Адаптер

Лиз задумалась. Ее совершенно не интересовали возможности и могущество, которые открывались перед ней по праву рождения. Она представила старшего брата, его маленькие жадные глаза, шарящие по человеку во время разговора, его большие толстые руки с крохотными ладонями, больше подходившими женщине. Она подумала о матери, молчаливой, со странным отрешенным взглядом с кратковременными вспышками ненависти и безумия. Лиз не помнила, чтобы ее мать когда-нибудь говорила с ней, умела ли она говорить? Лиз подумала о доме отца, где они жили все вместе, каждый в своей клетке, в аквариуме, как удав, сумевший победить хозяина. Она отрицательно покачала головой.

– Ваше решение принято, но вы можете всегда его поменять. Ваш муж правильно оценил вас и принял верное решение. Должен вас уведомить, что вы можете по своей воле распоряжаться его средствами и заключать любое количество сделок по своему усмотрению.

Лиз потянулась к клавиатуре и написала: «Я не знаю, не понимаю, что могу хотеть». Кот понимающе кивнул и стал очень серьезным. Лиз допила сок и взяла остывший чай, кивнув, что готова.

– Прошу Вас подумать и ответить честно: как вы относитесь к своему отцу? – Кот внимательно следил за ней, подмигивая зеленым глазом, синий глаз был напряжен и даже начал слезиться. – Если вам нужно больше времени, то мы можем перейти к другим вопросам.

Лиз кивнула и развела руками. Она думала об этом и не пришла к единому мнению. А могло ли оно быть, почему всегда требуется выбрать одну позицию, встать на одну точку, отбросив все лишнее назад, забыв про все остальное. А кто и как будет решать, что лишнее, кто должен это решить, и почему она должна принять это решение как свое? Отец вызывал внутри нее множество чувств, живших отдельно друг от друга и, как ни странно, не мешавших и не соперничавших друг с другом. Она ненавидела его до боли в скулах, боялась так, что сводило живот, с радостью вспоминала, как она с братом, еще совсем малыши, ходили вместе с ним в зоопарк смотреть на живых и воссозданных вымерших животных. И глаза ребенка не видели разницы, искренне, открыто поражаясь, радуясь и боясь огромных монстров, от которых жутко воняло настоящей жизнью. И с ними был отец, другой, спокойный и добрый, способный так же как и дети, радоваться солнцу, играм обезьян и неторопливой задумчивости слонов. Сейчас Лиз казалось, что там он был настоящий, освободившийся из плена, в который он сам себя посадил. Она запуталась, не понимая и не желая определять, как к нему относится. Одно она знала точно – смерть отца не вызвала в ней никаких эмоций.

– Хорошо, я повторю свой вопрос в конце нашего разговора. Предполагаю, что вы понимаете или догадываетесь, что смерть вашего отца связана с тем происшествием, что случилось с вами в клинике, – кот изготовился записать ее ответ, Лиз лишь пожала плечами. Смутные мысли посещали ее и, не дождавшись никакой реакции, растворялись в бледно-желтой полуяви, в которой она пребывала большую часть дня. – Следствие установило, что было совершено преступление. Убийство вашего отца было тщательно спланировано задолго до инцидента в клинике. Для понимания картины происходящего, кратко сообщу, что глава семейства девушки, которую вы спасли, также был убит вскоре после убийства медработника и покушения на убийство Ю-ли. Вы же помните ее?

Лиз кивнула, а потом замотала головой. Она не могла вспомнить ее лицо, в памяти поднимался звук ее дыхания, ровный красивый нос и подрагивающие от страха и боли ноздри. И все же Лиз чувствовала, что знает ее, а она знает ее, но когда и как они познакомились, где общались и сколько, Лиз не могла вспомнить

Это знание было на уровне чувств, и Лиз не доверяла себе.

Лиз написала: «Как она? Она до сих пор здесь или вернулась домой?».

– Она здесь и пока домой вернуться не может. Процесс идет гораздо тяжелее, чем у вас. Она адаптер того же уровня, что и вы. Я заметил сомнения в вашем лице, наверное, вы пока не можете восстановить свою память. Как я уже говорил – это побочный эффект терапии и шока. Думаю, что вам поможет следующая информация, которая нам известна. Итак, вы познакомились в клинике год назад, когда проходили очередной сеанс терапии. Адаптеры вашего уровня всегда проходят реабилитацию в строго определенные периоды года. Ваше общение ограничивалось территорией клиники. После окончания курса реабилитации вы получали некоторую свободу и могли общаться с другими пациентами в рекреационной зоне. Отмечу, так как это важно, что раньше вы не общались ни с кем из адаптеров вашего уровня. В целом, адаптеры вашего уровня редко общаются с кем-либо, гораздо теснее их связь с медработниками. У вас и Ю-ли был общий медработник, могу предположить, что он и познакомил вас.

Лиз задумчиво кивнула. Что-то мимолетное всколыхнулось в ее голове, будто бы кто-то открыл кусочек окна, отодвинул шторы, впустив в абсолютно темную комнату луч света, настолько яркого и теплого, что память о нем остается надолго, а душа немного, но согрелась, распрямилась и улыбнулась.

– Вернемся к вашему отцу. Следствие установило, что одна из стенок аквариума была ослаблена, поэтому удаву удалось выбить ее и выбраться наружу. Видно, что делал это человек неспособный к физическому труду и не имевший опыта самых простых слесарных работ. Если упрощать, то крепление расковыряли столовым ножом. Мы нашли этот нож, он лежал в столе вместе с другими сервировочными приборами. Понимаете, о каких столовых ножах идет речь?

