Ю-ли намотала вырванные волосы на мизинец левой руки Лиз. Она старалась улыбаться, приступ одолевал ею, с настойчивостью садиста, уверенного в своих силах, подтягивая ремни, сдавливающие беспомощное тело.
– Я смогу, смогу! – повторяла Ю-ли. – Пусть немного меня останется с тобой, тогда мне будет легче.
Лиз помогла ей встать и усадила в кресло. Ю-ли ушла, глаза закатились, а губы затряслись в сдерживаемой судороге, за ними и задрожало тело. Лиз видела в ней себя, когда она впервые перебарывала то инородное, что жило в ней, что управляло и владело ею. Теперь оно было почти мертво, ослабшее, дохнущее в собственном бессилии нечто, что нужно им – они нужны им.
Когда Ю-ли увезли, Лиз подошла к столу и кивнула коту. Кот достал из воздуха бланк и быстро заполнил его красивой перьевой ручкой.
– Жду вас завтра утром. Время назначьте сами. Не говорите ничего, что не хотите говорить. Лжесвидетельствовать на себя преступление, и за это вам придется ответить, – предупредил кот.
Лиз кивнула и улыбнулась. Она протянула руку и дотронулась до кота. Пальцы пронзило высокое напряжение, но ток был слишком слабый, чтобы навредить ей. Лиз почувствовала, что он живой, немягкий и теплый, как настоящие звери, а живой по-другому. Кот недовольно фыркнул и поежился, но зеленый глаз подмигнул ей, приглашая попробовать еще раз. И Лиз погладила кота, осмелела и почесала за ухом. Долго это делать было нельзя, начинала неметь рука.
– Ю-ли в первый день меня всего ощупала, – сказал дракон. Это сложно было описать, но дракон улыбался. От такой улыбки должна была стыть кровь в венах, но видимо день был такой солнечный, и ощущение безотчетной радости до сих пор наполняло сердце, Лиз его улыбка показалась очень милой, но дотронуться до него она не решилась.
12. Допрос №3
Все стало вдруг понятным, картина высветилась полностью, не оставив ни одного темного угла. Лиз наблюдала за собой со стороны с бесстрастностью камеры слежения. Вот Мара открывает глаза, сеанс реабилитации остановлен, и медработник помогает высвободиться из костюма. Ей холодно, она дрожит от возбуждения и страха, ища в глазах медработника тот же страх. Но его там нет, она улыбается Маре, помогает одеться и шепчет на ухо, что готова, чтобы она не боялась.
Они идут в соседнюю камеру, в аквариуме лежит Ю-ли без сознания, проходя первую стадию сеанса. Все так, как договаривались. Мара не разрешила Ю-ли это видеть, то, что она сделает, может видеть только она и молчаливая камера. Никто не придет на помощь, никто не ворвется сюда, не остановит. Водитель Мары держит под прицелом врачей, запрещая им поднимать тревогу. Отец все продумал, рассчитал, но не знал, что Мара его опередила. Она не могла ничего предотвратить, но могла повернуть в свою пользу, переиграть и отца, и семью Ю-ли, немногим опоздавшую на этот праздник.
Медработник сама все рассказала Лиз. Это было два месяца назад, нет, уже больше. Лиз могла по слогам восстановить их разговор, который она передала Беджану. Они перекупили ее, Мара заключила договор с медработником, и не важно, сколько это стоило. Беджан все рассчитал, по-другому было нельзя, чтобы выйти на свободу, необходимо принести жертву.
Медработник протягивает ей нож. Таким режут скот, Мара делала это на ферме, ее учил Беджан. Нож не дрожит в руке, она не боится. Медработник готова, она покорно ждет у края аквариума. Дыхание ее спокойно, а глаза открыты. Лиз видит, как Мара снимает одежду и уходит в свой кабинет. Когда она возвращается с вазой в руках, цветы она выбросила в ведро в туалете, слишком красными показались ей розы, медработник все так же стоит у аквариума.
«Не бойся. Я готова и хочу этого», – улыбается ей медработник и, видя вазу в руках Мары, понимающе кивает. Лиз хочет зажмуриться, не видеть того, что будет дальше, но не может – оно преследует ее, плеск воды, ее прерывистое дыхание, этот яркий болезненный свет.
