Григорий Володин "Возрождение Феникса. Том 1"

Позвенев ключами, он открывает замок витрины и поднимает стеклянную крышку.

Мое внимание сразу привлекает черная трость с белым навершием в форме парящего орла. Беру это произведение искусства в руки. Поверхность трости гладкая. Взвешиваю товара на ладони. Правда, идеальный баланс.

– Отличный выбор, господин, – улыбается продавец. – Трость предназначена для постоянного использования. Резьба по дереву. Материал эбен. Навершие выполнено в виде парящего Феникса, птица вырезана из слоновой кости, рукоять эргономична, удобно помещается в ладони.

Я хмурюсь. Феникс – птица, безусловно, хорошая. Но эбен и слоновая кость – дорогие материалы. Трость будет стоить не меньше трех тысяч рублей, на эту сумму можно купить бюджетный автомобиль. С нынешним достатком незачем позволять себе такую роскошь. Тем более, что больше недели с тростью я не прохожу. Просто не могу себе позволить даже столь короткое время выглядеть никчемным инвалидом.

– Прекрасно, но мне не подходит.

Откладываю «феникса» обратно на бархатное ложе. Продавец разочарованно опускает плечи. Усмехаюсь – поди уже выбрал жаркую страну, куда сгонять на отдых. Я выбираю трость попроще и поднимаю взгляд на продавца:

– Эту.

– Материал: кедр плюс берёза, трость комбинирована, – да он едва не плачет. – Навершие без резьбы, стеклопластик. Всего шестьдесят рублей.

– Возьмите, – Елизавета протягивает кредитку. Усмехаюсь. Давненько мне женщины ничего не покупали.

Уже на улице я выбрасываю костыль в мусорную корзину у лестницы.

– Сынок, ты уверен? – волнуется мама. – С тростью сложнее ходить, чем с канадкой.

– Не беспокойся. Просто нужно иметь сильные руки, – открываю дверь машины и пропускаю даму. – У меня их целых две.

Захлопнув за мамой дверь, я ощущаю первый результат моего внешнего преображения. Девочки-подростки в цветных кофтах и коротких джинсовых юбках остановились и игриво заулыбались мне. Отвечаю куртуазным кивком и, больше не обращая внимания на прелестниц, обхожу машину, чтобы сесть с другой стороны.

– Теперь можно и к Свиридовым, – задаю направление нашем водителю.

– Сень, ты чего удумал? – бросает Тимофей взгляд через плечо на мою обнову из кедра и березы. – Зачем это?

– «В человеке должно быть все прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и палка, с которой он таскается», – перефразирую я аборигена-классика.

Покачав головой, Тимофей выруливает на дорогу. Мама ничего не говорит, лишь смотрит на меня беспокойно.

Проходит еще пятнадцать минут, и мы добираемся до усадьбы Свиридовых. Елизавета надевает хладнокровную маску, только все равно не удерживается от пары завистливых взглядов. Наш дом не уступает в величине и красоте фасада, но людей для обслуживания поместья у наших оппонентов больше в разы. Тут и садовник, и охрана, и снующие между строениями слуги. Что же, логично, этот род не проиграл в войне с Выборгскими почти всё свое состояние.

Тимофей, как слуга, остается у машины. Миловидная служанка провожает нас с Елизаветой до дверей кабинета.

– Вам сюда, Ваше Благородие, – девушка обращается к матери, как к старшей гостье, бросив быстрый взгляд на меня. Успеваю перехватить его и легкой улыбкой задержать на себе внимание. Служанка краснеет и отступает в сторону.

– Позволь мне первому войти, мама, – не дожидаясь ответа, я толкаю ажурную, в вычурных врезках дверь. Первым, что увидят собравшиеся внутри, будут моя трость и хромающая нога. Пускай исправник и доктор лицезрят, кого обвиняют в избиении здорового лба.

В кабинете я оглядываю пятерых мужчин. Во главе дубового стола откинулся в кресле, должно быть, сам Анатолий Свиридов, насупленный господин за сорок. В руках Анатолия незажженная трубка, подле руки графин с водой. За приставным столом сидят доктор Николай Амосов и исправник Юрий Давыдычев. Обоих я узнал, так как Арсений их видел не единожды. Ну а на диванчике у стены уселся уже лично мой знакомец, а рядом с ним – наследник рода Павел. Последнему лет девятнадцать-двадцать, вид у наследника какой-то кровожадно-азартный. Виктору уже исцелили и нос, и руку. Его розовое лицо пышет здоровьем, а глаза горят злым весельем.

