Ловец эмоций

– Странный вопрос. Врач не должен испытывать угрызения совести по этому поводу, если он убежден, что это пойдет пациенту только на пользу. И не перечесть, сколько было подобных ситуаций. Подчас надежда включает у тяжелобольного неопознанные наукой физиологические резервы, в сравнении с которыми любые чудодейственные лекарства – просто ничто. А то скажешь правду, глядишь, размякнет. Пациент должен верить в позитивность намерений врача, его рекомендациям и, как результат, ощущать целительный процесс, происходящий в определенной части его тела. В противном случае между пациентом и его здоровьем могут начаться нежелательные трения. Весьма нежелательные, а, возможно, и трагические.

– Значит, вы считаете, что такой обман допустим? И даже оправдан? – не унимался Денис.

– Разве это можно назвать обманом? – Левинский скрестил руки на груди. – Нет, это просто умалчивание, рождающее в больном веру в выздоровление. Ведь что такое обман? Обман подразумевает получение для лжеца какой-то выгоды. Какая же выгода для врача в таком случае? Никакая. Он только охраняет нервную систему подопечного от ураганных эмоций. А вы говорите: «угрызения совести». Вот если допущена врачебная ошибка, тогда, действительно, совесть может так загрызть, что … – доктор вздохнул.

– Но не каждому больному умалчивание пойдет на пользу, – осторожно предположил Денис. – Некоторые, узнав правду о себе, захотели бы успеть завершить какие-то дела, уладить вопросы наследства, помириться с родственниками … Да мало ли что еще.

– Есть, конечно, сильные, мужественные личности, – Левинский склонил голову к правому плечу, – хотя неизвестно, как бы они повели себя, узнав, что им осталось совсем немного. Некоторые готовы обманываться и видят в том успокоение. У некоторых больных увядание протекает медленно, и вкус жизни держится у них годами. У других оно происходит быстро. Последнее дело, когда пациент разуверится в слове врача. Он должен испытывать потребность в ободряющем слове лекаря. Кстати, мне нравится это утерянное слово «лекарь». Очень уважаемое было слово. Ле-ка-рь, – с удовольствием протянул он.

– И все же … – Денис попытался вставить слово.

– Никаких «все же»! – спокойным, но твердым тоном прервал его доктор. – Я делаю то единственное, что умею, что, надеюсь, буду делать всю свою жизнь. И даже если не говорю больному всю правду, пусть так, то я знаю, что тем самым помогаю ему оттянуть миг, когда на его гроб будет брошен ком сырой земли. Подчас и сам удивляюсь, насколько долго некоторым удается оттянуть этот миг. Кстати, что это вы завели шарманку на эту тему?

– А что, сосед мой, полковник, совсем так плох? – вопросом на вопрос неожиданно ответил Денис. И спросил именно то, что, только набравшись храбрости, не мог спросить ранее.

– Что-о? – брови Левинского медленно поднялись и застыли в этом положении на несколько секунд. Складывалось впечатление, что вопрос этот застал его врасплох, и он не сразу находил, что ответить. – Что за чушь? Кто … гм-м … кто это сморозил? – раздраженно повышенным тоном выразил неудовольствие он, при этом руки его взметнулись вверх и резко упали. – Медсестры что ли … э-э … языками чешут?

Повышенный тон, нарушение связности речи, манипуляции руками – все это представляло резкий контраст с уверенным, рассудительным профессором. Словом, он сделался на короткое время сам на себя не похож.

– Нет, – поспешил разуверить его Денис, – я об этом сам догадываюсь. По тому как вы общаетесь с ним при обходе – по-другому общаетесь, не как с другими, по … по вибрациям в моей голове.

– Тьфу ты! Он опять за свое, – Левинский крепко хлопнул в ладоши, сжал губы, отвел взгляд в сторону, но тут же неискренне улыбнулся и уже спокойно продолжил. – Очень прошу вас оставить эти нелепые предположения. Полковник этот еще всех нас переживет. Все у него в порядке. И ни что ему не угрожает. Лучше следите за своим режимом и не досаждайте глупостями ни меня, ни тем более больных.

