Инна Рут
Портрет волейболиста
Дисклеймер
Сюжет книги разворачивается в 2021 году. Мир активно борется с коронавирусом. Однако описываемые автором ковидные ограничения могут частично не совпадать с реальностью, потому что перед вами в первую очередь художественное произведение, не претендующее на историческую достоверность
1.
Мне было восемь лет, когда родители впервые привели меня в Третьяковку. Мы осмотрели тогда практически все залы галереи, но я почти не чувствовала усталости. В конце папа спросил у меня: «Ну что, Инна, теперь расскажи нам с мамой, каких художников ты запомнила?» Я растерялась. Потому что просто любовалась картинами, не вникая особо в то, кто написал их. Спустя несколько секунд я смогла сказать: «Репин, Айвазовский, Шишкин, Нестеров…» На этом всё. Однако тот поход в музей навсегда изменил мою жизнь. Возможно, родители тогда не думали о том, что я тоже захочу стать художником. Думают ли вообще взрослые о подобных вещах, когда водят своих детей в театры, музеи или цирк? Скорее всего, нет. А моим любимым художником с тех пор стал Илья Репин. Он был мне роднее всех. Больше всего запомнилась «Стрекоза», портрет, на котором была изображена его дочь Вера. Мой детский мозг просто не мог сопоставить визуальный образ девочки с названием. Если картина называется «Стрекоза», значит, на ней должно быть изображено соответствующее насекомое, но никак не ребёнок.
После этого я стала всячески уговаривать родителей отдать меня в художественную школу. Они долго думали, но в итоге согласились. Больше против был папа, мама же, сама любившая искусство, изначально старалась меня поддерживать.
Затем я начала ходить на кружок по рисованию, а спустя некоторое время поступила в художественную школу. Сначала всё давалось довольно легко. Но чем дальше, тем сложнее. Было тяжело делать построения, достигать идеальной композиции и пропорций. Часто я не могла понять замечания преподавателя по живописи, который требовал «сделать яблоко вкусным» и т.п. Приходилось не спать ночами, чтобы закончить все работы к просмотру. Тем не менее, мне нравилось то, чем я занимаюсь.
Одним из моих любимых предметов стала история искусства. Его вёл замечательный преподаватель, Ирина Фёдоровна. Её стиль подачи материала был удивительно двойственным: она никогда не выказывала каких-то личных симпатий, увлекательно и доступно рассказывала обо всех персоналиях, стилях и видах изобразительного искусства. Казалось, что ей нравилось всё одинаково, чего априори быть не может. Из-за этого её качества я даже лекцию о Рерихе слушала с необыкновенным вниманием, невзирая на то, что этот художник был мне абсолютно не близок. Ирина Фёдоровна давала интересные задания, например, нарисовать какое-нибудь здание или написать эссе о выставке. Она была очень доброй женщиной, спрашивала всегда мягко, но вместе с тем оценивала наши ответы справедливо.
Многие из моих одноклассников пренебрегали историей искусства, считая, что профессиональному художнику необходимо лишь уверенно владеть техникой и найти собственный стиль. Я никогда с этим не соглашалась. Во-первых, среди великих живописцев прошлого, пожалуй, трудно найти тех, кто не обладал бы знаниями об искусстве предшественников. Во-вторых, история искусства – это неисчерпаемый источник вдохновения. У мастеров ушедших эпох можно учиться бесконечно! В-третьих, мы всё-таки живём в постмодерне, когда всё новое – это хорошо забытое старое. Аллюзии, отсылки, цитирования и доходящее до откровенного плагиата заимствование в современном искусстве стали обычным делом. Мне хотелось играть со зрителем, постоянно спрашивая: «А откуда я взяла это? Откуда позаимствовала то?» И я искренне верила, что хотя бы часть публики поймёт меня и обязательно будет пытаться разгадать подобные головоломки.
Именно благодаря истории искусства я открыла для себя модерн. Модерн… Какой же он многоликий! Во Франции он ар-нуво, в Германии – югендстиль, в Австрии – сецессион, в Италии – либерти. Также модерн ещё называют стилем Гимара (по имени архитектора и автора проекта парижского метро Виктора Гимара), стилем метро, стилем Тиффани и даже еловым стилем. И я страстно полюбила модерн! За выразительность и непредсказуемость линии, за эротизм и меланхоличность образов, за его гибкость и орнаментальность, за то, что это женский стиль, за то, что он буквально пронизывал все сферы жизни! Художники эпохи модерна (а именно конца XIX – начала XX веков) могли превратить всё в шедевр, начиная с меню в ресторане и заканчивая рекламой сигарет!
Я серьёзно отнеслась к изучению истории искусства ещё потому, что хотела в будущем стать искусствоведом. Ко мне достаточно рано пришло желание, что называется, побывать по обе стороны художественного процесса: понять тех, кто создаёт, и тех, кто это анализирует и критикует. Поэтому я читала много книг об искусстве, философии, истории и эстетике.
Чтение привело меня в мир восточного искусства. Ирина Фёдоровна рассказывала о нём будто по касательной, только тогда, когда нужно было упомянуть, например, о влиянии Китая на рококо и возникновении шинуазри или о том, как Ван Гог вдохновлялся искусством Японии, создавая свои «Ирисы». Но это было скорее не недостатком преподавателя, а системы в целом. В учебном плане делали опору в основном на первобытное искусство, искусство великих цивилизаций, европейское и русское искусство. На Восток, Африку, Австралию и Южную Америку времени не оставалось. Лишь взглянув на японские гравюры, я поняла, где хочу продолжить обучение.
2.
Конец последнего класса общеобразовательной и художественной школы совпал с пандемией коронавируса. Нашей семье повезло: никто из нас не заболел.
Я рассказала родителям о том, что хочу продолжать обучение в Японии. Маме было страшно отпускать меня в чужую страну, папе – ещё страшнее. Они оба любили меня и не представляли себе, какого это, когда в моей комнате будет пусто, когда в квартире долгие месяцы не будет слышно моего смеха, однако приняли моё решение, не вынуждая пускаться в пространные объяснения по поводу выбора страны.