Удар. Сильный и точный. Ваза рассыпается на мелкие осколки, о которые Лиз поранит руки и ноги, вытаскивая Ю-ли из аквариума. Медработник падает лицом вниз. Как же ровно она легла, не шевелится и не дышит. Мара склоняется к ней, боится, что она очнется. Голова запрокинута, четкими хладнокровными движениями ножа Мара отрезает голову и кидает ее в угол, чтобы не видеть глаз, не видеть больше никогда лица. Она вся в ее крови, и Маре кажется, что кровь прожигает тело насквозь, снимает кусками кожу, обнажая пульсирующее в ужасе мясо и стонущие кости.
Она уходит к себе, моется и одевается. Ей надо лечь, поспать десять минут, время есть. Когда проснется Лиз, она не увидит своих кровавых следов на полу, не заглянет в туалет и не увидит розы в ведре и потеки крови в душевой кабине. Мозг защитит ее, так устроены адаптеры, в них это внедряют, чтобы сохранить подобие сознания
Лиз открывает глаза. Перед ней молчаливый кот. Он больше не играет, не подмигивает, а терпеливо ждет.
«Я убила медработника. Я до сих пор не знаю, как ее зовут», – написала Лиз.
– Хорошо, что вы это вспомнили. Наш расчет, что ваша встреча с Ю-ли поможет вам вспомнить, оправдался полностью. Должен отметить, что вы заключили с медработником договор на полное использование. За границей, откуда к нам пришла эта норма, такие договоры более распространены, чем у нас. Они называются full human’s use. В рамках этого договора вы можете использовать человека в своих целях. После заключения договора человек переходит в статус объекта использования. Подобное применяется в договорах рабочих заводов и, собственно, в договорах тех, кто решит стать бесполым медработником или работником сферы обслуживания. Objects of full human’s use contract, этот термин мы считаем предпочтительным во внутренних документах, перевод не передает полноты понятия, они должны выполнять вашу волю вплоть до сознательной гибели или получения тяжких травм при необходимости. Они могут стать донорами или объектами исследований, не разрешается откровенный садизм без анестезии. Ваш проступок в том, что вы попадаете под эту статью административного кодекса. Штраф вам был назначен, ваш муж его оплатил. Поэтому, как я и объяснял вам раньше, вы перед законом чисты и можете быть свободны.
Лиз кивнула и вопросительно посмотрела на кота. Он зашуршал документами, на экране слева от нее появились текстовые массивы документов. Она могла остановить их и ознакомиться, но Лиз махнула рукой, закрыв меню. «Что грозит Ю-ли?» – спросила Лиз, пальцы ее дрожали, она не с первого раза попадала в нужную клавишу, авторедактор моментально все исправлял.
– Марфа Юмашева проходит как свидетель. Она свободна и может в любой момент покинуть это здание. Как и вы, она сознательно не желает этого делать. Нам необходимо знать, зачем вы разработали этот план? Еще раз оговорюсь, что убийство objects of full human’s use contract не является преступлением, а классифицируется как проступок.
«Кто убил ее отца? Вы же уже знаете это? Я точно знаю, что это не Ю-ли», – Лиз требовательно посмотрела на кота.
– Ваши дела объединены, поэтому я могу вам об этом сообщить. Убийство Юмашева Виталия Андреевича совершили его вторая дочь и жена, которая по факту также является его дочерью. Думаю, что для вас не секрет то, что главы родов практикуют продолжение рода со своими дочерьми и внучками. Эти термины уже давно устарели, но до сих пор они наиболее четко отражают степень родства между субъектами права, поэтому они были оставлены в корпусе юридического языка. Можете ли вы сказать, кто мог бы подготовить гибель вашего отца?
«Моя мать, но она мне и не мать. Если я правильно поняла, то она мне и мать и сестра. А мой старший брат мне приходится племянником и братом», – Лиз перечитала написанное и пожала плечами. Сначала все это шокировало ее, она не смогла уснуть всю ночь, как разобралась, блуждая по зарослям юридических форм и формулировок, выуживая, отсеивая по крупицам знания о себе.
– Все верно. Хорошо, что вы сами разобрались в этом. Ваша мать или, что будет точнее, донор яйцеклетки, действительно приходится вам сестрой Она должна была стать адаптером, как вы, но врожденная патология не позволила внедрить в нее эту функцию.