Лиз задумалась. Ужин сервировали всегда одной той же посудой. Приборы лежали ровно, всегда на своих местах, и это были всегда одни и те же приборы: массивные столовые ложки с коваными ручками, исчерченные старомодными узорами, страшного вида вилки, которыми можно было убить, ложки малого размера, десертные вилки, нелепо повторяющие образ старших. Лиз очень боялась этих приборов, тяжелых тарелок с отлитым родовым гербом на дне, стеклянные стаканы в серебряных подстаканниках и нож для мяса: тяжелый, заостренный нож с массивной литой ручкой и выгравированным гербом на лезвии. Его клали иногда, в основном готовили так, чтобы хозяин мог все есть ложкой. Лиз старалась им не пользоваться, со страхом наблюдая за матерью, державшей нож так, словно она готова воткнуть его кому-нибудь в горло, один рывок, стремительное движение, и белая скатерть наполнится густой вонючей кровью. Лиз ненавидела запах крови. Она вдруг вспомнила, как ездила с Беджаном на ферму, и это было не так давно, и там она видела, как кровь хлещет из горла барана, еще недавно живого и настороженного. Она видела кровь у себя на руках, словно это было по-настоящему. Лиз вскрикнула, отбрасывая от себя воображаемый нож – это был другой, страшный и огромный нож, которым она только что отсекла голову барану.

Ее затрясло. Не хватало воздуха, он стал вновь тяжелым и вязким. Лиз сжала свое горло и завыла. Все было в крови, от нее некуда было деться – она была в крови, задыхаясь от ее запаха, не в силах стереть, сбить с себя липкую массу, вгрызающуюся в кожу, проникающую внутрь. Внезапно все исчезло, и осталась пустота спокойная и теплая, как летнее солнце. Дул легкий ветерок, пахло цветами и яблоками, и где-то вдалеке плескалась вода. Плеск нарушал эту гармонию, усиливаясь и пропадая, двигаясь по кругу, отдаляясь и приближаясь.

– Вам лучше? У вас был приступ, и мы вынуждены были ввести препарат. Эта мера была подтверждена вами, если хотите, я отправлю вам договор, – кот внимательно смотрел на нее. Лиз полулежала на стуле, тупо смотря в потолок. Во рту скопилась едкая слюна, сглатывать было больно, и ее тошнило. – Потерпите, скоро должно подействовать лекарство, и вы вернетесь.

Медработник подставил под шею блестящее судно, и Лиз вырвало. Сразу стало так легко и здорово, что слезы счастья вырвались из глаз бурными потоками. Медработник помог ей вытереться, она совсем не запачкалась, от приступа остался горький вкус во рту. Схватив кружку с мятным чаем, в который клали много сахара, Лиз в два глотка осушила ее.

Она написала: «Мне лучше, спасибо. Что со мной произошло?». Медработник кивнул и вышел, забрав с собой все свидетельства ее слабости.

– Это приступ. К сожалению, вы адаптер, и вас могут душить подобные приступы в моменты сильных эмоциональных потрясений. Возможно, это покажется странным, но мне искренне жаль, что вы адаптер. Считайте это цеховой солидарностью. В старые времена это было распространенным явлением. Отправить вам энциклопедическую статью, объясняющую этот фразеологизм?

Лиз кивнула и вздохнула. Ужас, который она испытала совсем недавно, исчез, оставив после себя невыносимую усталость. Сколько она уже сидит в этой комнате, мучает себя и этого чудного кота? Лиз с удивлением посмотрела на часы – допрос длился уже больше пяти часов. Сколько же времени она была без сознания или наоборот она что-то вспомнила?

– Попробуйте подумать, если вам трудно, то оставим это до следующего допроса, – кот выжидательно смотрел на нее. Лиз неуверенно кивнула. – Как вы думаете, кто мог подготовить убийство вашего отца? Это было умышленное убийство, но мне кажется, что оно было больше спонтанным, хотя и растянутым по времени. У нас три подозреваемых, те, кто имели доступ в комнату: ваш брат Эмир, ваша мать и вы. На ноже мы не нашли отпечатков и следов ДНК, и ваш отец не мог сам этого сделать. Мы изучили характер проведенной работы, и это могла сделать либо сильная женщина, либо слабый мужчина. Вашего мужа мы исключаем, так как индекс силы у него выше среднего для мужчины, как и у вашего отца.

Лиз неуверенно показала пальцем на себя, вопросительно посмотрев на кота.

– Вы думаете, что это могли сделать вы? Что ж, следствие не исключает такой возможности, но твердых улик против вас нет. Поэтому, если вы не уверены, а я вижу это по вашему психическому анализу, то не стоит свидетельствовать против себя. Если вы вспомните или поймете это, тогда я готов принять от вас признание. Пока я не могу этого сделать, алгоритм определяет ваше признание как лжесвидетельство против себя.

Лиз подтянула клавиатуру. Пальцы застыли над клавишами, она до боли закусила нижнюю губу и резко, делая ошибки, тут же исправленные авторедактором, написала: «Я ненвидл отца и люююблилаа его! Он мой отец, а нно нме ать!».

