Страница 4 из 5
Шагая, Морэ́ отсчитывал номера на тонких, из прессованных опилок, обшарпанных дверях коридора. Он остановился у восьмого номера, на самой границе светового круга от единственной лампы. За дверью стучали посудой, слышались детские голоса. Стоило ему постучать – и за дверью звуки разом смолкли, будто их и не было. Сразу после, в конце коридора, с шумом спустили воду – и все трое, как по команде, повернули головы на этот звук. Вкрадчивые шаги оповестил о том, что к двери изнутри подошли. Мигнул глазок и дверь открылась на расстояние цепочки, навешанной изнутри.
– Энтони Райс? – бросил в проем Морэ́, оттянув свой платок вниз.
– Да, – худое лицо мужчины замаячило в проеме, – Что-то случилось?
– Подселенец.
Лицо мужчины мгновенно побелело и вытянулось, он на секунду обернулся в комнату, показав в проеме затылок с черными примятыми волосами и пробивающейся в них лысиной.
– Но… мы не подавали заявку, – голос Райса сорвался на шепот, – Мы и так еле… Мы сами со всем справляемся, да и места у нас не…
Морэ́ молча смотрел на него через темные стекла очков.
– Мне не приносят жалобы, Райс. Мне приносят приказы, – холодно отчеканил он.
– Да. Я понимаю, – обреченно ответил Райс, – Просто все это так… неожиданно.
Он закрыл дверь, раздалось шуршание цепочки и дверь снова открылась. Теплый, чуть влажный воздух с запахом вареной капусты, пота и старой пыли выплыл в коридор, обволакивая Лейлу. Он был на удивление густым, почти осязаемым. Райс отошел, давая Морэ́ возможность войти. Однако тот шагнул в сторону и остался стоять в коридоре, в комнату прошел Лопез, увлекая за собой Лейлу. Морэ́ пальцем поманил Райса в коридор.
Мокрая простынь, детские штанишки, прямоугольный кусок ткани с разлохмаченными краями, были развешаны на веревке в углу, над каркасом пустой, чуть кривой металлической кровати. Два узких, пыльных прямоугольных окна, почти под потолком, пропускали мало света, только голая лампочка в патроне на проводе освещала светло-коричневую комнату. У правой стены поставили шкаф из ДСП, оклеенный лаковой пленкой под красноватое дерево. Две двери наверху, две внизу. Лампочка размыто отражалась в дверце шкафчика, как призрак в полированной гробовой крышке. Вторая дверь чуть кривила, краска под бронзу с маленьких металлических ручек уже стерлась. Стол с клеенкой посередине комнаты, чуть ближе к входу, вокруг – шесть потертых стульев. В дальнем правом углу железная двуспальная кровать с толстым скособоченным матрасом, вдоль левой – три детских одноместных кровати и одна кривая взрослая. Сразу у входа, слева стоят электрическая плита на две конфорки и напольный шкафчик с подставкой для ножей. Справа – два узких напольных шкафчика, навесной шкафчик с тусклым зеркалом и раковина из нержавейки. На плите закрытая крышкой желтоватая алюминиевая кастрюля.
Худощавая женщина, одетая в застиранное, чистое розоватое платье, с острым подбородком, выбритой головой, светлой кожей и узким, чуть горбатым носом, сидела на двуспальной кровати. Маленький сероглазый мальчик обнимал её за ногу. Еще двое детей, девочка и мальчик, сидели за столом, разложив перед собой газетные листки. Лопес отпустил локоть Лейлы и вышел в коридор. Дверь закрылась.
Женщина настороженно смотрела на Лейлу серыми глазами, поглаживая обнимающего её мальчика по коротким коричневым волосам. Старший мальчик взял газету и принялся отрывать от нее одинаковые длинные узкие полоски, складывать их одну на другую, а у девочки расширились глаза, она повернулась к женщине с громким шепотом:
– Мама! У нее на голове длинные волосы?! Ты видишь? – девочка вскочила на ноги, отчего её бледно-зеленое платье без рукавов зашуршало, – Она же нас заразит!
