Читать «Пути океана: голос бури» — Алекса Райт онлайн
Страница 8 из 12
Витал кивнул на рыжего, что вжал голову в плечи.
К слову, тот бочком было двинулся в тени, но тотчас взвыл: локоть его уже стискивала лапища Джу.
— Этот человек, как и все мы, присягнул вольному народу Лавразской Акватории и Пиратскому Кодексу. Но это не остановило его от нарушения данных клятв. А дав присягу, посмел посягнуть на имущество своего брата. На мое имущество. Он украл мои чертежи. Мы с вами в отличие от него, — люди чести, соблюдаем Пиратский Кодекс, и слово наше чего-то да стоит. За содеянное ему полагается килевание, и я беру на себя ответственность за приведение приговора в исполнение. С небольшой оговоркой. Ну так что, Ален, выполняй?
— Да Бездной! Нет, всеми безднами клянусь, я не брал! То был не я!
Отчаянные вопли рыжего и окончательная утрата достоинства огорчали. Фаусто сокрушенно покачал головой.
На ночном побережье стихли все звуки, кроме шипения волн да крика козодоя. Сотни факелов блестели в дрожащих от напряжения глазах.
Видимо, усердная работа ума Алена сделала свое дело, и, двумя руками вцепившись в саблю капитана, при гробовом молчании команды, бедняга бросился на безоружного чужака. Вопли его сорвались на фальцет.
Острый клинок тускло бликовал в ночном воздухе. Град ударов и уколов сыпался на вора, и тот только и мог, что закрывать руками голову.
— Давай же, Ален, иначе бушприт ждет! — подначивал капитан.
Матрос так старался, что устал. Фаусто же только скрипел зубами и сверкал глазами на Витала.
Шокированные моряки не знали, что и думать. Преступник был цел и невредим.
— Он, наверное, плохо старается, да, братцы?
Витал вырвал из дрожащих рук матроса саблю. Рыжий встал как можно устойчивее…
В бою каждый занят своим делом. Фигуры фехтования имеют свои порядки, структуру и высокую гармонию пластики тела. Особенно хорошо такое видно в учебных боях, где очередность атаки и защиты беспрекословна и выверена.
В мятущемся свете дымных факелов на ночном берегу, когда один безоружен, а другой ослепительно оскален, и сабля в твердой руке не видна в темноте, слышится только свист рассекаемого воздуха. И ахи в молчаливой толпе моряков.
И это уже не битва, а бойня.
Под бешеным натиском капитана пират перестал орать, старался повернуться спиной и тяжко дышал. Зрители же все дивились, как так одежда на нем еще не разорвана в клочья, да и сам он жив-здоров?
Наконец устал и Витал. Шокирующая жестокость так и толкала Фаусто стечь прямо на землю. И потому он подпер плечом вросшую в побережье глыбу. Жар пляшущих факелов дышал на него колючими пустынными суховеями Великого Акифа. С самого своего бегства он почти ничего и не помнил, кроме обжигающего раскаленным маслом позора, ярких кафтанов, сладости терпких масел. И десятков бесчеловечных экспериментов. Они всегда хотя бы на шаг приближали Орден Науки к величию. Но какой ценой… Вот и сейчас, как и много лет назад, из его глаз на экзекуцию смотрел заикающийся от ужаса мальчишка с противным пушком на подбородке. Но тогда он сжег дорого расшитый фамильный халат и сбежал. Сейчас же глаза его щипало, и ногти стиснутых кулаков впивались в ладони. Но внутри поднимался трепет перед созерцанием кошмарного в своей непостижимости замысла. Ведь в отличие от Родины, здесь и сейчас не было любования изысканностью садизма. Только выверенные короткие движения. Только взвешенные, словно тончайший яд, слова…
Потрясенный Фаусто потирал подбородок. Может, в юности ему и довелось повидать множество чудес со времен членства в Ордене Науки… Но увидеть подобное вдали от песков Великого Акифа он никак не ожидал…
Вцепившись в ворот измученного пирата, Витал предъявил его морякам и закричал:
— Я — ваш капитан, и я отвечаю за вас! Раньше я держал ответ перед Гильдией Мореходов, но ее больше нет! Теперь я отвечаю за ваши жизни перед вами, перед вашими женами, перед вашими семьями и близкими! Времена бушлатов кончены! Отныне моя бригада носит черный цвет свободы вместо прошлых гильдейских цветов!
