинает кажется, что вы еще и одержимый мечтатель, – с ласковой улыбкой сказал Келлер.
– Таких безумцев впоследствии называют гениями, – тихо заметил Фальке, не отрывая руки от подбородка.
К этому моменту уже подали второе. Подняв приборы, Людвиг как ни в чем не бывало взялся за еду, перед этим обратившись ко всем за столом, но взглянув на Элен:
– Приятного аппетита.
Эдмунд тоже повернулся к ней с улыбкой и только теперь отпустил ее руку. Кивнув мужу, она снова взглянула на Фальке.
Людвиг добавил, как бы между делом:
– Возвращаясь к фрау Рифеншталь. «Триумф воли» все еще нравится мне больше «Олимпии». Технический прорыв, совершенный в процессе производства, все эти подъемные краны, общий масштаб… Поражают воображение.
– Не удивительно, что вам понравилось. «Триумф» пришелся по душе самому фюреру.
– Это заказ, исполненный с любовью и мастерством.
– Безусловно, герр Фальке.
– В следующий раз, когда у вас будет свободное время, я приглашу вас в кино.
Элен вежливо улыбнулась. Эдмунд был слишком увлечен продолжением дискуссии с Келлером, чтобы заметить, но даже если бы заметил, скорее, поощрил бы ее новые знакомства.
Людвиг улыбнулся тоже.
Это показалось бы ей не таким пугающим, если бы Элен не покидало странное ощущение. Ей казалось, что пока ей не удалось узнать о нем ничего ценного или хотя бы нового, он, в свою очередь, уже успел узнать совершенно все о ней: по неизвестным секретным документам, хроникам, французским университетским записям и собственным наблюдениям. Да и что, при его связях в разведке, могло бы ему помешать?
«Просто продолжай играть Элен».
– Лили, ты слышала? Герр Келлер любезно предложил воспользоваться их научным корпусом для моих экспериментов.
Эдмунд коснулся плеча жены, не в силах скрыть восторг. Элен повернулась к нему, кивая и остальным его собеседникам. Келлер подтвердил сказанное:
– Там замечательный персонал, а главный научный сотрудник – мой хороший знакомый. Думаю, вы быстро найдете общий язык. Он будет только рад оказать услугу видному отечественному исследователю.
– Как чудесно, милый, – Элен накрыла руку мужа своей и подарила Келлеру одну из своих лучших улыбок. – Мы очень признательны вам.
– Не стоит, дорогая, – тот отвел взгляд, едва не покраснев, чем заставил свою спутницу изогнуть бровь в недоумении.
– Что ж, раз так, придется нам все же задержаться в Кёльне, – заключила Элен.
Людвиг кивнул – не то своим мыслям, не то в ответ на ее фразу. Совершенно непонятный, но именно этим – интригующий и завораживающий, сейчас он казался… Довольным.
Она все еще не представляла, что могла от него ожидать, и от этого было не по себе. Будто идешь сквозь совершенно темную комнату на ощупь, рука об руку с удушающим, захватывающим чувством опасности.
Теперь ее разъедало любопытство.
III. Конец света
Его ладонь легла на шею.
Она ничего о нем не знала, но чувствовала лучше, чем кого бы то ни было; ощущала своей кожей, как ему нравится держать ее в руках и жадным дыханием вбирать в себя ее запах.
Холодные пальцы сдавили горло, едва оставляя воздух, но позволяя остаться в живых. Она старалась унять бешеный, оглушительный стук сердца, но была не в силах контролировать даже это – и на ее глаза наворачивались слезы.
Слезы неправильного, безумного, безудержного восторга.
***
Она села на кровати, проснувшись – будто вынырнула из-под воды.
Вокруг было тихо. Безопасно, как и перед их с Эдмундом отходом ко сну. Он лежал рядом, повернувшись спиной, почти с головой накрытый одеялом. Ее сердце грохотало, как ей казалось, слишком громко. Удивительно, что он не проснулся.
Нашарив халат, Элен встала с постели, закинула сигареты в карман и вышла на балкон.
Стоило шагнуть за порог, и воздух окатил ее леденящей ночной прохладой. Устроившись с ногами в плетеном кресле, Элен куталась в халат и всматривалась в бледное небо наступающего утра. Фонари еще не погасли. В эти минуты Кельн казался таким тихим – и все равно ему было далеко до той непроницаемой тишины, что бывает за городом. Париж доказал, что большим городам не до сна.
Она подпалила сигарету и затянулась, ощущая, как дым набирается в легкие – и выпустила его долгим, протяжным выдохом. Тепло начало разливаться по телу, защищая от холода. Страх, таящийся глубоко внутри, тоже отступил.
Ненавистный Людвиг Фальке просочился даже в ее сны, и с этим следовало что-то делать.