– Ваш ответ был ожидаем. Прогноз составил более 90%. Не имею права ответить вам на ваш вопрос, а он есть в вашем ответе, – кот вздохнул, Лиз понимающе улыбнулась. – Есть ли у вас вопросы или пожелания? На сегодня стоит закончить нашу беседу, вам необходимо придти в себя.

Лиз быстро застучала по клавишам: «Могу я увидеться с Ю-ли? Могу я ей помочь?».

– Я выясню, можете ли вы увидеться с Ю-ли. Необходимо проверить и принять решение. Вы находитесь под следствием в ранге свидетелей, поэтому по общим правилам такое решение должно приниматься коллегиально. Я отправил запрос, вам сообщат. Вы можете помочь Ю-ли, открыв доступ к вашему счету. Напомню, что ваш муж открыл для вас нелимитированный доступ, и вы можете оплатить ее медицинские счета и усилить терапию. От ее семьи мы пока не получили решения, и вы, как совершеннолетний гражданин, можете оплачивать счета других людей, не являющихся вашими родственниками, при наличии соответствующих ресурсов. Ваши ресурсы легко покроют эти затраты.

Лиз закивала, приложив руку к сердцу. Она заплакала, не понимая почему. Усталость победила, и Лиз с трудом поднялась со стула. Кот все записал, быстро попрощался и исчез в облаке бутафорского дыма, как фокусник из мультфильмов индустриальной эры. Лиз любила смотреть их в школе, выбирая курс детского контента до цифровой эры. В коридоре ее ждала инвалидная коляска, она не стала упрямиться и села, отключившись от мира, едва колеса сдвинулись с места.

9. Дом Пророка

Незримая сила схватила за голову и, набирая ход, пыталась оторвать ее от тела. Лифт падал вниз, стягивая внутренности в напряженный узел, заставляя затаенному страху добраться до глотки, запереть дыхание. В доме Правительства все было устроено наизнанку, точнее вся суть располагалась в вывернутом пространстве. И когда случайный гость или бунтовщик со старым автоматом и мертвыми гранатами попробует ворваться и схватить ненавистных властителей, он поднимется в зал заседаний и не увидит ничего, кроме богато обставленного зала, блестящего от ежедневной уборки. Даже те, кто по долгу службы обязаны находиться в этом здании, не знают, где находится настоящий центр управления.

Здание выстроили заново больше ста лет назад, предусмотрев все возможные ловушки и обманки. Дом Правительства напоминал сказочный замок злого колдуна или колдуньи, что подходило больше по стилю и жестокости ловушек. Одна часть здания величественно смотрела на город, и каждый мог ощутить рядом с ним мощь и величие ума Пророка. Дети ходили на экскурсии, где на большой высоте, откуда можно было разглядеть свой дом, им рассказывали про Великого Пророка, бегло, без лишних подробностей, говоря о том, что после смерти Пророк не покинул нас, что он живет в этом здании, в каждом доме, в каждом персональном устройстве, выполненном в виде громоздкого браслета и выдававшимся каждому гражданину при рождении. И все, больше рассказывать было нечего, экскурсоводы сами знали так мало, что боялись сказать лишнее слово. Детям нравились эти экскурсии, не было ни одного мальчишки или девчонки, которые бы отказались подняться на смотровую площадку и съесть самое вкусное мороженое под бубнёж пугливых взрослых с выцветшими лицами. Любой желающий мог бы узнать больше про Пророка, достаточно было прийти в библиотеку, к которой он был приписан, и сформулировать верный запрос. А вот на этом все и заканчивалось, ведь большинство и не могло подумать, что им надо что-то узнать, выяснить, разъяснить для себя. Но даже те, кто взрастил в себе такую потребность, чаще всего трусливо пасовали перед авторедактором, запинаясь, переводя в шутку, в итоге просиживая положенное для самообразования время в просмотре старого юмористического контента из курса «История юмора и мемов начала цифровой эры». Это был самый популярный курс, не требовавший ничего, кроме потраченного времени. И все же кто-то доходил до сути, выяснял, причем вполне легально, без читерства по затормаживанию вездесущего авторедактора, что Пророк был не один, что он един в семи лицах, живших в одно время и постепенно перешедших в полностью оцифрованное «Я» еще при жизни – это и был Пророк! Сложная и запутанная программа, высшая ступень искусственного интеллекта, как называли раньше необразованные люди начала цифровой эры. Искусственный интеллект понятие устаревшее и детское, об этом знал каждый, даже малые дети – есть только пророк, который не ест и не спит, а все время работает, думает, решает и спасает наши жизни. Иного и быть не может, иного и мыслить нельзя.

Что было с теми, кто приоткрывал занавес, старались не говорить. Кто-то шел вверх по службе, но большинство пропадало, и все следы методично зачищались в инфопространстве, вне которого человека существовать не могло. Если человека стирали, то он переставал существовать, у мертвых было больше прав и свобод, чем у такого человека. Иногда их встречали в сводках из четвертого круга, но вскоре они пропадали навсегда, лишенные почвы под ногами. Кто-то называл это выйти из государства, и лишь единицы знали, что человек имел право выйти сам.

Беджан знал об этом и не боялся, много раз прокручивая про себя маршрут выхода, но не для себя. Эта идея овладела им после рождения детей, и пусть это были не его дети, он думал о них и Маре. Спускаясь на лифте в подземелье, он прокручивал в голове весь план, отметая эмоции и страхи. Не получалось, рациональная часть его протестовала, разрушая шаткие надежды. Беджан провел рукой по лицу, желая снять проступившие сквозь бесстрастную маску эмоции. Камера следила за ними, он потом посмотрит, что она определила, сейчас было главное не привлечь к себе внимания. Как бы ни высоко он поднялся, с каким бы он не породнился родом, его место было отмерено и закреплено, и любая сложная мысль или тревога на лице станет поводом для разбирательства, а пытать они умеют, оставалась только одна надежда – умереть раньше, чем откроется рот.