Так как учебный год в Японии начинался в апреле, родители решили дать мне отдохнуть (получился такой своеобразный gap year), за что не перестану благодарить их! У меня оставалось чуть меньше года. Период изоляции я буду всегда вспоминать с особой теплотой и негативом одновременно. В качестве предметов для сдачи ЕГЭ я выбрала литературу и историю. Кроме них нужно было ещё сдать русский язык и базовую математику. Не знаю, мне, видимо, очень повезло, потому что моя классная, Надежда Юрьевна, была учителем истории и обществознания. По средам и пятницам, пока не начался локдаун, она оставалась с нами после уроков, чтобы провести интенсив по обществознанию, а по понедельникам и четвергам – по истории. Маме казалось, что в школе я училась легко, даже играючи, но это абсолютно не так. Химия, физика и геометрия давались с огромным трудом. Глупой я себя никогда не считала, просто мне требовалось немного больше времени для освоения точных наук. Учителя по физике и химии будто не хотели понимать и учитывать, что не все сдают их предмет, поэтому постоянно заваливали класс пробниками. Да и несчастным сдающим сильно доставалось. Они постоянно слышали в свой адрес фразы по типу «Тебе бы порог перейти по моему предмету, и на том спасибо!» или «Лучше бы ты шёл улицы подметать!» Повезло, что Надежда Юрьевна и учитель русского и литературы Людмила Ивановна не позволяли себе подобных высказываний. Не знаю, выдержала бы я, столкнувшись с таким прессингом. После сдачи ЕГЭ мне казалось, что мой запас прочности исчерпан.
Но у дистанционки были свои плюсы. Во-первых, мне больше не нужно было рано вставать, чтобы доехать до школы. Я спокойно просыпалась в восемь утра, умывалась, завтракала и садилась за уроки. Во-вторых, после окончания школы и экзаменов мне открылась магия утра. Мы с семьёй жили в тихом районе Москвы. Я выходила на прогулку утром, слушая пение птиц в парке у дома, наслаждаясь первыми лучами солнца, начала заниматься спортом, подтягивать свой английский и, конечно же, готовиться к вступительным экзаменам.
Конечно, сначала было страшно… СМИ сообщали о том, что заболеваемость и число летальных исходов от коронавируса растёт, что распознать его на ранних стадиях не так-то просто. Естественно, не обходилось без фейковых новостей и сплетен в соцсетях.
После такого мир уже никогда не станет прежним. В нём теперь есть болезнь, эффективное лекарство от которой ещё только предстоит найти. Но в том, что случилось, как ни странно, были свои плюсы. Например, в моду вошёл комфортный oversize. Люди по всему земному шару открыли для себя возможности удалённой работы и фриланса. За время изоляции мне удалось освоить профессию коммерческого дизайнера. Я на удивление легко справилась с фотошопом, Tilda и несколькими другими программами. Скоро мне удалось получить первые заказы и начать зарабатывать неплохие деньги. Перспектива жить в общежитии университета, каким бы классным оно ни было, меня не радовала, а аренда квартиры-студии в Токио стоила недёшево. Просто я не могла постоянно находиться в окружении людей. Общение с ними, даже приятное, забирало слишком много душевных сил. Поэтому мне необходимо было хоть какую-то часть суток оставаться наедине с собой, в своём личном пространстве. И, честно говоря, я любила деньги. Я любила покупать книги, а не читать библиотечные, любила есть вкусную еду, любила красивые и качественные вещи, которые можно было носить не один сезон. Мне очень хотелось путешествовать и в идеале даже коллекционировать предметы искусства. К тому же я твёрдо верила в то, что стереотип «художник должен быть голодным» себя изжил. Можно создавать бессмертные шедевры, будучи финансово успешным и не закончив свою жизнь в нищете. Тем не менее, погоня лишь за материальными удовольствиями этого мира, за преходящим казалась какой-то мелочной для моей натуры. Для меня чаши весов с материальным и идеальным находились на одинаковом уровне.
Я не заметила, как пришло время вступительных экзаменов. Необходимо было собрать различные справки, сдать английский, получить рекомендательные письма от преподавателей общеобразовательной и художественной школ, написать эссе. За время изоляции мне удалось улучшить уровень владения английским, поэтому со сдачей TOEFL не было проблем. Преподаватели охотно согласились написать рекомендательные письма, пожелав удачи с поступлением. В общем, оставалось только сдать вступительные экзамены. К счастью, они проходили в дистанционном формате. Я подала заявки в несколько японских художественных вузов. Некоторые из них считались престижными, некоторые же были попроще. Спустя неделю мне пришло приглашение на онлайн-собеседование от Токийского университета изящных искусств. Это скорее была проверка на мотивацию учиться и на общий уровень эрудированности. Диалог был лёгким и непринуждённым. Мы с преподавателями говорили не только об изобразительном искусстве, но и о драме, балете, литературе, кино. Наверно, помогло ещё то, что я с детства постоянно находилась в окружении взрослых и поэтому общий язык с ними находила проще, нежели со сверстниками. Экзаменаторы тепло попрощались со мной, сказав, что ещё неделю надо будет ждать ответа.
Японцы – очень чёткий и пунктуальный народ. Поэтому ровно семь дней спустя пришло письмо с результатом. Меня приняли на факультет традиционной японской живописи.
Было радостно и страшно одновременно. Я была счастлива оттого, что смогла поступить, но тут же в голову проникали сомнения. Во-первых, меня мучил вопрос: «Как я смогу адаптироваться к совершенно чуждой мне культуре?» Во-вторых, японская живопись… Я просто боялась не справиться с совершенно незнакомой мне техникой, понимала, что нужно будет начинать всё заново, а это тяжело (несмотря на то, что на момент поступления мне было всего девятнадцать лет). Но отказаться от такого шанса значило спустить в трубу все приложенные усилия и проявить слабость. Поэтому через две недели, в конце марта, я собрала вещи и улетела в Японию. Меня провожали папа и мама. Она редко плакала, но тут не смогла удержаться и со слезами на глазах сказала:
– Как ты там будешь?
– Мама, ты ведь сама была не намного старше, когда уехала из родительского дома.
– Я тогда уже вышла замуж, со мной был твой папа. А ты совсем одна, и так далеко! – причитала она.
– Мама, ты и папа всегда будете рядом. Где бы я ни находилась.