Он выступал безликим актором. Во сне редко видишь лица во всей полноте и детальной точности, но и без этого понимаешь, кто есть кто в происходящей сцене. У Элен там не было конкретной роли – там Элен вообще не существовало как таковой. Была только Дита – ведомый подросток, напуганная до одури, не знающая ни слова по-немецки, и Фальке, терпеливо задающий ей вопрос за вопросом, прежде чем своими руками отправит на тот свет.
Безликий мучитель. Закономерный образ, который сложился после всех рассказов и слухов о нем. Кому в голову пришло бы проверять их на достоверность?
Она заставила себя думать о хорошем, и короткие сценки из детства, затмевая боль и ужасы, замелькали перед внутренним взором. Их было много: прыжки в реку с высокого уступа, походы в лес, прохладное раннее утро во фламандской деревеньке и темные уютные вечера в доме, пропахшем табаком. Тетя Мия курит у окна, читая книгу за книгой, и как бы Тео ни шмыгал носом, протестуя против «дымоходной вони», терпкий дым стал для Диты атрибутом спокойствия и безопасности.
Элен курила, представляя, как Тадеуш изменился за все эти минувшие годы. В последний раз они виделись перед ее выпуском из колледжа – сколько труда он приложил, чтобы вытащить ее из деревенской тишины и перевезти в пригород загадочного, необъятного и подвижного Парижа. Там же, передав ее на попечение Жака, своего проверенного друга, оставил готовиться к поступлению в университет. Взял с нее обещание, что она закончит учебу – и исчез.
Он много работал, постоянно учился новому и никогда не позволял себе слезы. Больше молчал, стойко переносил тяготы и все, что бы ни случалось с ними. Он остался таким же? Под каким именем его знают соратники, соседи, случайные знакомые? Каким они видят его изо дня в день? Таким же, каким знает и помнит его она?
Тетя Мия говорила, как он с каждым годом все больше похож на отца, и горько вздыхала.
Элен плохо помнила их отца. Ослепительное пламя выжгло его лицо из ее воспоминаний, как и лицо мамы, как и их младшего брата, совсем младенца. Тео помнил их отчетливо, а она – по его рассказам и собственным рваным осколкам воспоминаний. Как мама звала их обедать, а папа на праздник принес с рынка ярко-алые леденцы.
Щелк. Свист. Взрыв.
Уличные фонари гасли один за другим, ненадолго прячась в сумерках перед восходом. Солнечный свет карабкался по домам и потихоньку вылезал из-за высоких стен, цеплялся за крыши домов, проникая в щели плотно зашторенных окон.
Она была жива благодаря Тео. И сделает все, чтобы помочь ему, отведет от него преследователя, а потом – не важно. Если придется, сама выстрелит себе в висок.
***
Серый воздух было сложно вдыхать. Пропитанный влагой, он словно оседал на коже. Не принося освежающей прохлады, наполнял промозглой дрожью.
Улицы Кельна еще полнились людьми, хоть сейчас они уже и расходились по укрытиям, ожидая дождя, – в целом, спокойных, немного чопорных, живущих привычной жизнью. Поглощенные будничными делами, они даже казались немного счастливыми. Их мир наполнен привычными занятиями, дома всегда есть тепло, и все вроде бы спокойно – таким понимаешь счастье, когда становишься взрослым.
Она чувствовала, как выделяется в своем светлом пальто на фоне темно-серых, подвижных человеческих фигур. Минуя мать с любопытным сынком, ларек бакалейщика, уличных зевак, Элен ощущала себя не просто чужой, а совершенно чуждой этому городу и миру. Это ощущение обычно дарило странное спокойствие, но только не сейчас. Когда она покидала отель, оставляя ключ у распорядителя, человек в шляпе проводил ее взглядом и попросил на стойке телефон. Тогда Элен передумала уточнять у швейцара, как близко отсюда находится почтовое отделение.
Начало накрапывать, и она пожалела, что не выбрала плащ для своей вылазки. Плечи начали тяжелеть, темнея, впитывая влагу. Пришлось остановиться под вывеской заколоченного магазина, взойдя на пару ступеней, чтобы не промокнуть. Витрина была разбита – не такое редкое, но все же странное явление для чистого и ухоженного центра города, где особенно трудятся над сохранением фасада привычной жизни. Внутри виднелись опрокинутые силуэты манекенов размером с ребенка, сваленные в кучу в темном углу за нагромождением пыльных досок. Где теперь владелец? Жив ли он вообще? Людям, что поспешно сновали мимо, подгоняемые дождем, не было до этого дела. В этом ли мудрость толпы? Избегании всего, что тебя не касается? Сама Элен была такой же – если бы война не затронула ее семью, вряд ли она оказалась бы здесь. Манекены с потертыми лицами выглядывали из тьмы – лики побежденных, погребенных и забытых за стеной магазина, разоренного смертью, уткнули взгляды ей в спину.