Лифт остановился, вернув внутренности хозяевам. Поездка длилась не больше десяти секунд, и этого было достаточно, чтобы пассажиры выходили с ватными ногами и побелевшими лицами. Беджан думал, что это сделано специально, рассчитано и утверждено, чтобы перед лицом Пророка никто не смел видом своим или мыслями противопоставить в малой толике жизни самому Пророку. Каждый должен был знать и помнить, что есть жизнь, и кому он обязан своей жизнью. Простым людям было проще, как бы ни был строг и жесток Пророк, он любил пошутить над собой, и когда над ним шутят в дозволенных пределах. Философы объясняли это мудростью Пророка, дававшего простым людям возможность через смех изгнать из себя скверну. Беджан знал точно, что один из тех, чья личность стала Пророком, любил пошутить над другими, не чураясь пошутить над собой. Шутки оценивались как понятные и адаптированные для народа, Беджану они казались глупыми и злыми. Поднявшись высоко, а сейчас опустившись на самый верх, в самое святое место, Беджан знал, видел, как власть и богатство связывают всех членов почтенных родов все туже, и любой житель четвертого круга был гораздо свободнее и, что возможно, счастливее этих небожителей, к которым примазали и его. Жители третьего и четвертого круга могли сами решать свою судьбу, пускай и запертые на своей территории, зоне проживания, пускай и с малым выбором, но могли сами решать, как жить. Добровольное рабство на заводах или стать бесполым было их решением, осознанным и твердым. Философы и церковь называли это добровольной жертвой, и это было единственное, с чем Беджан соглашался, не забывая о жертве своих родителей, не забывая обещание отцу.

Стены, гладкий матовый пол, низкий потолок, изъеденный неподвижными глазами видеокамер, всегда закрытые раздвижные двери, пропадавшие в толще стен, неподвижность воздуха и мертвенная стерильность – все было ровно также, как и полвека назад. Менялись материалы, цвета, сливавшиеся в однообразие жесткого света ламп, не менялась суть, скелет и дух здания.

Они шли по длинному коридору, из-за закрытых дверей не раздавалось ни звука, ни единого дуновения, ни запаха, напоминавшего о том, что здесь есть живые. Референты и личные помощники шли быстро, не разрешалось опаздывать, а лифт для низшего звена находился дальше всех. Сколько было всего лифтов, не знал никто. Главный лифт привозил глав родов и министров, что часто было соединено в одном человеке, второй уровень имел свой лифт, потом шли референты и помощники, обслуга и охрана. Что находилось за закрытыми дверями знать не разрешалось, об этом старались не говорить, боясь доноса. Беджан думал, что там расположены пульты и серверные клиентского уровня, где располагался главный сервер было государственной тайной. Ходили шутки, что сервер находится за рубежом, в самом логове врагов. В пользу этой версии-шутки говорило то, что после небольшой войны страну изолировали от технологий и оборудования, поэтому Пророка создали там.

Тридцать два человека, одетых в строгие узкие костюмы цветов рода, допускалось носить черный костюм с черной сорочкой и черным галстуком, если разрешит хозяин. Синие, темно-зеленые, пурпурные, красные и желтые манекены послушно ждали у неприметной двери, встав в ровную, вычерченную по линейке шеренгу. Беджан носил черное, покойный Ата разрешил и прописал в уставе. Эмир хотел заставить Беджана надеть синий костюм с красной сорочкой, повторяя цвета родового герба, но дальше угроз за ужином дело не пошло. Раньше Эмир ездил с ним в одном лифте, а теперь он стал главой рода, но статус не дал ему ни смелости, ни мудрости, разжигая внутренний пожар озлобленности от неполноценности.

Беджан относился к рангу смотрящих, так их называли негласно. Они всегда стояли позади, как правило, одетые в черное, молчаливые и спокойные, в отличие от молодых референтов и личных помощников, боявшихся опоздать, прогневить шефа или забыть поручение, что было невозможно. Каждое поручение, наказ, приказ или просьба, требующая немедленного выполнения, записывалась, дублировалась в ежедневники, обрастая напоминаниями и графиками выполнения, рассчитанными и прописанными вездесущей программой. Забыть и не выполнить мог только тот, кто умер, причем внезапно. Программа рассчитывала состояние здоровья каждого, рассчитывая вероятность невыполнения, заранее передавая дела другому. Сбоев не было, все работало идеально, и все слепо доверяли алгоритму. Много лет назад впервые столкнувшись с этим, Беджана мучил вопрос – зачем тогда нужны они, люди из плоти и крови, со своими проблемами, глупостью и слабостью?

Дверь бесшумно открылась. Войти можно было по одному, низко склонив голову в почтительном поклоне. Некоторые старались показать свою преданность и почтение наивысшим образом, отбивая поклон до самого пола, покорно сложив руки в замок на пояснице. Этому тренировали с детства, чтобы «лебедь» получался красивым. Особенно следили за тем, чтобы колени оставались прямыми. Смотрящие были освобождены от этого ритуала, довольствуясь вежливым поклоном.