Во мне загорается огонь. Да, парниша, ты прав. Сейчас будет очень весело.

Когда я вхожу вперед Елизаветы, все удивленно приподнимают брови. Анатолий фыркает.

– Молодой человек, вас не учили пропускать даму первой? Тем более, вышестоящего члена рода, – упрекает старший Свиридов. – Елизавета Юрьевна, смотрю, процесс воспитания в роде Беркутовых сильно хромает.

– В роде Беркутовых хромает лишь моя нога, Ваше Благородие, – я сам отвечаю на оскорбление. – Что касается того, кто должен входить первым, вы тоже ошибаетесь, Анатолий Игоревич. Ибо не тот случай. Мы попали далеко не в благодушную атмосферу. В целях безопасности я решил сначала удостовериться, что ваш кабинет не таит угрозу жизни моей матери. – После этих слов низко киваю господам согласно этикету. – Юрий Иванович, Николай Викторович.

– Елизавета Юрьевна, Арсений, – добро улыбается мне доктор. Земский исправник обходится равнодушным кивком.

– Угрозу жизни?! – резко свирепеет Анатолий. – Теперь ты оскорбляешь мое гостеприимство?

Очередная уловка. Свиридов играет, под маской будто бы праведного гнева делает новый ход. Он, конечно, зол, но руководит им, в основном, прагматичный расчет. Елизавета смотрит на меня, она удивлена и, в то же время, знает, что я отобью и этот выпад. Даже сотню выпадов. Личное обаяние Префекта вселило в нее веру в родного сына, пускай раньше он и не проявлял подобных ораторских способностей.

– Нет. Лишь констатирую факт, – пожимаю плечами. – Нас вызвали извиняться по надуманному поводу. Конечно, я жду всего, что только возможно.

– Надуманному, значит. Теперь меня обвиняют во вранье, – усмехается Анатолий, обращаясь в первую очередь к земскому исправнику.

– Не вас – вашего сына, – поправляю, бросив взгляд в сторону его отпрысков. – Вас лично, Анатолий Игоревич, я могу обвинить лишь в невежливости. Вошла дама, стоит уже минуты две, а вы все еще сидите, – склоняю голову набок. – Очень некрасиво, Ваше Благородие.

Кабинет заполняет скрип отодвигаемых стульев. Доктор и исправник встают, их примеру приходится следовать Анатолию с отпрысками.

– Кхе-кхе… и правда, – виновато улыбается доктор Николай Амосов. – Прошу прощения, Елизавета Юрьевна. Слишком захватила полемика вашего сына и Анатолия Игоревича.

Не столько полемика, сколько опять же всплески моего магнетизма. Каюсь-каюсь. С самого порога я охватил присутствующих волнами своего непреодолимого обаяния. Поэтому старший Свиридов и раздражился в самом начале. Он хочет нас обобрать до нитки, и в его планы не входит инстинктивная симпатия ко мне.

– Ничего страшного, Николай Викторович, – любезно улыбается мама. – Я сама даже не заметила.

– Мда, меня тоже простите, – задумывается Юрий Давыдычев. – И всё же, Анатолий, я просил бы тебя оставить молодого человека в покое. Его поведение вполне культурно. Вернемся к вопросу встречи.

– Хорошо. Присаживайтесь, господа и Елизавета Юрьевна, – мрачнеет Анатолий, вертя в руках незажженную трубку. Первый раунд за мной. До виры еще не дошли, а уже приятно на душе. Земский исправник сделал выговор хозяину дома, пускай и в мягкой форме. К тому же, должностное лицо извинилось перед оппоненткой Свиридовых, хоть и по совсем другой причине.

Мы с матерью садимся за свободные стулья за приставным столом. Чувствую, как наследник рода прожигает огненным взглядом мой затылок. Не понравилось, как папку уели. То ли еще будет.

Размещаясь на своем месте, я не забываю поморщится.

– Арсений, нога все еще болит? – тревожится Николай Викторович, обволакиваемый моей магнетической харизмой.

Я слабо, словно через боль, улыбаюсь.

– В последнее время намного легче, спасибо. Всё благодаря вашим лекарствам.

– Лестно, конечно. Но ты сам молодец. – Всё, доктор мой. Остался исправник.

– Господа, да он же симулирует! – неожиданно выкрикивает с дивана наследник Павел. – Избил моего брата, а теперь строит из себя хворого! Жалкий притворщик!

