Страница 6 из 9
Он во все глаза смотрел на эту женщину. Кто сказал, что у женщин мало извилин в голове?! Вон как поворачивает…
– Богатые дедки делают хорошие бабки. Ты не боишься философствовать с женщиной, майор? – ласково потрепала она его по волосам. – Я мозги кому хочешь вынесу!
«Я давно с тобой голову потерял, – подумал он. – Мне интересно о тебе всё, ты мне интересна, как никто в жизни. Что это? Любовь?»
– Ты – совершенство…
Людмила чмокнула его в пересохшие губы и погрозила пальчиком:
– Льстец! – потом посерьёзнела. – Подбрасывает Сатана очередную игрушку, а мы забавляемся… Попробуй не верить в то, что мелькает перед глазами. Сразу всё остановится, уйдут страхи, глупые надежды, всё оголится!
Он отсел от Людмилы, покачал головой и нахмурился, подумав: «Страшно умная женщина!»
– Не смотри на меня так, милый!
– А любовь есть?
– Вот мужчины! Все разговоры с женщинами к одному сводят…
И оказалась права.
– Дорогой, а если у нас появится ребёночек?
– У нас в отделе, кажется, есть ещё одно вакантное местечко!
В самый разгар приставаний раздался условный стук в дверь.
Чтоб не оказаться застигнутыми на месте преступления, злоумышленники проявили запредельную расторопность. За считанные секунды они уничтожили все улики, придали лицам сосредоточенное интеллектуальное выражение и открыли номер. Правда, чуть учащённое дыхание не удалось скрыть от зоркого взгляда Гюйса. Тот усмехнулся в свою мушкетёрскую аккуратную бородку и осведомился:
– Много проанализировали?
Оба вытянулись перед ним во фронт.
– Товарищ полковник, мы как раз работали над преступной философией, – доложил Оченёв. – И пришли к выводу, что в ней нет смысла жизни!
– Почему?
– Потому что она стремится к смерти!
Гюйс налил яблочного сока, отпил глоток и поинтересовался:
– А кто преступник?
– Он по обе стороны баррикад, Геннадий Юрьевич.
– Я и не сомневался.
– Преступник сам стал жертвой.
– Не забывайте, майор, что мы как раз на его стороне, это он нам заказал найти своего палача.
– Я как раз пытаюсь это забыть!
– Какие соображения об убийце? Кто он? Какое имеет происхождение?
– Я считаю, рептилия имеет неземное происхождение.
– Инопланетяне?
– Другая форма жизни. Во всяком случае, биологической науке этот тип неизвестен.
Оченёв заметил, что Людмила и Геннадий желают пообщаться, сослался, что надо отлучиться в буфет, хотя, еды хватало на целый взвод, и покинул номер.
Побродив по коридору и вернувшись, Роман, осенённый ревнивой мыслью, неслышно вошёл в номер и застиг торопливый поцелуй.
– Куда мы спешим, проклятые, не видя своей половинки? – жарко шептала она. – К какой-то другой, к чужой, к другому, чужому… Неужели, нельзя воспротивиться силам, что нас разводят?!
Оченёв беззвучно ретировался в коридор. Но Людмила успела заметить его тень на стене.
Спрятавшись за колонну, он выждал пока Гюйс уйдёт и вернулся в номер.
Людмила ничего не стала скрывать. Она призналась, что между ними до ранения был скоротечный роман.
– Но этот поцелуй – прощальный! – заключила Людмила в утешение.
– Вполне можно было обойтись рукопожатием!
– Не будь собственником. Так лучше, легче жить.
– Ну и живите! А мне жить так надоело.
– Почему?!
– Я сыт этой жизнью по горло. Вокруг одно и то же, ложь, лицемерие, нигилизм…
– А зачем воюешь с застройщиками? Значит, во что-то веришь?
Он вздохнул. Как объяснить, что просто наступили на горло, дышать не дают. Когда у тебя прямо под носом тридцатиэтажный монстр, надо шевелиться, отстоять своё право на комфорт, добиться справедливости.
– Но вы же всё равно не верите в такие идеи, товарищ капитан, это же очередная игрушка…
– Придётся поиграть, – решительно взяла она его под руку, – а то жить расхочется.
– Вы всё равно не верите ни во что! Один секс на уме…
Она влепила ему пощёчину.
Он стремительно вышел. Через минуту вернулся, взял её за плечи.
– Извини…
– К жёнам и мужьям не ревнуют!
– Настроение – хоть увольняйся.
– Уволишься – вообще упадёт.