Я не плакала, несмотря на застрявший в горле ком. Потому что не могла делать это на людях. Подобное проявление эмоций у других я почему-то считала силой и своего рода смелостью, для себя же – слабостью. Папа пожелал мне удачи в учёбе и с тёплой улыбкой сказал просто: «Держись там, доченька! Мама и я тебя очень любим!»
Мы попрощались. Прежде чем пройти в зону ожидания у выхода на посадку, я оглянулась. Мама и папа помахали мне. Я ответила воздушным поцелуем. Уезжать от них было тяжело, но необходимо. Учёба в другой стране стала шансом сепарироваться от родителей, стать самостоятельнее, в конце концов, получить профессию своей мечты и познакомиться с новыми интересными людьми.
3.
Я люблю летать на самолёте. Особенно момент взлёта, когда он сначала разгоняется до нескольких сотен километров в час, а потом взмывает вверх. Тебе кажется, будто все тревоги остаются позади. Ты ощущаешь этот момент всем телом, ощущаешь эту лёгкость. Наверно, поэтому я радуюсь, когда наблюдаю за самолётами с земли. Мне почему-то всегда кажется, что на его борту находятся счастливые люди. И я завидую им белой завистью.
Когда мы набрали высоту, а облака остались внизу, за окном иллюминатора осталось лишь голубое небо и яркое солнце. Какой красивый вид! Смотря на него, можно о многом подумать. О чём тогда думала я? О том, что в пункте назначения меня никто не встретит, о том, что там, в токийском аэропорту, меня никто не будет ждать. Стало немного не по себе. Но полёт занимал девять с лишним часов – достаточно для того, чтобы успокоиться и собраться с силами. Сомнения и страх неизвестности сменился радостным предвкушением и любопытством.
В жизни нельзя принять неправильное решение. Точнее не так. В момент принятия какого-либо решения мы не можем точно предугадать последствия. Поэтому любое решение, принятое здесь и сейчас, будет правильным, а неправильным оно может стать уже спустя время, в долгосрочной перспективе. К тому же я не любила ни о чём жалеть.
4.
Посадка была мягкой. После перелёта болела голова, я чувствовала себя разбитой и уставшей, но надо было ещё заполнить кучу анкет, касающихся моего здоровья, и сдать ПЦР-тест. На всё это ушло несколько часов.
После всех необходимых процедур прибывших посадили в автобус и отвезли в отель для трёхдневного карантина. Я вышла на улицу. Воздух Токио немного освежил меня. Подул лёгкий ветерок.
Мне нравилось рассматривать деньги других стран, потому что они помогают узнать больше об истории и культуре. Валюта – это не просто средство платежа, но и визитная карточка любого государства: на купюрах всегда изображено всё самое значительное, то, что можно назвать национальным достоянием. Изучать дизайн денег в Европе не так интересно, потому что там практически везде государственной валютой является евро.
Японские иены мне понравились. Особенно банкнота достоинством 5000 иен. На лицевой стороне, как я позже узнала, изображена писательница Итиё Хигучи, на оборотной – ирисы, мои любимые цветы.
Пока я ждала автобус вместе с другими пассажирами, мне удалось рассмотреть надписи на японском. Меня поразило разнообразие и красота иероглифов! Одни из них были невероятно сложными, будто один иероглиф нарочно составлен из нескольких; другие же наоборот, выглядели предельно просто. Но все они были похожи на картины, порой напоминали дома, летящих птиц, капельки воды, тории и многие другие предметы. Оказывается, все иероглифы состоят из ключей, у каждого из которых есть своё название: например, «человек», «меч», «сердце» и так далее. В общем, японская письменность с первого взгляда показалась мне очень живописной и какой-то конкретной, живой, близкой к материальному миру человека. Интересно, как в таком языке обозначают чувства, эмоции, то есть то, что не имеет сходства с реальными предметами, что мы не в состоянии увидеть или почувствовать при помощи обоняния, осязания, вкуса, а порой даже объяснить и понять?
5.
Три дня спустя я решила снять номер в другой гостинице. Выход на улицу снова ощущался как праздник. Через несколько минут подъехало моё такси. Водитель оказался максимально вежливым и внимательным, его лучезарная улыбка была видна сквозь маску. Удивительно, но разговор с ним меня нисколько не утомил. Он рассказал про то, где лучше всего наблюдать за цветением сакуры, где поесть вкусной лапши. Мы ехали мимо многочисленных небоскрёбов и, конечно же, в пути я всё-таки смогла полюбоваться сакурой, хоть и совсем недолго. Это действительно потрясающее зрелище, даже издалека! Вид срываемых ветром и падающих лепестков вызвал в моём мозгу странную ассоциацию с пиром римского императора Гелиогабала. Во время одного из празднеств он приказал рассыпать с потолка лепестки роз в таком количестве, чтобы его недруги задохнулись. Но я быстро отбросила подобные мысли. Сакура сильно отличается от роз. Запах сакуры ненавязчивый и мимолётный, похожий на лёгкое касание. У розы запах более выразительный, он обволакивает и сразу заключает в свои объятия.
Я и не заметила, как мы добрались до места назначения. Водитель помог занести вещи в гостиницу. Номер был маленький, но надолго здесь задерживаться я не собиралась. До начала учебного года оставалась неделя, и за это время мне нужно было найти квартиру. Но сперва мне хотелось поесть.
Хозяйка гостиницы, маленькая резвая старушка лет семидесяти, посоветовала место, где можно было попробовать вкусные суши. Рыба мне нравилась меньше, чем мясо, да и от её запаха всегда воротило, но почему-то я пошла по указанному адресу. И не пожалела. Вкус суши был изумительный! Запах рыбы напоминал холодное море и солёный бриз, рис был идеально приправлен, а довершало их ансамбль васаби, острота которого чуть обжигала язык и ударяла в нос.
Затем я решила прогуляться по Токио. Дорожные развязки проносились буквально под окнами высоток. Интересно, какого это: жить, будучи постоянно зажатым между небоскрёбами? Мне казалось, что в некоторых районах откровенно тесно. Это ощущение усугублялось многолюдностью и шумом токийских улиц.