Глухая сила его голоса рвалась наружу и перекрывала звуки прибоя.
— Этот бедолага только что показал, на что способны наши новые камзолы. С сего момента каждый пират бригады под флагами Венсана носит такие!
Проштрафившийся еле стоял на ногах. Витал встряхнул его и тихо проговорил:
— Больше не кради у своих. Это подло. Запомни сегодняшнюю ночь – это ночь твоего второго рождения. Наполни смыслом свою новую жизнь, как когда-то сделал это и я.
И устало толкнул его в толпу моряков.
— Извольте убедиться воочию, как хороша наша новая броня!
Команда не знала, что и думать. К горлу Фаусто подступил ком. Витал ведь мог просто убить вора, но вместо этого великодушно употребил его на пользу всем…
И да, сшитое из неведомого материала черное одеяние выглядело жутко и непривычно безобразно, но после устроенного побоища ни дыр, ни проколов, ни мелких порезов на себе не имело.
Кто-то неуверенно сказал «ура», и его подхватили утонувшие в ночи голоса.
Только Витал и Фаусто знали, на какие чудеса при правильной выделке оказались способны кожи ската и арапаймы вместе с чешуей, усиленные легкой костью и тончайшими пластинками обсидиана…
***
Фаусто показалось, что за несколько минут в лазарете он весь провонялся едкими мазями.
Злость на бывшего вора, который не мигая, смотрел в стену, положив голову на смуглые руки, исполосованные сине-фиолетовыми кровоподтеками, практически испарилась. Его мокрые от пота рыжие волосенки распластались на мятой подушке. Подрагивающий кулак едва сжимал простынь, и в полумраке тени от складок отчего-то казались корнями неведомого дерева. Вид у крысеныша был самым жалким…
Вроде же пройди этот тип килевание по местным законам, сейчас бы от него и вовсе мало что осталось, но точно ли стоило подвергать его такой изощренной экзекуции? Или же все правильно? Отчего тогда так тошно?
Куча мыслей роилась в голове, пока он не вошел в грот, где в тишине звучал лишь мерный звон капель и расходился мелодичным эхом.
— Витал? Ты тут?
Капитан стоял над столом, на котором был разложен кожаный камзол, и при свете колеблющихся свечей придирчиво рассматривал невидимый скол костяного шипа под наплечником снятым, с подопытного. При появлении квартирмейстера Витал даже не повернул головы.
— Знаешь, кажется я начинаю тебя бояться, капитан, — бесцветно проговорил Фаусто. – Ты же не был таким…
— Какая досада, — пробормотал Витал, разглядывая швы на просвет. — Я ожидал от тебя глубины искреннего безразличия. Так. Ну огнестрел материал точно не выдержит. Однако в ближнем бою шкура что надо, и таким образом в экипаже Дафна была последней, кто из наших получил ранение в рукопашной…
Фаусто подошел и еще раз удостоверился, что повреждений на новой экипировке и правда не оказалось.
— Ты всегда был самым башковитым из всех, кого я знаю. Но тебе не кажется, что перегибаешь палку?
Витал отошел от стола, устало рухнул в скрипучее кресло. Пальцы пробежались по стали нового мушкета. Он внимательно изучал каждую гравировку и узор на оружии. Свечи бликовали, и металл переливался таинственным блеском. В глубоких тенях мушкет, с его длинным стволом и массивным прикладом, виделся сейчас Фаусто продолжением самого Витала. Не просто оружие; символ достижений его капитана, пройденных испытаний и – новым, откровенно пугающим, вызовом.