Денис застыл в одной позе, словно вслушиваясь в себя. При этом он смотрел на профессора с каким-то скрытым смыслом, будто получая важную тайную весть о горемыке-полковнике. Сомнения относительно искренности слов доктора теснились в Денисе. Еле ощутимая вибрация опять пробежала от правого виска к затылочной части. Поначалу он увязывал эти странным образом появившиеся вибрации с процессом восстановления после операции ткани мозга, и со временем они должны будут пропасть. Но тут он ошибался: избавиться от них окажется не так-то просто. Трудно было объяснить их появление исключительно при общении с людьми, не предположив возникновение этих ощущений вследствие определенных эмоциональных переживаний собеседников. «Разве такой опытный хирург и, наверняка, порядочный человек, как Левинский, не заслуживает полного доверия? – спрашивал себя Денис. – Но микровыражения его лица, отклонение поведения от обычно присущего ему, эти мои мозговые «локаторы», уловившие сначала растерянность, потом раздражение – все говорит о его неискренности». Эти мысли, с одной стороны, вызывали неловкость ситуации, при которой Денис не мог сказать доктору в глаза, что тот говорит неправду, с другой стороны, причиняли боль осознанием скрытого и, вероятно, скоротечного увядания ставшего симпатичным ему соседа в палате. «Видимо, уже отгостевал». Денис просто не смел и думать, что будет, если полковник узнает правду о своей жизнеспособности. «Нет, этой правды он от меня не услышит».

Левинский проявлял уже меньше пыла, но чувствовалось, что он до конца не выжал из себя раздражение от неожиданного поворота разговора. «Это просто возмутительно – высказывать лечащему врачу подозрения по поводу неискренности его общения с больными, – думал он про себя. – Но, с другой стороны, почему бы этому парню не выразить озабоченность здоровьем соседа? Это вполне естественно, такое случается направо-налево».

– Знаете, – умиротворенно обратился он к Денису, – вы, по всей видимости, милый, неравнодушный человек, но давайте каждый будет заниматься своим делом.

Денис почувствовал в искусственной любезности доктора оттенок неприязни и недовольства обсуждаемой темой.

– Если я говорю, что умолчание является благом для больного, – продолжал на одной ноте доктор, – значит, так и есть. И поставим на этом жирную точку, – он ясно дал понять, что разговор закончен.

– У вас преимущество, доктор, – смиренно вздохнул Денис. – Боже упаси перечить вам. Я не то скажу, так вы отрежете мне еще чего-нибудь.

– Что ж, за этим дело не станет, – просто и естественно ответил Левинский.

– Дабы не дать вам повод наверстать упущенное, удаляюсь восвояси, – Денис, кланяясь, попятился к двери. – Несмотря ни на что, мой рот – на замке, – он перекрестил сомкнутые губы.

– Охотно этому верю, – совсем серьезно отозвался доктор. – Разум-то я вам не вырезал. Пока еще, – добавил он тихо в аккомпанемент скрипящей дверной петле.

Еще несколько мгновений Левинский смотрел в задумчивости на закрывшуюся дверь, молча потирая подбородок, затем тряхнул головой, как обычно пытаются отогнать неприятные мысли, медленно подошел к окну, оперся руками о подоконник, невидящим взглядом уставился в какую-то точку в палисаднике.

МИЛЫЕ СТАРИКИ

Прежде чем вернуться в палату, Денис решил прогуляться по другим отделениям, чтобы лучше освоиться с территорией, на которой ему предстоит провести неизвестно еще сколько времени. Здание корпуса больницы было скроено несложно – каждый этаж отводился под определенное отделение. Везде полы были убраны, стены недавно выкрашены, но во всем чувствовалась какая-то казенщина, как бы подчеркивающая неуместность уюта в этом вынужденном прибежище настигнутых недугами людей. Со стен сиротливо глядели выцветшие плакаты, описывающие симптомы разных болезней, не способствующие, прямо скажем, зарождению оптимизма у обитателей больничных палат.