Вечером ноги привели меня в район Сибуя, деловой и торговый центр столицы. Он горел тысячами огней! Выглядело это эффектно. Но я никогда не любила яркости вне искусства, категорически не принимала неестественные цвета где бы то ни было. Их существование казалось мне нелепой ошибкой! Действительно, Токио – это город контрастов. Его центр, многоголосый, громкий, ослепительный, никогда не спит. А окраины спокойные, простые, уютные, даже какие-то камерные.
Я вернулась в гостиницу довольно поздно и сразу легла спать. Завтра предстояло взяться за поиски квартиры.
6.
Я много раз представляла, как будет выглядеть моя идеальная квартира. Она должна быть маленькой, минималистичной, светлой, с окном высотой от пола до потолка. Желательно на этаже десятом и выше. Максимально простой, чтоб глаз отдыхал. Мне не хотелось жить в большой квартире, так как гостей я приглашать не собиралась, а убираться особо не любила.
Поиски жилья заняли немного времени. Через два дня мне удалось найти квартиру недалеко от университета. Хозяйкой оказалась очень красивая женщина по имени Мидори: невысокая, стройная, с иссиня-чёрными волосами, разделёнными на пробор и собранными в низкий узел на затылке, тёмно-карими глазами, бледной прозрачной кожей, сквозь которую просматривались голубые вены. Моё внимание привлекли её руки с длинными пальцы и тонкими запястьями. На вид ей нельзя было дать больше сорока лет. Мидори была одета в простое длинное изумрудное платье, коричневые кожаные сапоги на толстом каблуке и кожаную куртку в тон обуви. При первой встрече я увидела в ней воплощение элегантности. Пропорции её тела были почти идеальными, что редко встречается в реальной жизни. Особое впечатление производила осанка Мидори и немного приподнятый подбородок. Она стала первой в Японии, кому я захотела поклониться не из-за норм этикета.
– Ох, вы что, не нужно! – сказала она на неплохом английском. Мне стало понятно, что она не только красива, но ещё умна и деликатна в общении.
– Прошу прощения, – ответила я.
– Как вам квартира?
– Меня всё устраивает, спасибо!
Квартира мне действительно понравилась. Двадцатый этаж, большое окно, стены, выкрашенные в бледно-голубой цвет. Из мебели в комнате были только кровать, рабочий стол, стул и шкаф.
– Честно говоря, вы первая, кто не стал придираться к обстановке.
– Я просто люблю, когда дома ничего не отвлекает. Лишние предметы только создают визуальный шум и мешают отдыхать.
– Я буду периодически заходить. Просто у меня уже был печальный опыт сдачи квартиры иностранным студентам. Они оставили её в ужасном состоянии после себя.
– Да, без проблем, я понимаю.
Мы быстро договорились о цене. Уже на следующий день я перевезла свои вещи и купила гирлянду с мягким тёплым свечением. В каждом помещении квартиры был только один источник освещения – лампы на потолке. Я же любила жить в сумерках, мне нравилось, когда в комнате практически темно, а яркий свет в помещении после захода солнца казался неестественным.
Конечно, мне не очень нравился тот факт, что Мидори будет проверять квартиру, но её тоже можно понять. Тем более что в дальнейшем мне это абсолютно не мешало. Замечаний она не делала, да и заходила только тогда, когда меня в квартире не было.
7.
До начала учебного года оставался один день. Я решила сходить посмотреть на университет.
Здание было потрясающим! Оно почти полностью состояло из стекла, а последний, четвёртый этаж, завершался мансардной крышей. Я ощутила радостное предвкушение. Как много света проникает в эти студии!
Людей пока что было мало, но на улицах уже можно было увидеть студентов старших курсов, зазывавших новичков в различные клубы и секции. Даже без знания японского языка среди мне удалось распознать литературный, музыкальный и многие другие кружки.
К подобного рода секциям в вузе я относилась скептически. У меня не было тяги участвовать в спортивной, творческой или социальной жизни ещё в школе, а в университете – тем более. Мне казалось, что это отвлекает от учёбы.
У самых ворот я увидела девушку. По тому, как мой глаз выхватил её из толпы, мне стало понятно, что мы ещё встретимся. Потому что со мной такое было не впервые. Она посмотрела на меня, но быстро опустила взгляд.
Занятия начинались в 8:30. Хорошо, что больше не нужно было ходить на торжественные линейки. В школе я так их не любила! Мне казалось это пустой тратой времени. Бесило, что надо было час или полтора стоять, слушать, как первоклассники чуть ли не выкрикивают от чрезмерного старания свои стихи, попутно забывая слова. Бесила директор, которая могла толкать никого не мотивирующую речь чуть ли не пятнадцать минут. Бесило, что даже в дождливую погоду никто не собирался отказываться от этой идиотской традиции.
Я пришла в вуз чуть раньше. Первой парой у нас поставили рисунок. Аудитория, как я ожидала, была невероятно светлой.
Позже подошли мои одногруппники. Всего нас было пять человек: три парня и две девушки, включая меня. Я обрадовалась. Во-первых, не будет столпотворения, не придётся бороться за место рядом с композицией. Во-вторых, не нужно будет запоминать много имён. И, конечно же, вместе со мной в одной группе оказалась та самая девушка.
Мы сидели молча, пока в аудиторию не вошёл преподаватель. Он попросил нас представиться. Каждый сказал своё имя и старшую школу, конечно же, сопроводив это поклоном сенсею и однокашникам.
Первым решил рассказать о себе Акира Ямамото – невысокий парень худощавого телосложения с очень длинными руками и ногами родом из Токио. Глазки маленькие, волосы жиденькие. Голос высокий, да и говорил он ещё довольно громко, порой чуть ли не срываясь на крик. Было в его облике что-то такое, из-за чего хотелось его пожалеть.
Вторым стал Тадао Симидзу из Осаки, интересный персонаж. Выглядел он как оторва – непослушные высветленные волосы, зачёсанные назад, ободок на голове, два прокола в правом ухе, пирсинг на брови. Он смотрел на всех с каким-то вызовом и дерзостью, но во взгляде его не было ни капли злобы. Я сразу захотела подружиться с Тадао, но при этом чувствовала, что в общении с ним надо быть более внимательной и осмотрительной, чем с другими ребятами.