«Она сумасшедшая! Она спит с моим братом, со своим сыном!» – написала Лиз и поморщилась. Перед глазами встала картина, как Эмир наваливается на небольшое тело ее матери, а она кричит не то от боли, не то от страсти. Лиз видела их, когда ей было двенадцать лет. Она задержалась в молельной комнате дольше всех, солнце было такое яркое и манящее, что маленькая Мара застыла перед ним. Очнулась она от звуков в комнате отдыха, где молящиеся женщины пережидали выхода мужчин и могли спокойно посидеть и выпить чай безнаказанно со стороны хозяев. Мара не раз пила чай с прислугой, иногда и ее мать присоединялась к ним, смотря немигающим взглядом на Мару. Мара вошла в комнату и увидела их. В ужасе она убежала, хотела спрятаться от всех, но лучшего места, чем террариум, она не нашла. Она сидела у аквариума с удавом и смотрела на него, змей спал или делал вид, что спит. Тогда Мара увидела, что часть аквариума повреждена, будто бы кто-то царапает стыки снаружи, рвет их когтями. Там ее нашла мать и, лукаво улыбаясь, принялась расцарапывать аквариум, пока из пальцев не полилась кровь. Она потащила Мару за собой, заставив вымыть в ванне себя, заставив тереть ее тело щеткой до кровоподтеков. Это был единственный раз, когда они поняли друг друга, не произнеся ни одного слова.
– Как вы думаете, почему она хотела убить вашего отца. Султан Магомедович Ахматов был человек влиятельный, глава рода первых вождей. Смерть такого человека не может быть результатом желания одного. Не думаете ли вы, что это могла быть спланированная операция? Могла ли ваша мать попасть под чужое влияние и выполнять команды извне?
Лиз задумалась. Она представила перед собой эту женщину, матерью она больше не могла ее назвать. От ее безумного взгляда, улыбки, изгибающей красивый рот в дикой усмешке, становилось жутко. Она придвинула клавиатуру: «Она ненавидела его, как ненавидела и своего сына. Не думаю, что кто-то смог бы заставить ее что-то делать. Она ничего не боялась. Я знаю, что отец долго бил ее, а потом насиловал».
– Вижу, что ваш ответ честен. Принимается. Мы тоже считаем, что смерть вашего отца имеет бытовой характер. Мы допрашивали вашу мать, и она просила вас не возвращать. Не удивляйтесь, она может говорить, когда захочет. Также мы допросили вашу прислугу, и вы должны знать, что ваша мать не раз вынуждала вашего отца отступиться от двери в вашу спальню. Это подтвердили и записи с видеокамер.
Лиз вздрогнула и написала: «Я догадывалась об этом. Во многом мое замужество было ее идеей. Первое, что мне сказал мой муж после церемонии, было то, что теперь я в безопасности».
– Ваш муж неохотно рассказывает об этом, но проведенный анализ его ответов подтверждает ваши слова. И все же, – кот смотрел на нее, не мигая, зеленый глаз больше не улыбался, став жестким и строгим, как синий. – Зачем вам понадобилось убивать медработника? Ваше психоэмоциональное состояние подтверждает, что в вас нет садистских наклонностей, и не получится объяснить этот проступок внезапным желанием. По практике большинство убийств objects of full human’s use contract связаны с патологической страстью к садизму. После этого всех, кто совершил подобный проступок, отправляют на принудительное лечение. Скажите честно, зачем вам и Ю-ли это понадобилось?
«Вы знаете это. Ю-ли должна была все рассказать», – написала Лиз и склонила голову влево, немного насмешливо посмотрев на кота.
– Не могу врать, да, мы имеем ответ Ю-ли. Марфа Юмашева дала полный и исчерпывающий ответ, подтвержденный на 87,6%. Но мы должны получить ваш ответ. Напоминаю, что это не является преступлением, и ваши ответы помогут в расследовании преступления в высших сферах. Думаю, вы понимаете, о чем я говорю.
Лиз кивнула и задумалась. План они отработали точно, но что надо было делать дальше, она не понимала и очень боялась. Еще недавно желанная свобода, возможность вырваться и сбежать, стать ненадолго свободными подпитывала ее силы. Теперь она гасла, сталкиваясь с неизбежностью возвращения. Пройдет время, уже скоро, и их потащат в расчетный центр, заставят силой препаратов выполнять их приказы. Ю-ли придется терпеть дольше, а она умрет раньше. Лиз знала, что ей осталось не больше двух полных циклов, в тридцать лет ее спишут и утилизируют.