Взгляд Дениса прыгал по лицам каждого больного, кто попадался навстречу, и он отмечал про себя, как живо их глаза выражают свои переживания, свою боль. Некоторые больные ходили парами с кроткими, опечаленными лицами, разговаривая сдержанными голосами. Большинство же лежало в кроватях и в каждом читалось – он один такой несчастный в этом упитанном, здоровом мире. Ощущение это становилось особо гнетуще бессонными ночами, а также при виде тихо ушедших из жизни невольных соседей. Достаточно было выглянуть из коридорных окон во двор, как взгляд непременно упирался в местный морг – рукой подать, у которого периодически обновлялись ритуальные автобусы. Глядя на них, невольно прилетало это проклятое, ненавистное слово «смерть». Впрочем, каждый знал, что совсем рядом медсестра – только нажми на кнопку и она предстанет перед тобой как по волшебному слову, недалеко где-то и лечащий врач, такой бодрый, уверенный, вселяющий надежду – и это немного успокаивало.

Денис отвел взгляд с очередного плаката и тут вдруг откуда-то, словно из-под земли, выскочил старичок. Точнее Денис чуть не наскочил на него. С виду беспомощный и беззащитный, он сидел на стульчике, вытянув голову к оконному стеклу, как ребенок за домашними уроками, наблюдающий за пацанами, гоняющими во дворе мяч, при этом он неуклюже ковырял большим пальцем кожуру апельсина. Так неуклюже, что эта процедура, казалось, не завершится положительным исходом ни для старика, ни тем более для цитрусового. Он ничем не отличался от других больных – в такой же грустной, линялой одежде, и пахло от него так же: несвежестью, лекарствами, столовыми и постельными запахами. Такому пожилому вроде и полагалось находиться в лечебном заведении, тихо сидеть на стульчике с перекошенными ножками, не привлекая чьего-либо внимания. И когда придет время, также тихо увянуть, всеми забытым и заброшенным. Жалость к нему поначалу поползла по спине Дениса, точно кто-то просунул птичье перо под майку, потом проникла к сердцу.

– Может, вам помочь? – обратился к старику Денис.

– Чем помочь? – последовала недовольная реакция. – Съесть мой фрукт?

– О, нет, – Денис с улыбкой поднял руки вверх и чуть заметно поморщился, отметив грязь под ногтями старика. – Только очистить. На большее не претендую.

– С какой стати? – недружелюбно буркнул старик. – Ты кто?

– Пророк, сующий нос не в свои дела.

Старик застыл на мгновение, обдумывая смысл сказанного, однако, не открыв никакого смысла в этих словах, каким-то образом почувствовал, как к нему перекочевало шутливое настроение этого странного молодого человека с перевязанной головой.

– Валяй, – согласился старик, – заодно и очистки выбросишь. – Пророку это не возбраняется?

– В исключительных случаях. Успокою вас: ваш случай – исключительный.

Старичок грозно сверкнул очками, медленно протянул апельсин на вытянутой ладони.

– Чем болеете? – спросил Денис.

– Плохой ты пророк, – позволил себе загадочно улыбнуться старик. – Над дверью название отделения нацарапано. Сердечно-сосудистые тута. Проро-о-к, – передразнил он Дениса.

– Серьезное дело, – заключил Денис.

– Серьезней не бывает. Инфаркт, во как. Только пальцы успевай загибать. – Старичок немного помолчал и тихо добавил: – А жить-то все охота. Да много ли надо – миску супу, сигарету, ну и чтоб … – ладонь его будто обхватила стакан, сделала круговое движение и опрокинула воображаемый сосуд себе на грудь.

– Оптимистичные и сугубо мужские желания, вижу, навещают вас, – Денис ловко подбросил апельсин.

– Ага, в очередь стоят, – съязвил старик. – Сосед поделился фруктом. Детям мы уже не нужны. Нужны были, когда клювья разевали, еды да денег требовали. Нынче гордые. Ни мы от них, ни они от нас подачек не ждем.

– Зря вы так, – посерьезнел Денис. – Родная кровь – не водица.

– Это ты по наи-ивности, – высоко, как дьяк, прогнусил старик, – пока так рассуждаешь.

– Наивный да не обманет. Раз никто не навещает, давайте с вами сыграем сцену «посетитель у постели больного друга».