Женщина на кровати тут же покрылась красными пятнами, но, увидев смущение на лице Лейлы, чуть подбоченилась и рассмеялась:
– Кэтрин, так бывает, когда в приемнике много народу. Я уверена, что её хорошо проверили и обработали, прежде чем к привести к нам. И скоро её подстригут.
– Но мама! – Кэтрин не заметила, как провела рукой по своей бритой голове тонкими пальцами, спеша получить от матери ответ.
– Так бывает, – добавила её мать, – Садись за стол.
– Дэн говорит, что в волосах у девочек заводятся жучки, – старший мальчик все так же не отрывался от своих полосок.
– Жучкам все равно, мальчик ты или девочка, – ответила Лейла, отметив сходство его взъерошенных волос с волосами Райса, – Им лишь бы грязь найти, – она заправила выбившиеся из-под косынки волосы.
– У девочек не бывает длинных волос, – сказала Кэтрин, отвернувшись от Лейлы и выбирая верхнюю из полосок, что её брат складывал в аккуратную стопку.
– Мои всего лишь до плеч, – Лейла показала рукой примерную длину своих волос.
– У Билли волосы длиннее, – сказал мальчик, выбирая на столе новый газетный лист.
Дверь открылась и в комнату вернулся Райс, сжимая в руке трубку из бумаг. Он коротко, ошалело, глянул на Лейлу, перевел взгляд на детей и быстро направился к жене.
– Дети, нам с мамой нужно поговорить. Займите Питера, – бросил он, пересекая комнату и у кровати взял маленького мальчика за руку.
Лейла моргнула. Не может быть. Взгляд сам зацепился за левую руку Райса, сжимающую бумаги. На месте указательного пальца – уродливый обрубок с тусклым пластмассовым протезом.
– Ма-а-ам, я не хочу-у-у… – запротестовал Питер.
Старший мальчик уже спрыгнул со стула и, что-то приговаривая, подошел к брату, попытался поднять его на руки. Питер замотал головой, вцепившись одной рукой в подол платья матери, второй – за руку отца. Старший крякнул от натуги и согнул колени. Питер протестующе начал стонать и всхлипывать, но подоспела Кэтрин и начала его щекотать. Питер тут же разжал руки, начал отбиваться от Кэтрин, и старший потащил его в сторону одноместных кроватей. Райс с женой с ногами влезли на свою кровать, в дальний угол, и задернули занавеску, отгородившись от комнаты. Дети расселись на одной из одинарных кроватей, затеяв визгливую возню.
Запись в дневнике самоанализа.
Что-то в кастрюле булькнуло, подкинув крышку и разбрызгивая горячие капли. Я посмотрела на плиту, подошла, чуть убавила жар электрической конфорки. Крышка успокоилась. В комнате воцарилась другая суета. Мальчик постарше достал из-под кровати коробку с разорванной крышкой, открыл и высыпал на кровать потертый разноцветный деревянный конструктор. Кубики, треугольники, арки, конусы стукались друг об друга со звуками бильярдных шаров. У меня такого никогда не было. Малыш Питер выхватил из кучи выцветшую красную арку. Дети начали стройку в проходе между кроватями, старшие иногда поглядывали на меня и перешептывались. Я наблюдала за ними и отметила про себя: все здесь ходят в открытых тапках. И это понятно – мои три пары носков в ботинках уже превратились в мокрые тряпки.
Меня проняло любопытство (одна из опасных склонностей, если судить по моему досье в Канцелярии), я открыла крышку и заглянула в кастрюлю. В кипящей воде всплывали капустная шинковка, чуть картошки, чуть морковки, белый лук. Жира от мяса на поверхности не плавало, суп был постный, овощной, и никаких запахов, кроме запаха вареной капусты, не издавал. Добавить бы в него хоть щепотку перца, тмина… что угодно. И тут, будто в насмешку, на языке возник привкус. Не соли, не перца – а ванили. Сладкий, искусственный и совершенно неуместный. Через секунду исчез, снова уступив место унылому запаху вареной капусты.
Вид у Энтони Райса был взволнованный после разговора с Морэ́. Возможно, мне и правда удастся здесь устроиться – они слишком напуганы, чтобы быть искусными надзирателями.