«Мы больше не хотим быть адаптерами», – Лиз вскинула руки от клавиатуры и застыла в задумчивости. Кот ждал, старательно записывая все в протокол. Лиз продолжила: «Здесь нас никто не сможет заставить ничего делать. Это был единственный путь, чтобы нас взяли под арест. Это придумала я. Не скрою, Беджан мне помог, но разве он совершил преступление?»
– Ваш муж не совершал преступления. Но, в связи с вашим делом, а также смертью глав родов, он был взят в разработку. Он знает об этом, знает, что его статус изменен, но его никто не лишил никаких прав и свобод. Кроме одного – он не может покинуть пределы первого круга. Ваш ответ полностью совпал с показаниями Ю-ли. Должен обратить ваше внимание, что Марфа очень слаба, и отсюда она вынуждена переехать прямо в больницу. Ее приступы не проходят, она борется, вы это знаете по себе. Прошло слишком мало времени.
Лиз вздохнула и протянула руку к коту, он в ответ дотронулся до ее пальцев лапой. По телу Лиз пробежали колючие мурашки, она улыбнулась и написала: «Когда они будут использовать наших доноров?».
– Это очень правильный вопрос. Я вижу, что вы досконально изучили юридическую справку, которую для вас подготовили. Ваши доноры будут привлечены к операциям в ближайшее время в том случае, если вы не выйдете отсюда самостоятельно и не согласитесь продолжить выполнять ваши функции. Должен отметить, что в связи с важностью ваших функций, вы и Марфа можете быть принудительно возвращены в расчетный центр. Пока такого запроса не поступало, и без решения суда ваши права не могут быть нарушены. После решения суда о признании ваших прав ничтожными по сравнению с государственной необходимостью, вы измените статус.
«Objects of full human’s use contract?» – Лиз грустно засмеялась.
– Нет, еще ниже. У субъекта договора полного использования есть право завершить договор с выплатой полагающегося штрафа. У вас такого права быть не может.
«И это будет уже скоро?» – Лиз с тревогой посмотрела на кота.
– По нашим подсчетам ваши доноры не выдержат и одной транзакции. Возможно, донор Марфы сможет, но вероятность этого не более 27%. Исходя из этого, у вас остается около месяца до получения решения суда. Такие суды длятся больше недели, и решение принимает коллегия судей без вмешательства главной базы данных.
Лиз удивленно вскинула брови: «Пророк не участвует в этих судах?»
– Да. Есть глубокое заблуждение, что Пророк повсюду, – кот улыбнулся. – Мне кажется, что ваш муж лучше меня объяснит вам это. Безусловно, Пророк, как единый центр управления нашим государством, влияет на всю нашу жизнь, даже на мою, но никаких мощностей не хватит, чтобы просчитать и контролировать каждый аспект жизни людей. Ваш статус выше обыкновенного гражданина, но вы не лишены права отстаивать свои права, как и остальные граждане. По традиции подобные дела должны рассматриваться коллегией судей. Так завещал Пророк. Не удивляйтесь, люди многого не знают о том, как все на самом деле работает.
«Они и не хотят ничего знать!» – Лиз слишком сильно вдавила клавиши и погладила клавиатуру, извиняясь перед неживым устройством. Пускай оно и было неживым, но и не было мертвым в биологическом смысле. С детства Лиз любила технику, находя в ней надежных и понимающих друзей.
– Не переживайте, вы ее не испортили. Она привыкла и не к такому обращению, – кот грустно улыбнулся. – По моим расчетам, вы хотите передать сообщение вашему мужу.
«Передайте ему, что мы готовы», – написала Лиз и улыбнулась коту.
– Хорошо, ваше сообщение уже передано Беджану. Я напоминаю, что Марфа слишком слаба. Вам будут даны указания и набор препаратов для домашнего ухода. Мы рекомендуем положить ее в больницу.
«Спасибо. Она не захочет этого. Мы справимся. Честно, не переживайте, и спасибо за все. Никогда не думала, что здесь живут настоящие люди. Вы же понимаете, о ком я?»
Кот потер глаза лапами. Лиз показалось, что по его мохнатой морде потекли слезы. Он просто кивнул в ответ и закрыл протокол. Лиз снова почудилось, что за ним, где-то в глубине здания, стоит живой человек, может и не один. Она встала и подошла к коту. Следователь выглядел очень грустным, и все же в зеленом глазу играла радостная улыбка. Лиз обняла кота, чуть не потеряв сознание от удара высокого напряжения, острой тянущей болью наполнившего каждую клетку.