– Башковитый, говоришь? – В усмешке Витала блеснул оскал. – Нет, правда. Будь я «башковитый», мы оказались бы здесь? Изгоями Гильдии, да в розыске… Фаусто, а теперь послушай. Ты видел этих людей? Там, на верфи. На базаре. В «Пыльном Весле», в мастерских… Можешь забыть былое гильдейское братство и братские обязательства. Мы все здесь – не друзья…
– …а конкуренты?
– Угу. Каждый – сам за себя и за собственную палубу. И Кодекс писан прежде всего для того, чтобы эти люди, – а теперь и мы, – не перегрызли друг другу глотки за грош.
Сизый дым расползался по кабинету и застывал слоистыми нитями.
– Я понял. Это побоище устроено не просто, чтобы испытать экипировку. Это спектакль, так ведь? Заявление о намерениях?..
Капитан не отвечал и лишь всматривался в темное небо в проеме потолка. Но квартирмейстер не унимался:
– И ты рассчитываешь на широкую огласку… А ведь как пить дать - его товарищи теперь по кабакам пустят слухи об увиденном.
–... Сам видишь, как у них все заведено – звериные же законы. А я вроде бы как и от присяги не отклонился, и человека не убил. Не знаю, поймут ли такой мой ход…
Фаусто кивнул.
— Ты прав. Нам придется принимать новые правила игры, Витал. — Только сейчас квартирмейстер заметил, как в мочке капитана тускло мерцала новая серьга в виде небольшой жемчужины. — Что это у тебя в ухе? Никогда не замечал за тобой склонности к таким вычурным цацкам. Вот уж теперь точно - вылитый пиратский король... или как там они называются?..
Было нечто в единственном взгляде Витала такое, что вдруг заставило Фаусто замолкнуть.
— Это память.
— О ком?
Ответа не последовало.
— Что ж. У меня есть предположение, но я избавлю тебя от дальнейших расспросов.
— Премного благодарен. А теперь, Фаусто, давай на покой, будь так добр. Завтра у нас намечается кое-что интересное…
Первый рейд
Тугой ветер свистел в ушах и обдавал запахом соли со слабыми нотками кофе.
Согласно копии накладной, что наводчик наспех передал Виталу, судно, груженное кофейным зерном, обещало неплохой навар и добычей служило легкой. То что надо для новичков. При этом – какая удача! – корабли сопровождения вооружены не были.
За наводкой последовали понимающая улыбка, панибратский хлопок по плечу и снисходительное «дело плевое, братан, втянешься».
Риски потерпеть фиаско на первой же вылазке казались ничтожными даже для команды первоходов «Крылатого Марлина».
Сердце бешено колотилось. Ничто не бывает простым, когда дело касается жизни и смерти. Но все сомнения захлебнулись в нарастающей темной ярости, рожденной из боли предательства и несправедливости, которые он пережил.
Выбора не было. Гильдия лишила его и его людей всего — чести, дома, будущего. Она едва не отняла у него жизнь. И теперь единственный путь к выживанию лежал через бездну насилия и крови. Новой реальности по злой иронии было подчинено все, чего он достиг в изобретательстве и мореходстве. То, от чего он так старательно уходил в забытье после Бравелина, снова обретало плоть и воплощалось вновь. С одной лишь разницей. Теперь мятежником и предателем считался он сам. И этом новом статусе предстояло принять первое боевое крещение.
Витал туго затянул черную ленту на собранных сзади волосах и до боли сжал мушкетон, закрепленный на поясе.
Пора.
…На торговом судне «Дельфина» прямо по курсу уже явно поняли что к чему, но белого флага не вывесили. Надеялись уйти или… готовились отражать нападение.