Каждый раз, входя в зал заседаний, Беджан внутренне трепетал, до режущей тошноты кружилась голова, и сердце билось в неистовстве пожирающих друг друга чувств ненависти и распирающего благоговения перед Богом. Беджан не знал, почему все это в нем вдруг вскипает, взрывается, норовя разорвать плоть на бесформенные куски. Других трясло, как одержимую в падучей, а око Пророка вбирало в себя их страх и любовь, давая каждому заново пережить рождение и смерть, понять ничтожество своего существа. Разбредаясь по местам, они старались не смотреть ни на кого, кроме нечеткого образа Пророка, рождавшегося в растревоженном возбужденном мозгу.

Зал заседаний напоминал древнюю пирамиду, усеченный конус, состоящий из концентрических окружностей. Снаружи здание напоминало октагональную пирамиду, давая гражданам ложное понимание, что на вершине и сидят правители, что они немногим не касаются неба рукой и в определенные фазы луны могут слышать голос Пророка. Если бы можно было увидеть разрез или чертежи, то стало бы понятно даже школьнику, что пирамида расположена под землей, и ее вершина стремится к ядру планеты, к точке рождения жизни

Над пирамидой в зале нависло огромное выпуклое зеркало, простая стилизация под древние мифы, дающая слабому уму образ ока Пророка. На самом деле весь зал был рассчитан, разделен на зоны, и каждый миллиметр находился под неусыпным контролем сотен камер, искать которые было бесполезно – они были везде, куда бы ни посмотрел или не ступил человек. За каждым следил робот, отрисовывая модель, анализируя эмоции, движения, температуру тела, давление крови, залезая в голову, с большой долей вероятности угадывая мысли. Здесь никто не мог скрыть правды, чтобы на самом деле не означало это понятие. Нередко под оком Пророка люди начинали каяться, не выдерживая, ломаясь, разрушаясь пред Пророком.

Беджан сел на свое место. Над ним возвышались высокие чины, Эмир сидел в первом круге. Его трясло, он задыхался, как и многие другие. Потом все резко закончилось, будто бы кто-то выключил злую машину, давившую на всех низкими частотами и микроволновым излучением, заставлявшим внутренности и мозг закипать, сгорать внутри в неистовстве пламени веры.

10. Сделка

– Вам плохо? Вам нужна помощь? – полицейский склонился над Беджаном, рыская по лицу не хуже камеры наблюдения.

– Нет, все в порядке. Я просто устал. Спасибо, – Беджан открыл глаза и вежливо улыбнулся полицейскому. Интересно, откуда за ним следили, и когда приставили к нему эту огромную тень?

– Я могу проводить вас домой. Ваша машина будет отправлена в гараж, я могу дать команду вашему автопилоту, – не отставал полицейский.

– Спасибо, я доберусь сам. Я хочу посидеть в тишине. Посмотрите, какой прекрасный вечер, как прекрасно поют птицы, а деревья шелестят новой листвой.

Полицейский оглянулся. Казалось, он впервые увидел парк, ровные дорожки, по которым размеренно прогуливались пары с колясками. Беджан смотрел, как непроницаемое лицо офицера, так напоминавшее маску робота-полицейского из старых фильмов, подергивается, дрожит, сопротивляется и все же приобретает подобие улыбки. Беджан кивнул ему, и полицейский сел рядом, в одно мгновение потеряв громадный рост и массивность тела. Он снял фуражку и вытер пот посеревшим от времени платком. Он был не молод, отец Беджана погиб на заводе не многим старше этого полицейского, и какая-то неуловимая черта во взгляде, в манере хмуриться проступала сквозь профессионализм и стойкость, два главных качества блюстителя порядка.

Они сидели молча, не смотря друг на друга, выбрав точку для созерцания в разных частях парка, не залезая взглядом на территорию соседа. Беджан следил за молодой парой, напряженно-счастливой, спорившей на грани ругани, затихая, когда малыш в коляске требовал внимания, не осознавая своей власти над ними, требуя для себя, но останавливая и миря родителей. Беджан представлял себя и Мару вместе с детьми, как бы это могло быть, давя на себя, выжимая по капле глупые и несвоевременные мечты. Он знал, что этому не суждено сбыться, никогда, не для них. И как бы он ни старался держаться, не позволять себе впускать в себя глубоко, прогрызая онемевшее сердце, он чувствовал, как внутри разливается едкая горечь, утолить которую было нельзя. В памяти рождались картины прошлого, перевранные, переписанные и выхолощенные, но не до конца. Он хотел родиться раньше, уйти в прошлое, если бы это было возможным, жить в небольшой, но свободе, чувствовать ее и не думать о будущем.

– Вы знаете, у меня приказ доставить вас домой. Уверен, что вы понимаете, откуда и почему он поступил, – полицейский говорил, не отрывая взгляда от шумной ватаги воробьев, ловивших семечки на лету возле детской площадки. Два мальчика и девочка играли с птицами, приманивая к себе, не пытаясь схватить или напугать. Воробьи осмелели и иногда садились на вытянутые руки девочки, быстрыми прыжками добегая до ладоней, хватая семечку и скача обратно на плечи. Мальчиков они побаивались, выхватывая на лету семечки из ладоней, не касаясь их рук. Дети смеялись и подпрыгивали от радости, вокруг них ездил робот-нянька и снимал их, попискивая от радости. Такие роботы вновь вошли в моду, их делали похожими на живую капсулу или бочонок, повторяющие дизайн роботов постиндустриальной эры.