Третий парень – токиец Чикао Кикути. Он был самым высоким среди нас, носил круглые очки и стильно одевался: так, в первый день на нём были чёрные кеды, чёрные брюки, белая рубашка и синий шерстяной жилет, а в качестве аксессуара – массивная серебристая цепь на шее. От моего взгляда не ускользнули ухоженные руки и идеальная укладка. Он будто только что вышел из Пинтереста! В общем, Чикао можно было назвать метросексуалом, но вместе с тем этот парень не производил впечатление человека, который зациклен исключительно на своей внешности. Мне он показался очень умным, и не из-за очков (у нас всё-таки книга без дебильных стереотипов), а прежде всего из-за взгляда. Казалось, будто Чикао бесконечно думает о чём-то, постоянно рефлексирует, погружаясь в себя.
Девушку, которую я встретила за день до этого, звали Ран Сакамото. Она приехала из Киото. Красотой своей, думается, эта девушка могла сразить любого! Стройная, среднего роста, фигура по типу «песочные часы», покатые плечи, миниатюрные ступни и маленькие узкие ладошки, разлёт бровей, по изгибу своему напоминающий крыло птицы, длинные шелковистые волосы, отливающие серебристым блеском на солнечном свету, (прямо как в рекламе шампуня), прикрывающая лоб чёлка, ресницы, бросающие тень на огромные, чуть ли не на пол лица, глаза. В движении Ран напоминала горную серну – настолько она была лёгкой и грациозной. В общем, мне показалось, будто она – живое воплощение знаменитых японских красавиц, которых можно увидеть на гравюрах художников эпохи Эдо. Даже голос у Ран был такой, каким, казалось, может обладать только японка – немного слабоватый и спокойный. Говорила она тихо и медленно, почти так, как разговаривают, когда рассказывают кому-то сокровенные секреты. В моих глазах это делало её ещё более таинственной и загадочной.
Нашим преподавателем и по совместительству куратором оказался один из самых востребованных молодых токийских художников Арата Ёсикава. На момент нашей первой встречи ему только исполнилось двадцать восемь лет. С его творчеством я была знакома ещё до поступления в университет. Мне нравилось в его живописи то, что он сочетает традиции и новые веяния. В его работах соседствовали присущая старинному японскому искусству орнаментальность и более реалистичная трактовка лиц. Писал он в основном девушек, таких разных, таких не похожих друг на друга. Видимо, у Ёсикавы не было любимой музы или постоянной модели. Но главное, за что я полюбила его искусство – это камерность, интимность, деликатная чувственность, не переходящая в откровенный эротизм и тем более в порнографию.
Мало того, что он прекрасный живописец, так ещё оказался и симпатичным молодым мужчиной. Ёсикава-сан был на пол головы выше меня и обладал мускулистым телосложением. Глаза цвета тёмного шоколада с миндалевидным разрезом обрамляли прямые брови, концы которых совсем немного приподнимались вверх. Волосы коротко и аккуратно острижены. Да и одевался он просто, но стильно: обычно в широкие чёрные или голубые джинсы, кроссовки в духе ugly shoes и футболки свободного кроя, иногда с надписями на кириллице (что меня лично радовало и слегка забавляло одновременно).
Арата Ёсикава в классе всегда был довольно строг, но при этом понимал нас. В первый день он сказал: «Забудьте всё, чему вас учили в ваших художественных школах или секциях. Здесь это не поможет. Японская живопись отличается от европейской. Конечно, никто не говорит о том, что нужно отбросить достижения западного искусства по типу линейной перспективы. Но готовьтесь к тому, что нужно будет начинать всё сначала! Предыдущий опыт будет только мешать. Ведь легче научиться и научить с нуля, нежели переучиваться и переучивать. Курс, набранный в этом году, действительно уникален! Среди нас – две девушки, и одна из них – иностранка. Раньше на факультет японской живописи брали только парней, так как считалось, что традиционное изобразительное искусство – занятие исключительно мужское. Надеюсь, что это мнение ошибочно».
Мне было приятно услышать подобные слова, тем более что звучали слова сенсея искренне.
8.
Первые три пары по рисунку быстро пролетели. Как и сказал Ёсикава-сан, начинать всё пришлось буквально с самого начала: мы рисовали куб, цилиндр и сферу по отдельности, а затем тренировали различные виды штриха.
На большой перемене Тадао предложил купить что-нибудь перекусить и посидеть в университетском саду, чтобы пообщаться и лучше узнать друг друга. Мне эта идея пришлась по душе, тем более что в запасе был целый час, да и погода стояла ясная и тёплая.
Университетский сад – отдельное произведение искусства! Как оказалось, он стал дипломным проектом студентов с архитектурного факультета, которые выпустились пять лет назад. Сад был разбит в соответствии с традициями японского садово-паркового искусства и с учётом современных тенденций ландшафтного дизайна. Его устройство подчинялось принципам асимметрии. Он утопал в зелени, повсюду слышался приятный плеск воды, потому что в пруду обитали карпы. Казалось, что к нему не притрагивалась рука человека: настолько всё выглядело органично и естественно. Дорожки сада были выложены плоскими камнями. Освещали сад покрытые мхом каменные светильники тору. Необычный мост соединял два берега пруда: он был собран из хаотично примыкавших друг к другу узких вытянутых прямоугольников, состоящих из двух досок, и лежал на камнях, еле-еле показывавшихся из воды. Получалась дорожка причудливой зигзагообразной формы, прогуливаться по которой можно было только в одиночестве. Перила у моста отсутствовали.
– Ох, я устал! Давно не рисовал так долго такие скучные вещи… Ещё со школы это не люблю! – сказал Тадао.
– Мне, честно говоря, это тоже не особо нравится, но делать нечего, ответила я. – Тадао, а где ты учился до этого?
– Я ходил в школьный рисовальный клуб. А ты, Сакамото?
– Я самоучка. Для меня было в новинку то, что мы делали сегодня. Мне больше по душе рисовать людей, нежели неодушевлённые предметы и пейзажи.
– Честно говоря, удивительно, что девушек вообще взяли на этот факультет. Ведь даже в европейском искусстве великих женщин-художниц не так-то много, – произнёс Акира.
– Да, но это связано не с тем, что мужчины якобы более талантливые, нежели женщины. Основную роль здесь сыграла историческая несправедливость: женщин в Европе, как и в Азии, долго не допускали до занятий живописью. Конечно, этого уже не исправить, но имена современных художниц тоже не особо известны среди широкой публики. Даже на Западе. Из японских могу вспомнить только Йоко Оно, – сказал Чикао.