– Должен предупредить, – кот внимательно смотрел ей в глаза. Лиз стояла у стены и улыбалась, несмотря на остатки колющей боли в ногах и спине. – Когда вас объявят в розыск, или вы совершите преступление, а попытка бегства будет считаться и определена как злонамеренное действие, вас будут искать и обязательно найдут. Я не вправе вам сказать больше.
«Я знаю. Спасибо, я вас люблю» – прошептала одними губами Лиз. Кот шмыгнул носом и исчез, и она почувствовала такое одиночество, рвущееся из груди хриплым плачем, что не заметила, как очутилась на полу, уткнувшись лицом в колени. Рядом стоял медработник, вежливо ожидая, когда она перестанет реветь.
13. Ужин
Беджан с тоской смотрел на часы. Он вернулся в дом полчаса назад и никак не мог заставить себя переодеться к ужину. Он стоял у окна в рабочем костюме, белая сорочка потеряла вид, галстук с тремя красными полосками на черном непроницаемом фоне небрежно лежал на кровати. Напоминания сыпались каждую минуту, браслет мелко дрожал, принимая новые сообщения от Эмира.
За окном цвело лето, почти что настоящее лето, какое только и возможно в городе. Глядя на аккуратные островки садов и зеленых лужаек посреди идеальных линий стекло-металлических конструкций, Беджан вспоминал раннее детство, когда ему было немногим больше, чем детям Мары. Тогда отец и мать были еще людьми, и летом они могли на пару месяцев выбираться за основной контур четвертого круга, занимая один из брошенных домов в далеком поселке. Отец рассказывал, что когда-то здесь жили люди, и была птицеферма, а бескрайние заросшие борщевиком поля засеивали ячменем и рожью. Маленький Беджан не мог в это поверить, видя перед собой лишь полуразрушенные панельные дома, одинокие, чудом сохранившиеся одноэтажные домики с заросшим одичавшими растениями садом. Он все время спрашивал, была ли здесь война, про которую уже настойчиво рассказывали в детсаду, но отец качал головой и вздыхал. Мать всегда молчала, настороженно озираясь, не подслушивает ли кто-нибудь. Но здесь не было ни души, даже бродячих собак не осталось. Если уходить глубже, идя в сторону разрушенных фабрик, можно было встретить на дороге обглоданные до яркой белизны скелеты разных животных. Один раз Беджан видел скелеты людей, они лежали в канаве и ворчали, смотря бессмысленными черными впадинами глазниц в бесконечное голубое небо. Беджану слышалось, что они именно ворчат, не хотят, чтобы тут кто-то был, кроме них. Мать тогда сильно перепугалась и хотела уехать обратно в город, отец успокоил, запретив Беджану одному гулять по поселку.
Он никогда не вернется туда, никогда не станет веселым и любознательным мальчиком, верившим в людей, верившим людям. В дверь осторожно постучали.
– Слушаю вас, – Беджан улыбнулся служанке, стоявшей у его двери, склонив голову и сцепив руки внизу живота.
– Вас просили придти на ужин. Господин Эмир очень злиться, – она быстро посмотрела на Беджана. В ее глазах была просьба, и он понял, что Эмир вымещает свою злость на прислуге. Как быстро он изменился, став господином, заняв место мертвого отца.
– Я буду через несколько минут. Мне надо переодеться, – ответил Беджан. Служанка кивнула и бесшумно удалилась в столовую.
Беджан задержался у двери, следя за ней. Он простоял еще пару минут, не меняя позы, когда она скрылась за дверью. Он понимал и не понимал тех, кто идет на заключении договора полного использования. Старый хозяин часто бил и насиловал служанок, после одаривая крупными суммами. Он мог бы этого и не делать, но что-то терзало старика, ему хотелось не скрыть свое преступление, а сгладить, накрыть искусным ковром, как закрывали пятна на полу в этом доме. Эмир с первого же дня полной власти бил, кричал, стеная потом от того, что разбивал в кровь свои женские кулачки. Ни о каком поощрении не могло идти речи, он вымещал свою злобу на всех, на ком мог.