– Ненавижу нуворишей, и помогаю разыскивать их убийц!
– Отстань, и так тошно! – отозвалась Людмила, но вырываться не стала.
– Что ж мне делать?
– Иди, проветрись.
Глава 6
Он без цели прогуливался вдоль реки, потом ноги сами привели его в дендропарк. Там на удивление легко дышалось среди редких пород хвойных деревьев. Вокруг чуть ли не дореволюционное здание, жёлто-красная листва на пожухлой траве, небо, не загороженное домами, настраивали на сладкий ностальгический лад. Словно вернулось время, когда люди жили, не заботясь о набивании сумы, не теснили друг друга с земли и не знали слово «конкуренция». Они просто работали, дружили, любили, воспитывали детей, а говорить о карьере – было всё равно, что материться на советском телевидении. Оченёву страстно захотелось вернуться в ту эпоху, хотя бы в мечтах.
Но рядом уже рыли котлован под очередной фундамент многоэтажки. Наступление на свежий воздух, чистые помыслы и спокойную жизнь в Щупкино велось по всем фронтам.
Возле клумбы с кучей песка замаячила знакомая гигантская фигура. Он держал в руках чёрную шкурку какого-то животного, которая переливалась искрой или проседью на осеннем солнце.
– В охотники подался? – поинтересовался Роман, поздоровавшись.
– Вот такие шубы носят миллиардеры и монархи, – ответил Алексей. – Чёрный соболь. Его здесь разводят.
Роман пригляделся. В руках тот держал мёртвого зверька. Гигант жестом позвал за собой.
Они двинулись по аллее, пересекли поле, огороженное жестяным забором. Приблизились к лесу. По дороге Попович рассказал, что директор зверосовхоза, где вывели уникального соболя, по-крупному проворовался. Провернул афёру, вывез куда-то самый ценный мех, продал племенной завод за копейки и разорил хозяйство на полмиллиарда рублей. Мошенника нашли и, учитывая, что тот вернул дырокол и прогнившие деревянные клетки, дали шесть лет условно.
– Это Щупкинский суд, о котором я уже говорил, – заключил гигант и бережно убрал в целлофановый пакет серебристую тушку соболя.
Они вступили на территорию хозяйства, по которому вдоль дороги тянулись два ряда клеток. Практически у всех были пустые миски. Зверьки тревожно сновали по клетке, прячась в маленькие домики, и снова высовывая мордочки.
Алексей продолжил грустный рассказ. Вот этого соболя он и пытается хоть как-то спасти. Кормов нет, пятнадцать тысяч братьев меньших уже умерли с голода. Он уже письма везде поотправлял: в администрацию, в общества защиты животных, даже Президенту. Восемьдесят лет выводили пушнину, за ней из-за границы очереди толстосумов стоят, а тут один вор всё развалил… И хоть бы что!А этот вор из тех же «олигофренов».
– Хотели бы их потрясти? – спросил Роман.
– Присоединяйтесь.
– По закону я как бы не могу.
– А по совести?
– С вами.
– Вы по конституции имеете право высказать свою позицию. Успокойтесь, я не зову вас мочить здешнюю мафию!
Оченёв задумался. Становиться демонстрантом, пополняя ряды роковых борцов, не прельщало. Этот молодой великан верил, судя по всему, в несокрушимую силу закона. При этом явно имел юридическую подготовку, деньги и гражданскую позицию. Но главное – веру, терпение и желание бороться. Многие щупкинцы растеряли это с годами. Они сражались лишь когда их брали за горло и отбирали кровное. Дрались отчаянно, поодиночке, редко объединяясь. И всё кончалось одним – власть добивалась своего. Вседозволенно, цинично, бандитски группируясь.
Роман понимал, что победить нынешнюю власть невозможно, её можно только уничтожить. Всю Систему на корню. Потому что Система нащупала методы, которые безотказно работали и помогали ей обогащаться. Она научилась любыми способами грабить. Главное – забыть о чести и честности. Взывать к совести власти – это разговаривать о любви с проституткой. На троне сидели хищники. Они изобретали воровские законы, покупали суды, полицию, делали, что хотели. Честные люди, попав в Систему, перемалывались и либо выбрасывались вон, либо продавались, забыв о человеческом достоинстве.
Роман понимал, что такой безоглядный грабёж, словно рак, съедал не только страну, но и души жителей. Ещё вчера мощная держава рушилась сегодня с помощью Системы. Системы, навязанной врагами, которым неугодна сильная Русь.