У Анатолия чуть глаз не выпадает от выходки сына, а я с трудом сдерживаю усмешку. Таков он, личный магнетизм Префектов. Наша харизма словно приказывает любить ее обладателя, и друзья с близкими с радостью соглашаются с новым велением. А вот врагам это, конечно, не нравится, от нашего обаяния они еще больше раздражаются, всем нутром противятся ему, проявляют враждебность и норовят напасть. Вот Павел и сорвался. Агрессия – его способ защититься. Так он доказывает себе, что лучше меня.

– Это ужасная клевета, – холодно говорит Елизавета. – Вы позвали меня выслушивать поклепы на состояние моего сына?

Так их, мама!

Николай Амосов громко кашлянул, будто бы случайно, но в этом «кхе-кхе» звучит поддержка. Наш человек.

– Не для этого, конечно, – Анатолий пытается говорить ровно, быстро глянув на доктора. – Врачам здесь виднее. Но болезнь вашего сына не помешала ему напасть на моего. Ударить костылем и сломать ему руку. Это уже прямое оскорбление рода Свиридовых. Я требую извинений.

– Конечно же, материальных, – изгибает тонкую золотую бровь Елизавета.

– Это подтвердит искренность ваших намерений, – кивает Анатолий. – Поэтому компенсация будет весомой.

– Не будет, – Елизавета качает головой. – Ваши требования смешны.

– Хотите сказать, что ваш ребенок не ломал руку моему сыну? – Анатолий давит на единственный козырь. Руку я действительно ломал, солгать мы не вправе, ибо дворяне. Но и прямодушно сказать – да, ломал – глупости подобно. Тогда Анатолий получит аргумент в пользу своих требований, а то, что Виктор с другом устроили Арсению ловушку, будет отрицать и доказать истину мы не сможем.

Прекрасно понимает это и Елизавета. Мама застывает, в ее больших глазах я вижу зов о помощи, и она получает ее.

– Мы хотим сказать, что это Свиридовы с самого начала пытаются оскорбить Беркутовых, – бросаю я резонансное заявление. – И преуспели в этом. Ваш сын с другом увезли меня на Щучье озеро, избивали, обзывали «одноножкой», а теперь вы требуете за это еще и «извинений».

– Анатолий, это правда? – хмурится Давыдычев.

– Нет, конечно, Юрий, – отмахивается старший Свиридов. Но при этом поджал губы.

– Ага, а на чьей машине тогда меня доставили на озеро? – усмехаюсь. – Прекрасно помню, что ваша «Волга» оснащена видеорегистратором. Да не одним. Можете показать записи за вчерашний день? Помню, первую оплеуху я получил перед самым бампером.

Повисает тишина. Семейство Свиридовых молчит, мой знакомец с озера сидит бледный как бумага. Глаза бегают, пот бежит по вискам. Похоже, мне свезло. Записи еще не почистили, мальчишка Виктор не вспомнил, как рядом с «Волгой» расквасил Арсению лоб, а потом потащил его на причал. Анатолий смотрит на сына и тоже понимает его оплошность.

– Ана-то-лий! –земский исправник первым устает ждать конца детсада.

Видимо, по привычке старший Свиридов хватает со стола специальную бензиновую зажигалку и поджигает табак, набитый в трубку.

Оп-па. Ну дела. Еще один косяк, Свиридовы.

Грех не воспользоваться.

– Не курите при даме, – потянувшись, я быстро беру графин и наливаю воды в трубку Анатолию.

Его глаза едва не выпрыгивают на стол. Потушенный табак шипит, тонкая струйка дыма улетает в вытяжку под потолком. Пора надевать каски. Сейчас бомбанет.

Удар прилетает, откуда не ожидал, хотя нет, ждал-ждал, но во вторую очередь. Просто надеялся довести главу рода, но так тоже сойдет.

– Ах ты, сопляк! – вскочив, наследник Павел замахнулся левой рукой. – Знай свое место!

Я бы мог запросто увернуться, но в нынешние планы это не входило. Поэтому только чуть сдвинул лицо. Пожалел хрупкий нос, каюсь. Да и вправлять челюсть совсем не хочется. Нежный совсем стал. Расслабился.

Костяшки врезаются точно в скулу. Звезды сыплются из моих глаз. Мозг словно перевернулся под крышкой черепа. Я поплыл и пошатнулся.

– Сынок! – слышу крик матери.

– Павел! – это уже Анатолий своему.

Получив крепкий хук, падаю на стол, для драматичности скинув графин на пол. Звон разбитого стекла. Прозрачные ручейки, бегущие по паркету.

– Ана-то-лий! – гремит Давыдычев. – Ты меня за этим позвал?! Угомони своего!