– И что вам еще было приказано?

– Оценить ваше психоэмоциональное состояние и доложить. По закону вы имеете право знать, когда за вами назначается слежка. Поэтому я могу сообщить, что я вас веду уже второй месяц, – полицейский вздохнул и потер красные глаза. Беджан посмотрел на него, примеряя к себе эти огромные кулаки, с ними бы он смотрелся очень смешно, детям понравится.

Беджан закрыл глаза и очутился в зале заседаний. Когда это было, сколько часов назад? Мысли спутались, а ощущение времени пропало. Почему-то он один в этом зале, больше никого нет – Пророк и он, маленький и жалкий пред его величием. Но Пророк не смотрит на него, и Беджан не смеет смотреть, повинуясь воле и непостижимому замыслу машины, собранной из оцифрованных личностей вождей прошлого, такого сладостного и недостижимого. Все лучшее осталось в прошлом, и мы должны стремиться туда, не воссоздать, но повторить, закрепить и полюбить.

Беджан смотрит на экран, нависший над его местом голографической панелью. Теперь он не один, ощущение единения с Пророком исчезло по щелчку тумблера. Он не видит лиц и позы сидящих рядом или выше, ему дозволено смотреть только в экран. Пламя, жадное и ненасытное, раздуваемое ветром до бешеного танца, пожирает людей, пожирает цех, реакторы, сжирая бетонные колонны, желая обрушить крышу цеха. По стенам, несущим колоннам, по полу, капая с потолка, течет горящая лава, вгрызаясь, поглощая все на своем пути. Лава не кончается, насосы из соседнего цеха не останавливаются, нагнетая новые порции топлива. Так горели заводы, последние обломки карбоновой эры, как было принято называть в курсе истории. Несовершенное прошлое, через которое без тени сожаления перешагнуло настоящее, смотря только вперед. На самом деле огромные заводы, напоминавшие малые города, продолжали коптить небо, перерабатывая остатки черного золота и природного газа в монополимеры и масла, без которых совершенная действительность не могла существовать.

Заводы горели постоянно. Не всегда дотла, сгорая и забирая с собой в преисподнюю души рабов, заключивших контракт на пожизненную работу. Люди осознанно шли на это, принося в жертву себя ради будущего детей или внуков. После подписания контракта человек терял все права, становясь биороботом, способным работать по двенадцать часов в день. Рабочие требовались всегда, заводы были старые с умершей автоматизацией, и вкладываться в модернизации или ремонт никто не хотел. Оборудование отказывало, реакторы изнашивались, покрываясь язвами, выпуская из себя пары и газы, разливая по цеху едкую жидкость. И с каждым умершим заводом росла котировка переработки, возникал искусственный дефицит на фондовом рынке. В этом новое совершенное время ничем не отличалось от прошлого, переводившего работу в индексы, а смерти в рост котировок.

Заключившие контракт жили не более десяти лет. Их кололи препаратами, снижавшими токсическое отравление, кормили по часам синтезированными сублиматами со стероидами, на время обманывая тело, разлагающееся изнутри. Мужчины и женщины становились похожи, расширяясь от мышц и отеков, не менялся лишь рост. Умирали прямо в цеху, тихо и незаметно уходя в темный угол, находя последний приют в топке электростанции, древнего монстра.

– Вы хотите мне что-то предложить, – Беджан выбрался из воспоминаний, отбросив назад мысли о том, что весь завод и прилегающий город было принято изолировать, закрыть границы зоны оседлости и объявить карантин на 180 дней. Завод было решено бросить, а людей утилизировать. Для этого имелось достаточное количество патогенных вирусов, справлявшихся с переизбытком населения лучше десятка расстрельных отрядов.

– Да. Я хочу предложить вам сделку. Система уже рассчитала, что вероятность вашего ареста в будущем полугодии более 96%. Возможно, у вас остались незакрытые дела, в которых я бы мог помочь, – полицейский говорил тихо, не смотря на Беджана.

– Я должен вас проверить, – ответил Беджан, немного подумав. – Правильно я понимаю, что вы предлагаете контракт на полное использование?

– Все верно. Я знал, что вы все поймете правильно, – ответил полицейский, почти не двигая губами. Он все так же смотрел на игру детей с птицами. Со стороны ни случайный прохожий, ни дальняя камера не смогли бы распознать их разговора. Беджан специально выбирал такие места, где незримое око давало сбой.

– Для кого вы готовы исчезнуть?

– Для внука.

– Но вы понимаете, что он не сможет попасть во второй круг, про первый я не говорю, так как это невозможно. Я вижу это по вашему профилю.

– Я хочу, чтобы он вышел за границы четвертого круга. Вы понимаете, о чем я?

– И вам нужны деньги, неограниченный лимит?

– Верно. Я знаю ваш уровень, и это не сильно затруднит вас.

– Тем более, что через полгода мне уже ничего не будет нужно, – улыбнулся Беджан, посмотрев на воробьев. – Ответ я вам дам на следующей неделе. Дату и время вы поймете сами, ваша смена дневная?

– Да. Не беспокойтесь, я пойму, когда надо, – полицейский быстро почесал нос. Он сильно волновался, и не мог больше сдерживаться.

– Хорошо, у меня и у вас будет время подумать. Мои условия просты: вы должны будете вывести за четвертый круг четыре человека, два ребенка. Это усложняет задачу, но дает вам гарантию, что наша сделка будет исполнена с моей стороны полностью.