Но что мог сделать рядовой военврач, пусть даже из отдела РОСС? Более того, получалось, Роман сам помогал Системе! Он расследовал убийства, пытаясь поймать тех, кто сокращал поголовье этих нелюдей.
– А вот последний в мире янтарный соболь, – задумчиво произнёс Попович, вынул из кармана коробку с вкусно пахнущим жидким кормом, в котором плавали кусочки рыбы, и вылил его в миску.
Ярко-жёлтый зверёк жадно накинулся на еду, косясь благодарным, почти человечьим взглядом на людей.
– Всех не накормишь, – тихо проговорил Роман.
Смотреть во влажные глаза-бусинки этих голодных существ было нестерпимо. Просто огромный концлагерь, где и так готовят на убой, так ещё перед смертью морят. У многих соболей шкура слезала от голода, холода и болезней.
Попович, оглянувшись по сторонам, открыл клетку, вынул оттуда янтарного, взамен оставил мёртвого соболя и затворил дверцу. Зверёк понюхал его ладонь, доверчиво лизнул.
– Мне всегда было жаль последнего из могикан, – спокойно пояснил он. – Ладно, пойду на акцию НКВД.
– Я с тобой, Большой Змей! – решительно сказал Оченёв.
Алексей исподлобья покосился на него, потом спрятал янтарного соболя в необъятную штормовку и широкими шагами направился обратно в город.
Активисты с транспарантами стояли на пикете против вырубки чащи возле Ярославки. На плакатах красовались надписи: «НЕТ СТРОЙ-БЕС-ПРЕДЕЛ!», «МЭРА ЩУПКИНО В СИБИРЬ – ДОБЫВАТЬ СТРАНЕ ИМБИРЬ»…
Когда они перебежали оживлённое шоссе между машинами, Оченёв увидел Садовскую, беседующую с пикетчиками. Она находилась в своей стихии. Общалась со всеми, улыбалась, по ходу что-то объясняя, кому-то в такт скандировала. Надоест разыскивать убийц – уйдёт в политические лидеры. Водители невольно притормаживали, глядя на шикарную блондинку в мини-юбке. Вокруг пикета стали понемногу кучковаться прохожие.
Оченёв залюбовался Мариной. Звезда! Какая органика…Ни дать ни взять – голливудская дива в самодеятельном театре Булавиной. Его мысли плавно перетекли к женщинам РОСС. Он понимал, что между Гюйсом и Мамыкиной отношения ещё не закончились, так что Садовская не у дел. И как бы ему хорошо не было с Людмилой, уже не чувствовал себя счастливым с женщиной, разрывающейся между мужчинами. Марина, наверное, ощущала себя, как несостоявшаяся невеста на чужой свадьбе. Эта мысль изрядно подбодрила Оченёва, который находился в любовной эйфории, наступившей после разговления от долгого воздержания. И он с лёгкой циничностью решил переключиться на более молодую. Видимо, тормоза, удерживающие от измен, с годами отказывают, у холостяков троекратно. Теперь он, как кот на сметану, облизывался на Марину.
А она с кошачьей пластикой бродила между пикетчиков, фотографировала их, обещала тиснуть статью в «Московский комсомолец», вызвать столичное телевидение. Здесь ещё верили в СМИ. Кузькин и Булавина громко привлекали прохожих речами против администрации. Те приближались, подписывали петиции против многоэтажек.
Вскоре Попович предложил переместиться к центру Щупкино.
По дороге Садовская разговорилась с энкавэдэшниками о вчерашнем случае. Они, материалисты, не поверили в потустороннюю силу. Хотя, одобрительно промычали, мол, а вдруг что-то такое есть, и возмездие, наконец, настигло буржуев…
– А как вы объясните, что перед смертью им являлись рептилии с картин, которые висели в их собственном доме?
– Мракобесие! – припечатал Самарканд Генрихович, поправив платком свой впечатляющий нос.
– Враньё, грязная игра, которую мы пока не раскусили, – сказал Кузькин, пожав плечами.
– Мне кажется, есть закономерность, неразгаданная нашей полицией, – негромко продолжил Алексей. – Столкнувшись с криминалом, пострадавшие, свидетели и следователи, прежде всего, обращают внимание на человеческий фактор. Не найдя виновных и не объяснив случившегося, они заходят в тупик и либо закрывают дело, либо вешают его на невиновного.
– А как, по-вашему, товарищ, надо поступить? – с иронией поинтересовалась Садовская.
– Взгляните шире! Сначала на тех, кого мало замечают – на детей и животных.
– Ну, это редко происходит, – разочарованно протянул Оченёв.