Удивительно, но оказалось, что у всех ребят хороший английский. Я поинтересовалась:
– Простите, что перескакиваю с темы на тему, но у меня вопрос: как так получилось, что у вас у всех такой крутой уровень английского?
– Я родилась в Америке, мои родители переехали туда по работе за несколько лет до моего рождения. В Японию мы вернулись девять лет назад, но с детства мне приходилось разговаривать на английском и японском языках, – объяснила Ран.
– Я люблю играть в онлайн-игры. Чтоб общаться с игроками из разных стран, пришлось выучить английский, – сказал Акира.
– Мне всегда нравилось изучать иностранные языки. Я говорю также на французском, корейском и испанском. Надеюсь, что пару слов на русском языке мне тоже удастся выучить, – ответил Тадао с добродушной улыбкой.
– Мой папа из Канады, а мама – японка. Я билингв. Так же, как и Ран, я с детства начал разговаривать на двух языках. До сих пор папа говорит со мной по-английски, а мама – по-японски. Ну а ты, Инна, как выучила английский? – спросил Чикао.
– Я начала активно заниматься английским в период карантина, когда постоянно сидела дома и нечем было заняться. К тому же для поступления требовалось сдать экзамен для подтверждения высокого уровня владения английским языком.
– А почему Япония? – сказала Ран.
– Не знаю, наверно, потому что меня покорило искусство эпохи Эдо. Линия… Японские художники, во-первых, умеют создавать объём при помощи линии, в то время как европейские мастера будто бы разучились это делать. Во-вторых, сама по себе линия у тех же японских граверов такая выразительная, свободная и упругая. Такая, какой она будет только в искусстве модерна, а модерн я обожаю! Пока Европа на протяжении нескольких веков лихорадочно примеряла на себя различные стили, а в XIX веке выдохлась и, как старуха, лишь ностальгировала по своему прекрасному прошлому, Япония будто уже в XVII веке вошла в эпоху модерна. Да и сама по себе японская культура мне очень нравится. Нравится традиционная одежда, еда, музыка, манга и аниме в конце концов. У меня к вам тоже встречный вопрос: почему вы выбрали именно этот факультет? Ведь сейчас, думаю, гораздо прибыльнее быть тем же художником-аниматором.
– С детства мне нравилось шить. В университете на нашем факультете, судя по учебному плану, нас также будут обучать основам ткачества, изготовлению парчи и росписи по ткани. В будущем я хочу создать свой бренд одежды, при этом используя традиционные технологии.
– Я просто не люблю аниме, поэтому и не горю желанием стать аниматором, несмотря на прибыль, – признался Чикао.
– Удивительно слышать такое! – изумился Акира.
– Да, прикинь, не все японцы любят аниме! Мне не нравится то, что большинство персонажей там выглядят нереалистично. Не нравится, что художники пытаются подогнать дизайн героев под европейские стандарты красоты, а порой рисуют их с глазами розового, алого или ядовито-зелёного цвета, даже когда этого, казалось бы, не требуется. Да, понятно, что это условности, но всё же… Конечно, я не говорю о фэнтези, мистике или фантастике, где есть вампиры, феи и так далее. Просто выходит так, что персонажи в японской анимации не похожи на японцев от слова совсем. Да и конкуренция в этой индустрии довольно высока. Единственное, что меня привлекает в аниме – это пейзаж. Ну и еда! Это там действительно красиво!
– А может тебя волнует то, что девушки всё чаще предпочитают 2D-парней настоящим? – ухмыльнувшись, спросил Тадао.
– Ну да, и это тоже!
– А вот я люблю аниме и мангу, – ответил Акира. – К тому же они, хоть это и не совсем очевидно, берут своё начало как раз-таки в традиционном искусстве.
– Да ты вообще на отаку похож. Наверно, у тебя весь дом завален мангой и видеограми! – ответил Тадао.
– А почему ты решил поступить сюда? – спросила я у него.
– Так хотели мои родители, точнее, мама. Она любила рисовать, хотела стать художницей, но её способностей оказалось недостаточно.
Говоря это, Тадао заметно погрустнел. Возможно, желание его матери реализовать собственные амбиции через ребёнка ухудшило их отношения. Но спрашивать о таком в первый день знакомства было по крайней мере неприлично. Вместо этого я поинтересовалась:
– А чем бы ты сам хотел заниматься?
– Сам не знаю… Мне всего восемнадцать лет. Некоторые люди до конца жизни не могут найти занятие по душе. Что уж говорить о тех, кто только окончил школу? Не знаю, как в России, но в Японии большинство выпускников старшей школы вынуждены делать выбор: в какой вуз поступать и на кого учиться. И это несправедливо! По сути, ты ещё ничего не знаешь об этой жизни, но уже должен принимать такие взрослые решения.
Я не нашлась, что ответить. Тадао говорил правду. Некоторые из моих одноклассников тоже не знали, где хотят учиться и уж тем более кем работать. Мне повезло, сама я с подобной проблемой не сталкивалась.
– Попробуй хотя бы доучиться до конца первого семестра. По сути, это не так уж и много, всего четыре месяца. Может, тебе понравится здесь, – ответила Ран. – Тем более ты прекрасно рисуешь! Не надо пытаться зарыть свой талант в землю раньше времени!
В её словах был смысл, но последняя фраза показалась мне лишней. Когда человек талантлив в том, чем не хочет заниматься – это трагедия. Но можно ли вообще быть талантливым в том, что тебе реально не нравится? Ситуаций, когда человек любит то, в чём у него нет способностей, я встречала много, но чтобы наоборот… Возможно, случай с Тадао стал бы первым, однако это покажет время.
Большая перемена подходила к концу. Настала пора возвращаться в здание.
9.
Занятия закончились ближе к шести часам вечера. Я, Чикао и Ран решили остаться в той аудитории, где проходили пары по рисунку. Для чего, как вы думаете? Правильно, чтоб порисовать ещё! Тадао вернулся в общежитие, Акира поехал домой.