Назойливый зеленый свет маячил слева сверху. Я подняла голову: над дверью висели электронные часы с зеленым цифрами. 14:37.
Занавеска зашуршала и открылась. Сейчас и Райс, и его женщина выглядели взволнованными. Она спрыгнула с кровати, одергивая платье и быстрым шагом пошла к кипящему супу. Заглянула в кастрюлю, потом посмотрела на переключатель плиты.
– Этим раньше занималась моя мать, – она прижала руку к шее, с разочарованием глядя в кастрюлю, – Она умерла три недели назад. Сейчас я занимаюсь готовкой. Но получается не очень, – она будто извиняясь посмотрела на Лейлу, уголки рта ее дрогнули в попытке улыбнутся и перевела взгляд на мужа.
Райс встал с кровати и направился к Лейле:
– Я и Минни уверены, это какая-то ошибка, что Вас направили к нам. Я подам прошение, чтобы они проверили данные о распределении, – Райс несколько раз стукнул тыльной стороной ладони по бумагам, что держал в руке, но Лейле их не показал.
Щеки его чуть краснели.
– Почему Вы думаете, что произошла ошибка? – спросила Лейла.
Райс и Минни переглянулись. Райс безнадежно махнул рукой с бумагами.
– Мы слишком бедны, – просто ответил он, – Подселенец – это дополнительные руки для огорода, мастерской… а у нас ничего этого нет. Мы… мы сами еле сводим концы с концами, – он не смотрел на Лейлу, его взгляд блуждал по убогой комнате, словно ища подтверждения своим словам в потрескавшейся штукатурке и потертой клеенке, – Но за подселенца обычно назначают выплату, – взгляд его блуждал где-то между лампочкой и окнами, – И мы ведь обязаны принять подселенца по первому требованию.
– Это же хорошо, – добавила Лейла, в подтверждение его слов.
– Ты точно проверил все бумаги? – ответила Минни, вытащила черпак из выдвижного шкафчика, и с глухим стуком положила на клеенку стола.
– Вот подпись распределителя, – Райс отогнул один лист и показал его жене, – Вот распоряжение, – он отогнул еще страницу, – И этот капитан. Он выглядел убедительным, – Райс потер указательным пальцем свободной руки кончик своего чуть длинноватого носа, будто смахивая невидимый пух.
– Но, если вскроется, что это чья-то ошибка? – Минни продолжала сжимать в руке ручку черпака, – Ты знаешь, что они сделают.
– Мы сможем объяснить, что совершенно не при чем и лишь исполняли свой долг перед Холлнуордом. Тем более, где мы еще раздобудем такие деньги? А соседям скажем, что это наша троюродная племянница по сестре мужа тетки твоей матери, – Райс подошел к Минни и одной рукой обнял ее.
– А работа? – продолжала она, глядя на потертости столешницы, – Как объяснишь, почему она не работает?
– Полоумная, – тут же вставила Лейла, делая вид, что поправляет платок. Ее голос был тихим, но четким. – Из-за этого не могу устроиться на работу. И иногда я говорю с голосами в своей голове.
Воцарилась тишина. Минни замерла. Дети перестали шептаться.
– Да… именно так, – наконец выдохнул Райс, и Лейла увидела, как судорога пробежала по его щеке. – Но… не часто, надеюсь? – он выдавил улыбку, – А через полгода переедем отсюда, как и мечтали, – Райс прикоснулся губами к бритому, выпуклому затылку Минни.
– Спать она будет на бабушкиной кровати? – подал голос старший мальчик.
– Думаю, да, Дорси, – ответил повеселевший Райс и выпустил Минни из объятий, – Мы положим на кровать чистый матрас. А Вам купим новые… через пару недель.
Минни выключила суп и открыла навесной шкафчик, чтобы достать щербатые тарелки.
– Только, дети, хочу вас попросить никому об этом не говорить. Ни в школе, ни друзьям. Пока мы с папой не решим, как всем об этом объявить. Пока давайте пообедаем. Кэтрин, помоги мне с тарелками.
– Но она сказала, что… – начала Кэтрин.
– Кэтрин! Быстро! – бросила женщина.