– Или я вас сама убью! – ох, Елизавета разошлась. Совсем забыл, что мама у нас Кмет. Огненный причем. Надо подавать признаки жизни, пока не спалила кабинет.

– Всё хорошо, ма, – я поднимаюсь, опираясь об стол. Остаточные звезды брызгают из глаз. – Не надо пачкать руки о них.

Все давно повскакивали. В двух шагах от меня пышет злобой Павел. Кулаки сжаты, лицо багровое, хотя у отца его тоже, но по другой причине – стыдно за наследника, стыдно. Но тот не так и виноват. Да нет, виноват он, конечно, кто ж еще тогда. Его проблемы, что не смог сдержаться, когда калека, которого они собрались обобрать, вызывает у него раздражающее чувство отсталости.

– Продолжаем избиение инвалида? – кидаю семье Свиридовых, касаясь опухающей щеки.

Просто пробный камушек, даже не рассчитывал, что снова поведутся. Но Павел снова взмахивает кулаками. Вот неугомонный же.

В этот раз в обиду себя не даю. Достаточно уж натерпелся за день. Один быстрый тычок тростью, и наследник Свиридовых валится, как подкошенный. Схватившись за живот, кукожится на полу. Ммм. Я-то думал, что он в ментальном доспехе. Хотел просто оттолкнуть.

– Прекратить! – ревет Давыдычев.

А я что? Я ничего. Но исправник кричит не мне. Слава местному Сварогу, мой образ жертвы не рассыпался.

– Хррр…Вызываю на дуэль, – встает Павел, с ненавистью на меня смотря.

– Хорошо. Когда вылечусь, если вы не против, – хлопаю тростью по больной ноге. – Или настаиваете прямо здесь и сейчас?

– Прекратить! – жестко повторяет Давыдычев. – Анатолий, никакого суда тебе не будет.

– Но…

– Не будет! Твои требования не обоснованы. В разбое участвовать я не собираюсь. В земство тебе просить нечего. Не согласен – обращайся в Княжеский суд. Либо объявляй войну Беркутовым, естественно, после разрешения нашего общего покровителя, князя Волконского. Но Его Сиятельство не поощряет междоусобицы внутри Дома. Тем более, по ничтожным поводам. Впрочем, твое дело, решай сам. А лучше займись должным воспитанием своих сыновей.

– Обязательно, Юрий, – опускает голову Анатолий, понимая, что еще легко отделался. Земской исправник мог и жалобу на него подать в Княжеский суд, по-другому, суд Дома.

– На этом я прощаюсь…

Гулкий стук трости по паркету. Все оглядываются на меня.

– Так не пойдет, судари, – высоко поднимаю голову и вглядываюсь в глаза Анатолию. – Теперь я сам требую материальной компенсации за тот беспредел, что произошел со мной за этот день по вине рода Свиридовых.

– Да ты с ума сошел, щенок! – взбрыкивает Свиридов-старший.

– СБАВЬТЕ ТОН.

Новый стук трости.

Все мужчины ежатся, Елизавета прикусывает губу. Раньше в моем присутствии люди немели от эманаций силы Префекта и сильнее ощущали собственное несовершенство. Даже закаленные в боях по всей Галактике воины испытывали трепет при встрече со мной. Той же Серане долго пришлось провести время в моем обществе, прежде чем адъютант прекратила каждый раз смотреть на меня с открытым ртом. А она, на минуточку, Евгениус шестого поколения. И пускай я далек от былого могущества, но на мелкопоместных аристократиков остатков хватит.

– Меня оклеветали, надавали по лицу, и я просто так уеду? – усмехаюсь. – Не с тем связались, судари. Юрий Иванович, вы свидетель. Прошу вас, как земского исправника, забрать записи с видеорегистраторов. Они понадобятся как улики. Завтра наши юристы пришлют вам в инстанцию иск на Свиридовых. Анатолий Игоревич, вы хотели суда? Вы его получите.

Свиридов-старший чуть не падает в кресло. Павел молчит, опустив взгляд в пол. У Виктора поникли плечи, парень слегка дрожит. Конечно, ему влетит больше всех. От отца. Не за вранье – за куриные мозги.

– Арсений, Анатолий – Давыдычев догнал, кто на самом деле за главного у Беркутовых. Да и попробуй не догнать после моего внушения. – Я здесь, чтобы вы договорились в досудебном порядке. Так что, Анатолий, выплати Беркутовым двести тысяч рублей.

– Что?!

– Выплати, – жестко надавливает земский исправник. И Свиридов затыкается, молча кивнув. – Арсений, сумма достаточная?