– Ты опоздал! – крикнул Эмир, когда Беджан вошел в столовую. Он восседал на кресле своего отца, постоянно ерзая, пытаясь выбрать лучшую позу. Все было бесполезно, и со стороны он напоминал мешок с углем, но вряд ли Эмир когда-нибудь видел такой мешок или топил углем. А Беджан хорошо помнил, как он горит, сколько от него дыма и копоти, и сколько от него радости в мальчишеских глазах, когда он помогал отцу растапливать печку, весь перепачканный, черный, как чертенок. Так называла его мать, мама. У Беджана защипало в носу, и он закрыл глаза, чтобы никто не заметил тонкой слезной пелены. – Ты что, забыл свои обязанности? Чего ты молчишь?
– Я задержался на работе, и мне надо было отдохнуть, – вежливым бесцветным голосом ответил Беджан и сел на свое место. Слуги придвинули его стул, и вскоре перед ним оказалась тарелка с ухой.
– Да мне плевать на твою работу. Знаешь, я думаю, что тебя здесь скоро не будет. Я не стану терпеть тебя в моем доме, как мой отец!
Беджан почтительно склонил голову, когда Эмир упомянул отца. Он встретился взглядом с матерью Эмира. Она незаметно улыбнулась ему. В ее глазах сегодня не было пугающего блеска, рот не кривился в дикой усмешке. Беджан невольно залюбовался ей, одетой в темно-зеленое платье без украшений, что было удивительно. Обычно она надевала большие серьги, наматывала на шею жемчужные бусы, а все пальцы были в громоздких для женщины перстнях. Сейчас она очень была похожа на Мару и как мать, и как сестра. Она медленно опускала ложку в прозрачный бульон, ждала, когда масляная пленка полностью покроет ее, и, почти не двигаясь, отправляла ложку в рот. Эмир продолжал что-то кричать, требуя ответа от Беджана, а он смотрел украдкой за тем, как изящная статуя напротив играет в человека.
– Уберите это дерьмо! – Эмир в ярости бросил тарелку с недоеденным супом в стену. Обученный слуга успел поймать ее, на белый фартук плеснуло светло-желтой краской. – Знаешь, Беджан, я так решил. Ты не улыбайся, тебя это касается, я обо всем договорился. Ты завтра же заберешь Мару оттуда и приведешь ее сюда, а дальше вали куда хочешь. Посмотри, ну посмотри свой статус. Ты скоро будешь никто, понял?
– Мара не хочет возвращаться. Она должна сама решить, что будет для нее лучше, – спокойно ответил Беджан. То, что он был под следствием и ему запретили выезд за границу первого круга, Беджан знал, более того, он ожидал этого. – Пока на твой счет я не получал никаких распоряжений. Когда Пророку будет угодно, тогда я покорно приму его волю.
Он вежливо склонил голову и прижал руку к сердцу. В глазах искрилось столько насмешки, что даже Эмир смог отчетливо заметить это. Женщина напротив опять улыбнулась Беджану, сложила губы трубочкой и подула в его сторону. Чтобы это ни значило, Беджан вдруг понял, что она ждет. Спокойная и хладнокровная, незажатая в тиски препаратов, как обычно, она ждет в засаде, готовая нанести удар. Сейчас она напоминала змею, застывшую перед броском, гипнотизирующую жертву неподвижным взглядом.
– Если она не захочет идти сама, я эту тварь за волосы вытащу оттуда! – взревел Эмир. Беджан отрицательно покачал головой, но Эмир этого не замечал. Он смотрел на мать, требуя от нее почтения и одобрения. Лицо его менялось ежесекундно от лютой ненависти до жалкой мольбы. – Она отработает свое и пусть валит отсюда. Я прикажу вывести ее в четвертый круг, там пусть и сдохнет. Ты не думай, что я дурак! Я знаю, что она скоро и сама сдохнет. Ой, отец не создал смену, забыл про это, старый болван. Но у нас есть резервы – я сам позабочусь об этом! Женщина ткнула ложку в тарелку и со страшной силой провела по дну. Раздался резкий скрип, от которого Эмир вздрогнул и замолчал, пугливо глядя на мать.
Слуги поменяли блюда, положив каждому справа по устрашающего вида ножу для мяса. Беджану захотелось есть, и дело было не в том, что мясо было приготовлено прекрасно, мягкая, пышущая жаром баранья отбивная. Он следил за женщиной напротив, как она с удовольствием режет мясо и отправляет аккуратные кусочки в рот вместе с шариками зеленого горошка под покровом воздушного картофельного пюре. Мара тоже очень любила мясо, в этом они были с матерью похожи, в остальном их привычки и пристрастия к еде не совпадали.