Строевая колонна «Крылатого Марлина» шла на всех парусах, и узел за узлом неминуемо настигала добычу. Судя по просадке по самую ватерлинию, трюмы «Дельфины» были забиты до отказа.
Витал уже знал, как «Крылатый», теперь легкий, быстрый, будет ломать линию построения то бакштагом, то оверштагом, то снова бакштагом; знал, как заиграют орудия нижнего борта «Фурии»; знал, как «Лентяй» будет идти борт-в-борт, внаглую повторять цепочки уворотов, изматывать вражеского штурмана.
Затем последует расстрел оснастки, и вот уже тогда, на сниженной маневренности, он и приступит к абордажу.
Казалось, бы он все просчитал, но отчего-то во рту пересохло.
— Абордажные крюки приготовить!
— Да, капитан!
Вокруг тяжело забегали и загромыхали. Самбуки, затейливые лестницы для преодоления абордажных сетей, уже подпирали борта каждого из четырех кораблей, готовые взмыть с палуб в сторону противника.
Парочка юнг была тут как тут. И каждое их телодвижение выражало вящий энтузиазм.
Особенно когда согнутая в три погибели Дафна пыталась приподнять над палубой тяжеленный крюк.
— Даже не думайте! — Виталу было решительно некогда вступать в разъяснительные беседы.
— А чо нет-то?!..
— Вы оба! Оставаться на палубе «Крылатого»! Прикрываете с борта! Я кому сказал?!
Возразить они не посмели — дисциплину теперь нарушать не решался никто — но нытье и переругивания все же стихли в плохо скрытом недовольстве.
Отчаянный вопль Лукаса, громкий стук стали по древесине, виноватая рожица Дафны – и капитан закатил глаза. Это действительно ему не мерещится, и Мармышка только что уронила абордажный крюк товарищу на ногу? Он со вздохом проводил взглядом хромающего и стонущего Лукаса, которого с виноватым видом вела под плечо Дафна.
Скверный знак. Бой еще не начат, а уже есть пострадавшие…
С широко расставленными на поручне руками Витал хмурил брови и вглядывался то в рябое небо, то в белеющий кильватер перед ним.
Глаза болели от напряжения, и странная, незнакомая, глухая злоба поднималась, готовая вот-вот переполнить до краев.
Повинуясь чести мундира, он оставил право сдать судно без боя. Да только вражеский капитан, видать, решил полагать себя бессмертным.
Что же, выбор сделан.
В последний раз Витал поднял глаза на черный флаг с белыми саблями в виде буквы «V» у себя над головой и облизнул пересохший рот.
— Расчехляй!
И все невысказанные вопросы и сомнения растворились в пороховой завесе.
***
Витал не помнил, как оказался в самой гуще.
Холодная злоба. Обжигающий ноздри порох. Медный привкус во рту. Снова лицом к лицу с самыми отвратительными кошмарами со времен Бравелина.
Мир сузился до проблесков — звон клинков, мокрое чавканье ударов, вспышки пистолетов и мутные лучи солнца в зияющих дырах парусов…
Мушкетон в его руках стрелял словно сам по себе. Сабля разила, пробивая плоть. Разум холодно отмечал позиции своих людей, считал заряды, выбирал цели.
Звуки доходили словно издалека — приглушённые и ломаные. Лязг стали. Хрип умирающих. Треск деревянной щепы под сапогами.
…и проклятые гербы на туско бликующих латах Лиги Доблести. Наемники, в полной боевой готовности появились по чьей-то команде невесть откуда прямо тогда, когда, казалось бы все уже было решено и верхняя палуба «Дельфины» уже была почти зачищена.
Воодушевленные сработавшей ловушкой оставшиеся бывшие согильдийцы с корабля противника вопили от злорадства и с оскаленными лицами тоже неслись в бой.
Знал ли наводчик об армейцах на борту? Наверняка.