– Я согласен, – тут же ответил полицейский. – Нам пора. Скоро сюда придет патруль, мы выбиваемся из графика.

– Идемте. Я поеду сам, а вы можете следовать за мной или впереди, как вам будет удобнее, – Беджан встал и потянулся руками к солнцу. Затекшее тело захрустело, мышцы, недовольные бездействием, отозвались болью, требуя движения.

– И еще, – полицейский встал, делая вид, что поправляет амуницию, проверяет заряд шокера. – Когда вы будете на площади, вас помилуют. Не сразу, мы не можем светиться, но терпеть придется не очень долго.

– Я об этом не думал, – Беджан нахмурился, представив себя, распятым на площади Справедливости. – Это было бы неплохо.

11. Ю-ли

После полудня все стихло, пропал и теплый ветер, перебиравший листья кленов за окном, птицы улетели по своим делам или спрятались от жары. Несмотря на то, что Лиз сидела в комнате у окна, ей казалось, что она на улице, так тепло и хорошо было. А еще она радовалась, сама не зная чему, просто радовалась. И это была чистая и искренняя радость, льющаяся из глубины сердца, как в раннем детстве. Она видела себя малышкой, только-только научившейся разговаривать, путая слоги и проглатывая буквы, маленькая Мара хотела передать свою радость всем! И потому, что день был такой яркий и солнечный, и потому, что ненадолго перестали ныть зубы, а рядом был отец, недовольный брат и бабушка Насрин. Лиз вновь воссоздала в себе любовь к ним, не исключая никого.

Она поерзала на старой деревянной скамье, спинка неделикатно врезалась в тело, зато не уснешь, всегда будешь в сознании. Наверное, поэтому ее и принесли в эту комнату допросов с площадки. Толстый слой прозрачного лака сходил острыми лепестками, за которые так хотелось потянуть, обнажить дерево, дать ему вздохнуть в последний раз. Лиз мысленно щелкала себя по пальцам, не позволяя начать эту детскую игру. Комната была больше той, в которой она встречалась с котом, и все же точно такая же, если не считать запаха разогретой листвы и солнца. Воздух в комнате застыл в знойном мареве, сквозь которое Лиз наблюдала за котом, деловито раскладывавшим пасьянс. Кот был так увлечен своим занятием, что у него топорщились усы от удовольствия, пасьянс сходился, и он слегка подпрыгивал на стуле. Сегодня они не говорили, ни одного слова, лишь вежливый и немного дружеский кивок кота и приветливая улыбка Лиз. Она была очень благодарна ему, так точно определившему ее настроение, и пускай это сделал сложный алгоритм, рассчитав данные от камер и датчиков, Лиз решила для себя, что кот сам все понял. Если все анализировать, разбирать по частям, выворачивая исходную структуру, то и вся жизнь окажется набором правил и алгоритмов, написанных и внедренных кем-то другим, и в этом массиве не останется ничего своего, только чужая воля, чужая правда и выгода. Кот стал ее волей – волей Лиз, настоящий, умный честный, как любая справочная программа.

Последняя карта хлестко легла во главу пирамиды, и кот победно потер лапы. Скосившись на Лиз синим глазом, блестевшим от гордости, кот что-то промурлыкал в усы. Лиз засмеялась, одергивая себя в тысячный раз, чтобы не подойти к нему и не погладить. В дальнем углу слева вспыхнуло пламя, и в комнату вошел устрашающего вида дракон. Когда он дышал, то из пасти вылетали клоки пламени, расползавшиеся по воздуху, сгорая и осыпаясь серым пеплом. Кот встал, и коллеги пожали лапы. Дракон галантно поклонился Лиз и, подождав разрешения кота, жестом пригласившего гостя сесть, с трудом уселся на слишком малом для дракона стуле. Спинка стула затрещала и отвалилась, высвобождая мощный хвост. Лиз предполагала, что Ю-ли выберет что-нибудь подобное с дымом и колючей шкурой.

Открылась дверь, и вошла бледная худая девушка в голубой пижаме, подшитой по фигуре. Лиз была точно в такой же, и вместе они напоминали узниц прошлого, не хватало цепи с гирей на левой ноге. Девушка напряженно посмотрела на кота и дракона, специально не глядя на Лиз. Сказочные звери принялись играть в преферанс, кот умело тасовал колоду, а дракон в предвкушении тер зеленые лапы. Девушка поправила хвост русых волос, рыжевших на кончиках, и медленно пошла к окну.

Лиз встала и обняла ее, и девушка расслабилась, обхватив Лиз за шею и уткнувшись мокрым от слез носом в щеку. Ю-ли не отпускала Лиз, немногим ниже ростом и гораздо худее, она напрягала последние силы, не желая никому отдавать ее.

Лиз покачнулась, и они свалились на скамейку, тихо рассмеявшись. Теперь они смотрели друг на друга, гладили по лицу и голове, до белизны сжимая пальцы в замках, которые не раскроешь никаким бездушным механизмом. Ю-ли не была красивой, скорее наоборот, в ней слишком сильно выделялось вырождение рода, желание не портить породу, что было принято у элиты. Лиз повезло, вырождение на лице и, как шутил Беджан, в голове получил ее брат.

Лиз поцеловала Ю-ли в лоб, в глаза и щеки, стерла слезы с носа. Ю-ли расцеловала ее в ответ, наконец, улыбнувшись, радостно смеясь.