Девочка спрыгнула с кровати, подбежала к матери, схватила со шкафчика пару тарелок и пошла к столу.
Запись в дневнике самоанализа.
Энтони и Минни Райс пришли в Холлнуорд еще когда он был еще сборищем палаток для отбросов Аспала: дезертиры, аферисты, осужденные. Все они надеялись найти здесь свободный спальный мешок и шанс начать новую жизнь. А кем был сам Алан Холлнуорд? Двадцатипятилетний капитан-дезертир, сбежавший от трибунала и сжегший за собой мосты вместе с казармой сослуживцев. Ему удалось не просто спрятаться, а построить свою собственную тюрьму для других и провозгласить себя ее богом. Да, лицемерный Алан.
Энтони пришел сюда, скрываясь от военной повинности и в надежде быстро заработать. Минни прибилась к поселению вместе со своей больной матерью, без денег к существованию.
Энтони за двенадцать лет умудрился дважды прогореть на аферах и все еще остаться в живых. «Счастливчик» Райс. Отделался пальцем и пожизненным клеймом человека второго сорта. Сейчас он работал санитаром – уборщиком в районной больнице. Минни всю жизнь работала продавщицей, сначала в палатке скорняка, потом в магазине консервов, а последние три года в овощном магазине. Готовила она действительно плохо. После рождения третьего ребенка, Питера, три года назад они получили от совета Холлнуорда эту комнату.
Дети с семи лет уже встроены в систему. Кэтрин и Дорси после школы идут на фабрику лампочек. «Трудовые навыки» – красивое название для детского труда. Питер ходит в детский сад, который обязаны были посещать все дети возрастом с трех до шести лет.
И это все Энтони Райс выложил мне за первым же обедом. Минни лишь подкидывала сухие реплики, дети молчали. Они вывалили на меня всю свою жизнь, как мешок с картошкой. Это не доверие. Это либо отчаянная попытка вызвать жалость, либо… проверка.
Лейла слушала, кивая с подобранным выражением наивного участия. Когда Райс, с горьким пафосом, упомянул о своем прогоревшем деле и пальце, Лейла опустила взгляд и вздохнула.
– Мне так жаль, – ее голос дрогнул с идеально выверенной слабостью. – Вы такой сильный. Прошли через столько… а все еще держитесь. А я… – она замолчала, давая словам повиснуть в воздухе, полном запаха капусты.
– А ты что? – не удержался Райс, клюнув на приманку собственного тщеславия.
– А я сбежала от одного грубого мужа и попала в руки к системе, которая, как я понимаю, еще безжалостнее. – Она подняла на него глаза, широко раскрыв их, чтобы показать искренний, животный страх. – Вы оба такие сильные. Пройти через все это и сохранить семью… – она перенесла взгляд с Энтони на Минни, подчеркивая, что обращается к ним обоим. – У вас такой крепкий союз. Это сразу видно. Мне бы хоть каплю такой мудрости.
Райс откинулся на стуле, на его лице появилось удовлетворение.
– Мудрости здесь учат быстро, – сухо парировала Минни. – Часто – больно.
– Я верю, – тут же согласилась Лейла, снова опуская глаза, на этот раз с видением покорности. – Я даже не представляю, как вы все успеваете, – она кивнула в сторону детей и кухни. – У меня с одним-то мужем не получилось.
Минни промолчала.
Запись в дневнике самоанализа.
Она ревнует и контролирует каждый его шаг. Он же хочет признания. Двенадцать лет и все, что они заработали, – это комната и… протез? Система Холлнуорда не очень щедра к тем, кто рискует.
После короткого обеда из капустного супа и ржаного хлеба Энтони Райс начал собираться на работу, а Кэтрин и Дорси отправились на работу на завод. Они взяли с собой по зеленому яблоку, по очереди обняли мать, чмокнули Питера и, коротко взглянув на Лейлу, вышли в коридор. Энтони положил в бесформенную потертую сумку сэндвич, завернутый в вощеную бумагу, плошку с овощным салатом, коротко поцеловал в щеку Минни, стоявшую у раковины с тряпкой в одной руке и почти чистой тарелкой в другой, кивнул Лейле и вышел, завязывая на шее платок от пыли. Минни взяла в руки последнюю грязную тарелку и подставила под тонкую струю воды. Питер сидел на кровати, сосредоточенно раскладывал деревянные кубики с цветными наклейками на них.