Старик замер, обдумывая неожиданное предложение, медленно перевел на Дениса взгляд, в котором читался вопрос: «Ты что, издеваешься надо мной?», – затем отвернулся и буркнул:

– У тебя на любую роль – что на посетителя, что на друга кишка тонка.

– Да, тут без репетиции не обойтись, – лукаво согласился Денис.

– Видно, совсем пропащая у тебя голова, – старик махнул рукой. – Варит чего-то не то. Ты вообще, парень, не потерял ее?

– Вы мою голову не тревожьте. Пекитесь о своей.

– Что ж ты за своей не доглядел? Он, как всю располосовали.

– Всяка быват, – с далеким от Москвы акцентом ответил Денис. – А жена у вас есть?

– Э-э, ты, смотрю, одной рукой апельсин чистишь, а другой под юбку лезешь, – старичок прищурился, разглядывая собеседника.

– Кому под юбку? – не понял Денис.

– В душу, то бишь.

– А-а, можете не говорить. Вот ваш апельсин, держите.

Старик кивнул в знак благодарности.

– Отчего ж не сказать, – вдруг передумал старик. – Этот фрукт, можно сказать, сроднил нас. Жена тут рядом лежит.

– Как это? – удивился Денис.

Старику стало плохо с сердцем, жена вызвала «скорую». В состоянии тяжелого приступа его госпитализировали. Он и представления не имел, что через полчаса у жены самой прихватило сердце. Когда же через день ему в реанимации сообщили, что жена поступила в то же самое отделение, на него накатил какой-то неудержимый тик смеха. Да так накатил, что понадобилось врачебное вмешательство для возвращения его в прежнее, стабильное состояние. Это известие настолько вывело его жену из себя, что до сих пор отказывается общаться с мужем. И слушать не желала те единодушные советы «бросьте вы», которыми ее забросали соседки по палате. Сталкиваясь с супругом в больничном коридоре, она ухитрялась проходить мимо, не удостаивая его взглядом.

Поначалу старик прикладывал немало усилий, чтобы вернуть вспять их отношения, но все тщетно. Всякий раз, как он пытался дотронуться до нее, она ловко увертывалась. На всех его попытках лежал запрет – «не смей подходить ко мне!» Вот он и смирился со своим статусом изгоя. Уже неделю не касается супруги ни рукой, ни словом.

– Вон она сидит на диване, – старик кивнул куда-то в конец коридора.

– Интересная женщина, – Денис прищурился, рассматривая седую старушку, читающую книгу в мягкой обложке. – Изящная, хрупкая. Как скрипка.

– Да уж, на этом инструменте я сыграл немало гамм, – закашлялся смехом старик. – Жаль таблеток тут много дают, а они не добавляют упругости в штанах, – он хитро подмигнул молодому собеседнику.

– Ну-ну, постучите по дереву, – Денис постучал себе по голове. – Желание ваше звучит весьма оптимистично и многообещающе. На вид ей около семидесяти. Не так ли? Прошу прощения за бестактный вопрос, – он торопливо дослал извинение.

– А-ф, этот возраст она приписывает себе последние десять лет.

– Слушайте, бросьте вашу гордыню. Подойдите и попробуйте еще раз поговорить с ней. Она же наверняка переживает.

– Кто бы сомневался, – ухмыльнулся старик. – И гадать не надо. Пережива-а-ет. Но я скорее язык себе отрежу, чем заговорю с ней.

Почувствовав некоторое колебание в области виска, Денис сделал вывод, что испытываемые стариком эмоции не соответствуют его словам. «Ага, переживает, и не хочет в этом признаться», – добродушно про себя ухмыльнулся Денис. Какие соображения толкали его на благотворительный поступок, примиряющий явно нуждающихся друг в друге глубоко пожилых, но очень милых трогательных супругов, он не сознавал, но тут же предложил свою посредническую миссию в установлении связи между ними.

– Давайте я передам ей от вас теплое послание, – прошептал Денис.

Старик не только не пожелал воспользоваться заманчивым предложением, но и вопреки здравому смыслу послал молодого человека по жутко неуютному адресу.