Первые полчаса в аудитории только слышался звук, издаваемый карандашом, когда он соприкасается с бумагой. Я люблю этот звук! По нему всегда можно понять, какую линию или какой вид штриховки использует рисовальщик, насколько сильно рука его давит на карандаш. Тишину решила прервать Ран:
– Мне жаль Симидзу. Как вы думаете, он останется с нами до конца?
– Эх, надеюсь, что да. Может, ему здесь настолько понравится, что он изменит своё отношение к рисованию в принципе? – ответил Чикао.
– Честно говоря, мне кажется, что такое маловероятно, – усомнилась я. – Если тебя заставляют заниматься из-под палки чем-то, то не стоит рассчитывать, что тебе это когда-нибудь понравится.
– Думаю, что всё-таки он полюбит искусство. Пусть не сейчас, но когда-нибудь в будущем. Если даже он не станет художником, то, возможно, захочет быть архитектором, дизайнером, искусствоведом в конце концов. Иначе Бог не наделил бы его таким талантом, – сказала Ран. Её рассуждения заставили меня задуматься, хоть в Бога я и не верила.
Примерно в восемь вечера к нам зашёл Ёсикава-сан.
– Ребята, вы почему ещё здесь? Пары у вас давно закончились. Время видели? Университет скоро закроется. Идите домой, уже поздно.
– Я живу в общежитии, мне недалеко идти, а в комнате рисовать не очень комфортно, – призналась Ран.
– Я доеду на такси в случае чего, – ответил Чикао.
– Я тоже живу недалеко отсюда, – сказала я.
– Ты не живёшь в общежитии? – спросил сенсей.
– Нет, я снимаю квартиру поблизости.
– Ого! Ну ладно, смотри, осторожнее там. Может, Кикути тебя проводит, если что? А то на улице совсем стемнеет к тому моменту, как вы соберётесь выходить.
– Спасибо, в этом нет нужды, я сама дойду.
– Ладно. Тогда всем до свидания!
После этого Ёсикава-сан быстро ушёл, махнув рукой и улыбнувшись нам на прощание.
– Инна, тебе не будет страшно идти одной? – спросила Ран.
– Нет, не страшно.
– А одной в квартире тоже не страшно?
– Нет, совсем наоборот. Я давно мечтала жить отдельно от родителей одна. Жаль только, что квартира съёмная и питомца там не заведёшь. Сакамото, а тебе что, не нравится общежитие? Просто ты сказала, что тебе некомфортно там рисовать.
Я решила обращаться к ребятам по фамилии, как это принято в Японии при общении с почти незнакомыми или не очень близкими людьми. Для японцев называть человека по имени означает перейти на другой уровень отношений. Я же предпочла, чтобы одногруппники с самого начала обращались ко мне по имени, потому что обращение по фамилии звучало как-то грубовато. К тому же у меня получалось выстраивать нужную дистанцию в отношениях с ними. Никто из ребят и подумать не мог о том, что, называя меня по имени, можно стать ближе ко мне.
– Нет, мне нравится наше общежитие. Мы живём в комнатах по два человека. Там уютно и спокойно, прям как дома. А дома надо отдыхать, а не рисовать.
– А соседка тебе попалась нормальная? – вмешался Чикао.
– Ну, да…
Ран как-то замялась. Очевидно, что она не хотела отвечать на этот вопрос. Её ответ меня насторожил. Оправдание Ран показалось мне неправдоподобным. Предложить ей приходить ко мне и рисовать в квартире? Нет, не пойдёт. Предложить помощь в случае чего? Тоже нет, мы не настолько близки, да и излишним альтруизмом я не страдала. Ран мне сразу понравилась, но мне не хотелось допускать кого-либо в своё личное пространство. Я решила сменить тему:
– Кикути, мы так и не спросили тебя, почему ты сюда поступил?
– Я просто люблю традиционное японское искусство. Но не знаю, буду ли дальше развиваться в этом направлении. Художник должен учиться всю жизнь. По крайней мере пока душа лежит именно к японской живописи, поэтому я и решил поступить сюда.
– Ты самоучка или оканчивал художественную школу?
– Я посещал клуб рисования в средней и старшей школе. И там, и там мне повезло с учителями. Они не только научили меня рисовать, но и привили любовь к искусству, что, как мне кажется, гораздо важнее.
– Почему?
Он взглянул на меня. Видимо, ему впервые задали этот вопрос.
– Потому что искусство делает наш мир лучше. Я не понимаю людей, которых искусство не интересует. Вам может не нравится конкретный художник, стиль или вид искусства, но не любить искусство в целом, думаю, просто невозможно. Не любить искусство – значит не любить жизнь.
Я была согласна с ним. Оскар Уайльд как-то сказал, что жизнь больше походит на искусство, чем искусство на жизнь. Похожая по смыслу фраза принадлежит и Жорж Санд: «Жизнь чаще похожа на роман, чем наши романы на жизнь». Искусство… Оно пронизывает всё. Я бы немного перефразировала Чикао: «Не знать искусство – значит не знать жизнь».
В районе девяти вечера мы разошлись. После мы ещё не раз устраивали подобные сеансы рисования, называя их между собой салонами. Мы не только рисовали, но и общались, слушали музыку. Так мы узнавали друг друга и понемногу сближались.
10.
Ёсикава-сан постоянно подходил к нам во время пар по рисунку и что-то подсказывал или поправлял. Учил он прекрасно! Сенсей никогда не позволял себе засесть за мольберт своего подопечного и рисовать за него. Да и за своим столом он тоже никогда всё время пары не просиживал. С ребятами Ёсикава-сан общался на японском, со мной же переходил на английский. С одной стороны, это было оправданно, потому что на родном языке, даже с безупречным знанием иностранного, можно выразить гораздо больше и объяснить понятнее. Но это не давало мне возможности проверить себя на ошибки.
Ситуация осложнялась тем, что сенсей практически никогда не делал мне замечаний. Сначала я делала скидку на то, что мы рисовали простейшие геометрические фигуры и композиции с ними. Но со временем, когда задачи начали усложняться и первый месяц обучения подходил к концу, стало понятно: что-то тут не так. Выхода не было. Когда Ёсикава-сан подошёл ко мне во время пары и в очередной раз собирался уйти, не сказав ни слова, я решила спросить:
– Прошу прощения, почему Вы так редко делаете мне замечания?
– А что критиковать, если всё хорошо?