– Может, чем-нибудь помочь? – спросила Лейла, ощущая, как пот стекает по спине, – Могу помыть полы, что-нибудь заштопать. Я это умею.
Минни, не оборачиваясь, поставила тарелку в сушку. Вода с шипением ударила о дно раковины.
– Расскажи лучше о себе, – Она вытерла руки о грязную тряпку и бросила ее в тусклую раковину из нержавейки.
Взглянув на Лейлу, она сняла с плиты горячий железный чайник, достала с полки одну потертую белую кружку, налила в нее воду:
– Зачем тебе понадобилось к нам? – Минни с лязгом вернула чайник на плиту, открыла навесной шкафчик, достала жестянку в красно-желтых ромбах и сыпанула крохотную щепотку чая в кружку.
Лейле показалось, что чай растворился в воздухе, даже не долетев до воды.
– Я из Кертона. Прожила там всю жизнь, – ответила она, как только Минни закрыла крышку банки.
– И чем занималась?
– Училась. Философия, эклектика, филология… До замужества. Потом, в основном, хозяйством.
Минни оперлась спиной на край кухонного стола и взяла в руки чашку:
– А с мужем что?
– Я сбежала от мужа. Он угрожал убить меня.
– Здесь это происходит каждый день, – пожала плечами Минни, – Мне повезло, мой муж добрый человек. Хотя рискует…
– Чем же Вы рискуете? Как я слышала, граждане Холлнуорда защищены советом…
– Если соблюдают правила! – Минни поставила чашку на стол и скрестила руки на груди, – Это правда, но иногда они слишком…, – она осеклась, какая-то мысль молнией пронеслась у нее в голове, заставив на секунду замолчать, а потом, спокойнее, продолжить:
– Это прекрасный и безопасный город, – голос Минни внезапно стал деревянным, – Здесь каждому воздается по заслугам, – она резко отвернулась от Лейлы, взяла чашку и отошла к раковине, чтобы снова включить воду.
Лейла молчала, наблюдая сначала за скованным силуэтом Минни. Она стояла, упираясь руками в край раковины, и Лейла видела, как напряжена ее спина. Это была не правда, а заученная мантра, которую она боялась нарушить. Потом внимание привлек Питер, что складывал кубики один на один, а потом взмахом руки ломал кривую башню, что-то при этом бормоча себе под нос.
– Нужно соблюдать правила, – Минни выключила воду и убедилась, что Лейла её слушает, чтобы продолжить:
– Ты видела стариков, что сидят на улице? Моя мать просидела с ними почти три недели. Не говорила нам… выходила, когда все уходили из дома. Возвращалась только чтобы сварить обед и переночевать. Старики выходят, чтобы умереть на улице. В Маленькой Пристани высокий штраф за смерть в помещении. Тело начинает портиться слишком быстро и району приходится тратить деньги на санитарную обработку. А если человек умер на улице, то семья от этого штрафа освобождается. Она знала, что мы бы не потянули.
– Она вас очень любила, – тихо сказала Лейла. Не как вопрос, а как констатацию факта. – Раз была готова на это.
– Любви здесь недостаточно, – голос Минни оставался непроницаем, – Здесь есть только долг. И цена за его невыполнение.
– Это так…, – Лейла почувствовала, как по спине пробежал холодок.
– Тут живут разные люди, – перебила ее Минни, – И правила – это единственный способ сохранять порядок в городе. Ведь если ты честен и соблюдаешь правила тебе нечего бояться, – она посмотрела на Питера, что стал кидать кубики на кровати, и громко сказала:
– Питер, дорогой, не нужно так делать, – Минни направилась к мальчику, что с радостью бросил свое занятие и побежал на её голос.
– Тебя тут быть не должно, – продолжила Минни, поднимая Питера на руки, – И это меня тревожит.
– Моей вины в этом нет, – ответила Лейла, вспоминая винировую улыбку Роджерса, – Вашей, думаю, тоже.