Эмир долго ковырялся с отбивной. Он ругался, злился, обещая наказать повара за плохую прожарку и жесткое мясо. Женщина отпила вина из высокого непрозрачного бокала из синего стекла. Она пристально посмотрела на сына, и он замолчал, сделав обиженную морду.
– Завтра срок ожидания кончается. Ты знаешь, Эмир, что в сложившейся ситуации место Мары займет ее брат, – Беджан отпил воды из бокала, вино и другой алкоголь он не употреблял.
– Не смей называть этот биореактор ее братом! – взревел Эмир. – Это всего лишь донор! Он даже не человек, он даже не эти куклы, которых мы купили!
Эмир ткнул ножом в слуг и захохотал. Женщина с силой провела ножом по тарелке, скрип был невыносимый, и Эмир завыл.
– Мама! Прекрати, пожалуйста!
Женщина отложила нож и посмотрела на Беджана. Она больше не улыбалась, губы сомкнуты, челюсть напряжена, а в глазах горит маниакальная решимость. На секунду Беджану показалось, что болезнь вновь одолевает ею, что еще секунда, и она разразится диким смехом, как это часто бывало за ужином. Она еле заметно качнула головой, левый край рта дрогнул в презрительной усмешке. Она перевела взгляд на сына, ожидая от него продолжения.
– Этот донор отработает свое. Два цикла он выдержит, а больше нам не надо. Папаша мой не доделал, а я сделаю, и наш род будет главным. У него не хватило духа выгнать этих Юмашевых, а я заберу себе все! Понял, ты? Можешь так и передать наверх в своих отчетах. Я получил на это благословение Пророка! – Эмир гордо посмотрел на него и мать. Схватив кубок отца, он с жадностью стал пить вино, булькая и чавкая.
– А ты не думал, что у рода Юмашевых есть такое же благословение? – Беджан склонил голову и улыбнулся. – Ресурсы их донора велики.
– Но у них нет смены! А эти ублюдки скоро подрастут, пару лет мы продержимся до того момента, как я их введу, – Эмир запнулся, нечетко понимая свою мысль.
– Они слишком малы, чтобы стать адаптерами. Напомню тебе, что адаптером может быть только женщина.
– Или модифицированный мужчина. У нас будет два адаптера сразу и никаких больше доноров! Скоро им будут давать гормоны. Я их хозяин. Ты до сих пор не понял, что все уже согласовано наверху? У меня есть благословение от Пророка!
– Можешь так не орать, здесь нет никого, кто бы с тобой спорил, – заметил Беджан. – Но я тебе напомню, что у рода Юмашевых тоже есть такое благословение.
– Ты врешь! Ты не можешь этого знать! У тебя не тот уровень!
– Запроси сам, – Беджан принялся за еду, украдкой следя за женщиной. Все это время она не сводила глаз со своего сына.
– Посмотрим, кто окажется прав, – буркнул Эмир и допил вино. – Еще налить!
Ему налили полный кубок, и он с жадностью набросился на него. В глазах Эмира заблестел злой пьяный огонек. Он ухмылялся, с торжеством глядя на Беджана.
– А знаешь что еще, а? – он хихикнул и ткнул в его сторону вилкой. – Я не мой папаша, который заигрался с биоинженерией. Я буду действовать по-старинке, понимаешь, о чем я?
– Нет, не могу знать твои мысли, – ответил Беджан и вытер рот салфеткой. Еда была прекрасная, и даже вид брызжущего слюной Эмира не смог испортить блаженного спокойствия.
– Я запросил медкарту Мары. Знаешь, что она еще способна иметь детей? Но ты тут ни причем, ты никто! – Эмир загоготал, захлебываясь от хохота. – Я бы хотел, чтобы ты видел это, как я буду трахать твою жену. Я имею право – во мне течет кровь Пророка, я ношу в себе семя Пророка!