– Вы еще не успели понять, что отвязаться от меня не так-то просто, – все тем же шепотом продолжал Денис. – Так что же вы хотите сказать жене?

– Нечего мне сказать ей. Надоела. Видеть ее не желаю, – загорячился старик.

Отрицание стариком помощи сопровождалось преувеличенной эмоциональной реакцией, только усиливающей неискренность его слов. При этих словах Денис почувствовал, будто лимонадные пузырьки пробежали вдоль височной артерии, отчего он замер, вслушиваясь в себя, потер указательным пальцем висок.

– Давайте попробуем, – не отставал Денис. – Она все поймет.

–– Не поймет, – резво мотнул головой старик.

– Почему не поймет? Не человек она, что ли?

– Не человек. Черт в юбке. Строит из себя. И с кем? Со мной! Я в войну взводом командовал.

– Но командование женой, вижу, получается у вас несколько хлопот ней. Все же я наведаюсь к вашей жене и передам ей несколько слов от вас, идет?

– Не-не-не, – застрочил старик, – я – против. Нет моего согласия на то.

– Держу пари, что вы не против, – искусительно-змеиным тоном тянул на себя канат Денис. – Неужели вы хотите разорить ваше гнездо? Не поверю, что вы – кукушка, точнее, кукуш, или как его там, самца то бишь, называют.

Старик наотрез отказывался вновь предпринять попытку заговорить с женой, совершенно не считаясь с логикой, видимо, уверовав, что она была последней в его списке знакомых женщин, самой последней, с которой можно иметь дело. Но вдруг он засветился хитрой улыбкой, точно кто-то надавил внутри него на кнопку выключателя.

– Хорошо, согласен. Передай ей вот что: пошли ее куда подальше.

– Это куда? – уточнял Денис.

–Туда, куда уж ей не добраться.

– Понятно, кивнул Денис. – Передам.

«Откуда все это в людях: необоснованная злоба, упрямое непримирение? – думалось ему, пока шел в другой конец коридора. – Какая необходимость в них, тем более у этой слабой, увядающей пары, большую часть жизни прошедших рука об руку?» Надо освободить их сердца от глупой ссоры, раскрыть им глаза на всю эту нелепость, – вот чего сейчас хотелось ему. Роль у Дениса была настолько щекотливая и деликатная, что ему надлежало вызвать доверительное к себе отношение пожилой женщины. Он зашел в туалет, выбросил очистки от апельсина, сполоснул руки, осмотрел себя в зеркале, вернулся в коридор.

– Здравствуйте, можно присесть рядом? – спросил он у старушки.

Она пронзила Дениса острым взглядом, но при виде забинтованной головы молодого человека тут же смягчилась, расправила нахмуренные брови.

– Садитесь. Не в ресторане: места не заказаны.

Денис устроился поудобнее, принял заговорщический вид, тихо произнес:

– А я к вам с посланием.

Старушка невольно отклонилась от него, – ее насторожило неожиданное появление непонятного ей человека, развернулась вполоборота, прикрыла книгу, оставив указательный палец между страницами в качестве временной закладки. Похоже, она поняла, что значили эти слова, но все же поинтересовалась:

– Каким посланием?

– От вашего супруга. Он просил передать вам: «Так долго продолжаться не может». Он очень переживает и просит перемирия.

Думать над ответом старушка не стала, надо отдать ей должное.

– А-а, черт, запрыгал на сковороде. Так ему и надо. Пусть помучится. Я очень рада этому. Ваше послание – как нельзя кстати.

– Подобная речь вызывает досаду, – слегка поморщился Денис, опять почувствовав вибрацию в височной области. – Ваш муж, насколько я успел узнать его, просто пропитан христианскими добродетелями. Пожалейте его. Он не вынесет размолвки.

– Старикам свойственна глупость. Тем паче этому типу, – она грозно бросила кивок в другой конец коридора. – А глупость у него – просто врожденная.

– Он, говорит, готов бросить к вашим ногам тысячу роз.

– Тысячу? – скривилась презрительно старушка. – Пускай по одежке протягивает ножки. Ишь, как запел. Тысячу!