Щелчок зажигалки, и первая затяжка освежила мысли, плавно возвращая в реальность. Алкоголь не работал так, как секс и сигареты – почему-то именно эта путеводная нить вновь и вновь приводила Элен в мир живых, будто у нее самой не осталось сил вводить себя в общество снова и снова.
Долго ждать не пришлось. Он приближался неспешно, опираясь на трость, и только теперь подошел так близко, чтобы она могла его рассмотреть. Дождь стучал по навесу; капли скользили по его плечам и скатывались по гладкой черноте плаща. Людвиг склонился, приподняв фуражку и приветствуя Элен.
– Позволите разделить ваше убежище?
Она кивнула. Дым затрепетал на алых губах, неспешно уплывая по влажному и плотному воздуху. Отправку телеграммы придется отложить.
Черная перчатка взялась за перила. Если шаги по ровной дороге давались ему без видимых усилий, то ступени доставляли больше неудобств. Элен выдержала паузу, давая ему перевести дух – он старательно не подавал признаков усталости, и в целом владел собой неплохо, раз парой дней назад умудрился еще и потанцевать с ней, а теперь был неразлучен с тростью.
– Вы следите за мной, герр Фальке?
– За всеми нами так или иначе приглядывают, фрау, – улыбнулся он, стоя с ней плечом к плечу и положив обе ладони на трость. – К сожалению – или счастью, – служба приучила меня обращать на новые лица особое внимание.
Она промолчала. Сигарета у рта, плечи расслаблены – если это способ проверить ее, в чем Элен не сомневалась, нужно проявить первородное спокойствие. В сравнении с ним, ее совесть кристально чиста.
– Наконец-то мне представилась возможность поговорить с вами наедине. Не буду скрывать, на церемонии вы заворожили меня. Прекрасная француженка, трофей из-за границы. Я выпил больше, чем следовало, и вел себя, как идиот. Прошу меня простить, но я и впрямь потерял голову. Даже пустился в пляс, несмотря на.. Обстоятельства.
Сама мысль о том, чтобы проявить к нему жалость, вызывала в ней недоумение. Он заслуживал большего наказания.
– Не стоит, все в порядке. Мне ни на минуту не показалось, что в повседневной жизни вам необходима трость.
– Всему виной моя настойчивость. За минуты счастья я расплачиваюсь тяжелым восстановлением, но это незначительная цена. Не хотел, чтобы вы видели меня таким, ни на ужине, ни сейчас, но решил встретиться с этим страхом лицом к лицу.
– Разве стоит стыдиться травм, полученных в бою? Это лишь подтверждает ваш героизм. Как говорят, шрамы украшают.
– Нет, дело не в признании, – он смотрел куда-то в сторону, как и она. – Видите ли, дурная репутация идёт сильно впереди, и с такой ногой за нею не угнаться. Я не хотел, чтобы вы сторонились меня. Стоя с тростью, как старик, надеюсь, я теперь оказываю менее пугающее впечатление.
Элен немного помолчала, смакуя его уязвимость. Напоминая себе, что все это – игра, и все сказанное ими – ложь.
– Мне все еще обращаться к вам герр Вервольф, или стоит придерживаться правил приличия?
Он улыбнулся.
– Пусть это будет наш с вами особый язык.
Дождь перестал. Вдоль тротуара сбегал ручеек, по гладкой поверхности луж расходились круги от редких теперь уже капель.
– Ну что ж, – Людвиг вздохнул, сошел на пару ступеней и обернулся. – Раз нам довелось снова встретиться, позвольте сопровождать вас в прогулке по городу. Если у вас нет других планов, разумеется.
Элен курила, храня молчание и изучая его взглядом сверху вниз.
Он терпеливо ждал ответа, опираясь на трость. Наконец, она затушила сигарету о краешек перил.
– Отказать вам будет невежливо.
– Если бы вы отказали, – он подал ей ладонь, помогая сойти вниз, – мне всего лишь пришлось бы вас вразумить.
Элен взяла его под руку. Такое сопровождение было кстати – патрульным, что сновали по улицам, не приходило в голову задавать уточняющие вопросы. Стоило им увидеть его приближение, как они отдавали честь и почтительно отходили, освобождая путь, а то и предлагая машину. Он благодушно отказывал им жестом, не прерывая общения. Спросил, каковы ее первые впечатления о Кельне, и как она решилась на поездку. Элен отвечала коротко, не придавая особого значения деталям – ее легенда, в конце концов, была в большей степени правдива, за исключением нюансов из далекого прошлого, о которых сама она едва помнила.