– Я боялась, что ты меня забыла! – воскликнула Ю-ли, покосившись левым глазом на кота с драконом. – Они все равно все слышат и записывают, да?

Лиз кивнула и улыбнулась, посмотрев на игру за столом. Комната вся состояла из камер и датчиков, поэтому ни одного вздоха, не говоря уже о шепоте, не могло быть тайной. Лиз нахмурилась, обдумывая, что может быть тайной, что может она скрыть внутри себя, не выдав себя в самый неподходящий момент, а по-другому и быть не могло – всегда было неподходящее время.

– Не хмурься! – Ю-ли щелкнула Лиз по носу и сжала ее пальцы. – Они все знают, мне дракон сказал. А ты вспомнила? Я вот не все, хочу и боюсь, что-то мешает.

Лиз пожала плечами. Она вспомнила, но не все. Признания от нее кот не требовал, он и так все знал с самого начала, и Лиз хотелось понять самой, без подсказки, зачем она это сделала.

– Слушай, я тут пыталась ему мозги выкрутить, – Ю-ли зашептала, сощурив серо-голубые глаза. – И у меня ничего не вышло. Я не понимаю, зачем они нас здесь держат?

Шепот Ю-ли достиг уха кота. Он оторвался от карт и внимательно посмотрел на девушек.

– Вы здесь потому, что должны вспомнить. Мы не можем вас заставить, тем более в этом нет практического смысла. Это нужно для следствия, но это и нужно вам.

– Ю-ли, вы проходите как свидетель с подозрением на соучастие. Ваш статус вам известен. Также вам известно, что вам не грозит никакого наказания. Ваша семья уже оплатила положенный штраф, и перед законом вы чисты. Вы находитесь здесь потому, что сами этого пожелали, – когда дракон закончил говорить, воздух перед девушками горел от его вырвавшегося пламени. Ю-ли игриво сунула руку в это пламя, и оно осыпалось густыми серыми хлопьями пепла.

– Если бы я могла, то сказала, что все сделала я. Но там везде камеры, они видели тебя и меня, они все знают. Я попросила дракона, и он мне показал запись. Ты не смотрела? – Ю-ли тараторила, задыхаясь от волнения.

Лиз покачала головой и поцеловала ее в лоб. Ю-ли немного успокоилась и прильнула к ней.

– Вот и не смотри. Ты сама все вспомнишь, если уже не вспомнила, – тихо проговорила Ю-ли, закрыв глаза. Лиз гладила ее по голове, и она постепенно входила в состояние небытия между сном и явью. – Мы все сделали правильно. Она сама нам предложила, я это помню. У них ничего не вышло, понимаешь – не вышло!

Лиз по-доброму шикнула на нее, и Ю-ли замолчала, блаженно закрыв глаза. Кот и дракон разыграли третью партию, а девушки сидели, не двигаясь, словно застыли в солнечном свете, как замирают в полном штиле распустившиеся бутоны полевых цветов, тянущиеся к солнцу, не думая и не боясь, что сгорят.

– Мне муж писал, требует, чтобы я вернулась домой немедленно. А я не хочу. Я больше не хочу быть адаптером, – зашептала Ю-ли. Лиз поцеловала в лоб, и она улыбнулась. – Это я вспомнила, спасибо дракону. Знаешь, как мне было тяжело. Я думала, что умру, я и хотела умереть, но потом вспомнила о тебе, как ты запрещала мне это. Я все помню, что ты мне говорила, чему учила.

Лиз пожала плечами. Она ничего не помнила, ни одной мысли, ни даже самой слабой картины не всколыхнулось в ее голове.

– И это ты тоже говорила, что ничего не будешь помнить. А я почти все вспомнила. Мне проще, у меня гораздо меньше циклов пройдено. Если бы не ты и Беджан, я бы никогда не узнала, кто я, – Ю-ли поднялась и, игриво улыбаясь, прошептала. – У них же больше ничего не получится. Я знаю, я об этом много думала.

Лиз покачала головой. Острая боль пронзила голову, молнией уходя в пятки. Ю-ли округлила глаза, следя за тем, как искажается болью лицо Лиз, принимая маску смерти. Она оглянулась на кота и дракона, ища помощи. Кот кивнул, что следит. Лиз покачала головой еще раз и с тоской посмотрела на Ю-ли, затем похлопала себя по сгибу локтя левой руки, где спал ненавистный катетер.

– Я не понимаю, – со слезами на глазах воскликнула Ю-ли.

Лиз прижала палец к ее губам и улыбнулась. Ю-ли распустила хвост и стала выглядеть моложе. Они были похожи, неявный, но и не особо скрытый отпечаток жизни ложился на лица и фигуры адаптеров, старя их не по возрасту, истощая никому не нужную молодость и красоту. Лиз заметила, что Ю-ли отстригла волосы до середины лопаток. Ю-ли намотала несколько волос на палец и безжалостно дернула, не издав ни одного, даже самого слабого вздоха. Ей было больно, и это была мимолетная, незаметная боль по сравнению с той, что ожидала на пороге. Дракон показывал на часы на стене, и Ю-ли утвердительно кивнула, что знает.

– У меня мало времени, – Ю-ли стала задыхаться, губы побелели, а тело сгибалось в уродливую фигуру. У двери стоял медработник с коляской, ожидая команды. – Я пока не могу. Не бойся, я смогу, смогу!