Беджан внимательно смотрел на Эмира. То, что он говорил, было правдой, и он имел право в целях продолжения рода потомков Пророка оплодотворять Мару. В его случае оплодотворение становилось грязным и уродливым действом. Старый глава рода отдавал свой материал в лабораторию, где его скрещивали с яйцеклетками Мары в поисках здорового потомства и сохранения генов потомков Пророка. Получилось один раз, и то с яйцеклетками матери Мары. Вырождение рода было слишком сильным, и все завязавшиеся организмы утилизировались, как дефектные. Ни Эмир, ни Беджан не заметили, как женщина взяла нож и до белизны в костяшках сжала его рукоять.
– А когда ее дочь подрастет, то я быстро ее осеменю. Старик был бесплоден, он был способен создать только уродов!
Эмир не успел договорить. Когда он победно облокотился о высокую спинку кресла, подбирая слова, давалась ему это тяжело, он был сильно пьян, женщина встала и одним движением воткнула нож ему в левый глаз до половины рукояти, пригвоздив его голову к спинке. Эмир застыл, потом тело дернулось, а правый глаз так и остался таращиться мертвым взглядом на всех. Он был мертв, так просто и так быстро. В столовой стало невыносимо тихо, слуги боялись дышать, но никто не посмел сдвинуться с места.
Женщина грациозно села. Вытерев руки салфеткой, она протянула руку к Беджану, и он отдал ей нож. Женщина принялась за остывшую отбивную. Когда она все съела, Беджан сам подлил ей вина. Она пила медленно, смотря прямо в глаза, не мигая, заставляя Беджана не отводить взгляда.
– Ты должен увезти их, – хрипло проговорила она. Беджан закрыл ненадолго глаза и открыл, без слов соглашаясь с ней. Она улыбнулась, в ее наряженной улыбке, уже несущей в себе признаки надвигающегося приступа, он увидел искреннюю радость и немного счастья. – Я в тебе не ошиблась. Мара выживет, я знаю. А теперь уходи, я больше не смогу вернуться.
Лицо женщины исказилось от внутренней борьбы. Она замахала на него руками, и Беджан поклонился ей и вышел. Стоя за дверью и проверяя свой статус, система разрешала ему покинуть место преступления, записи камер было достаточно, он слышал, как мечутся слуги, и как утробно кричит она, переходя от плача в хохот, теряя последние частицы разума. Он перестал слышать ее крики, хотя они и не прекращались. Беджан видел ее глаза, счастливую улыбку. Здесь все было кончено.
14. Прощание
Ночное небо осветилось сигнальными огнями, ударили с трех точек лучи прожекторов, выхватив медленных патрульных дронов. Все погасло также резко, как и вспыхнуло, глаза с трудом привыкали к темноте. Беджан зажмурился, отгоняя от себя назойливые вспышки и яркий свет прожекторов в небе. Смысла в прочесывании неба прожекторами не было, они остались как память, отголоски далекой войны, указание для спящих, что враг не спит. Беджан никак не мог отделаться от детской привычки следить за лучом прожектора. Перед глазами больше не вставали картины героических воздушных боев между роботами за столицу, налепленные из кадров псевдоисторических фильмов и роликов, которые запоем смотрели все мальчишки в школе, представляя себя героическим оператором робота или командиром целой эскадрильи роботов-истребителей.
Зашелестел гравий, послышался тихий гул электродвигателя. Беджан встал со скамьи и пошел навстречу одинокой инвалидной коляске. Она была старая, скрипела колесами, застревая в гравии, часто пробуксовывая. Новые были и удобнее, и мощнее, позволявшие пассажиру не задумываться о дороге и скорости, робот сам вез по нужному маршруту. В этой части небольшого парка не было видно корпусов пансиона. Здесь доживали свой век важные лица первого круга, которых выгнали из дома, чтобы не мешались, и содержались доноры адаптеров. Жильцы редко пересекались друг с другом, большинство не хотело никаких контактов, находясь в глубоком маразме или под действием сильных препаратов.
Коляску сопровождал медработник, высокий с широкими плечами, но лицо напоминало о том, что когда-то он был женщиной. Когда коляска застревала, медработник подталкивал или приподнимал из колеи, перенося на ровную часть.
– Беджан, я так рад, что ты пришел! – старик в коляске приветливо помахал костлявой рукой
– Здравствуй, Марат. Я не мог не придти, – Беджан без брезгливости пожал ему руку.
– Да, все так быстро меняется, – вздохнул старик. Он был лысый, без бровей и ресниц. Сквозь тонкую кожу проступали нити вен и артерий, кожа обтягивала кости, на которых не осталось ни лоскута мышечной ткани.