– В том-то и дело, что не всё хорошо. Вы же видите, что светотень на предметы падает так, будто их освещают разные источники света, что композиция не уравновешена? (Да, я специально сделала ошибки, чтоб проверить его).
– Ладно, скажу, как есть.
Он приблизился ко мне настолько, насколько позволяли приличия и при этом чтоб его могла слышать только я:
– Твоя манера слишком жёсткая и невыразительная. У тебя неплохая школа, но на этом всё. К тому же ты абсолютно не трудишься для того, чтоб достичь идеального результата, поэтому не вижу смысла тратить своё время на тебя. Да и чего-то особенного в твоём стиле я не вижу. Твой рисунок подобен ледяному замку, блестящему на солнце – красиво, но холодно. Я бы даже сказал, бездушно. Ты рисуешь так, будто ты уже состоявшаяся художница-звезда и будто тебе осточертело то, чем мы занимаемся, будто тебе надоело заново проходить основы. А теперь исправь ошибки, которые ты явно сделала намеренно.
Он улыбнулся своей самой лучезарной улыбкой и пошёл делать замечания дальше, оставив меня в смятении. Я сама не особо любила так называемых гениев, которые, сколько ни старайся, всё равно будут лучше. Перед моими глазами в один миг пролетели годы учёбы в художественной школе и месяцы подготовки к экзаменам. Думаю, что у меня есть талант, но чтобы чего-то добиться, мне всегда приходилось много работать над собой. Всё внутри сжалось от обиды! На миг мне захотелось швырнуть мольберт о стену и убежать из аудитории, однако я быстро успокоилась. Как мне нужно поступить, дабы доказать, что я выезжаю не только за счёт своих способностей?
На перемене, когда одногруппники разошлись, я подошла к Ёсикаве-сану:
– Извините за наглость, но я не согласна с тем, что Вы сказали сегодня утром.
Он удивлённо вскинул брови, а затем спросил:
– Почему же?
– Потому что я приложила немало сил для того, чтобы поступить сюда, а вы одной фразой всё это обесценили!
– Ладно, я тебя понял. С середины мая мы приступаем к первому виду традиционной японской живописи суми-э и каллиграфии. Там-то и посмотрим, насколько ты упорна. Готовься к тому, что с первого раза у тебя может не получиться. Если сдашься, то окажется, что я прав.
– Спасибо большое, я поняла Вас! До свидания.
– До свидания.
Я уже давно ждала момента, когда мы начнём учиться традиционной японской живописи. Возможно, Ёсикава-сан был в чём-то прав: от рисования примитивных композиций и предметов я успела устать, но при этом не давала себе поблажек и возможности расслабиться, потому что мне всегда хотелось делать всё идеально.
11.
Как и обещал Ёсикава-сан, в середине мая мы приступили к изучению суми-э и каллиграфии. Суми-э – это монохромная живопись тушью, родиной которой считается Китай. «Суми» означает «тушь», «э» – живопись. Основная сложность состоит в том, чтобы работать быстро и без предварительных набросков. Конечно же, ничего исправить тоже нельзя.
– Чтоб сдать экзамен, вам нужно будет сделать четыре рисунка в технике суми-э: пейзаж, цветок, бамбук и портрет. К завтрашнему дню необходимо принести пять видов кистей, тушь в брикете, тушечницу и бумагу васи. Обычная акварельная не подойдёт. Насколько мне известно, некоторые преподаватели разрешают ученикам использовать несколько цветов туши. Вам я позволю использовать только чёрный. Для каллиграфии вам тоже нужно будет купить отдельные листы и кисть, – объявил Ёсикава-сан.
Я находилась в состоянии радостного предвкушения! Отчасти потому, что давно мечтала поработать с традиционной японской тушью, той, что продаётся в брикете и изготавливается из сажи, получаемой при сгорании различных пород деревьев. Связующим веществом выступает желатиновый клей. Чтоб перебить неприятный запах, в тушь добавляют ароматические вещества. Да и процесс её производства не так прост. Мастера по изготовлению туши начинают работу ранним утром. А чтобы раскатать «тесто» из сажи и клея, требуется немало сил и сноровки, потому что тушь должна остаться глянцевой после раскатки. Затем тушечный камень «отдыхает» три недели в золе, а потом его сушат на открытом воздухе не менее 100 дней, а для самой дорогой и качественной туши этот срок составляет от 3 до 10 лет.
Процесс растирания туши в тушечнице, переход её из твёрдого состояния в жидкое вводил в своеобразный транс. Мне думалось, что я могу вечно растирать тушечный камень. Тушь красиво блестит, напоминая нефть или смолу, от неё исходит тонкий аромат… И вы будто становитесь ещё одним участником в долгом процессе изготовления туши, довершая дело мастера. В общем, работать плохо с таким материалом мне казалось неуважением как к самому материалу, так и к труду людей, которые его создали. Поэтому я сильно волновалась, когда в первый раз растёрла эту тушь и набрала её на кисть.
Естественно, у меня ничего не получилось. Сказалось не только волнение и незнание языка, но и то, что кисть приходилось держать перпендикулярно по отношению к бумаге, что не очень-то удобно. В общем началась проверка на прочность. У ребят всё выходило намного лучше, что в суми-э, что в каллиграфии. Но я не собиралась сдаваться, хотелось догнать их побыстрее. Однако Ёсикава-сан стал мягче ко мне относиться. Я окончательно пришла к выводу, что он не любил не только халявщиков, но и тех, кому без особого труда сходу всё удавалось. В этом плане мы с ним были похожи. Только у меня никак не получалось понять причину подобной антипатии к таким людям. Возможно, Ёсикава-сан им завидовал? Тогда это какой-то Сальери от мира современного японского искусства.
Сенсей как-то спросил:
– Ты знаешь, что такое сюхари?
– Нет.
– Это понятие используется в чайных церемониях и боевых искусствах. Сю – основы, которые надо заучивать точно так, как показывает учитель. Ха – вторая ступень, на которой ты можешь пробовать отступать от правил и уже сама начинать узнавать что-то новое без помощи наставника. Ри – освобождение от правил, последняя ступень, на которой ученик может превзойти учителя и создать более общие и высокие принципы. Пока что ты на этапе сю, но пытаешься идти в обратном порядке. Забудь всё, чему тебя учили, и тогда получится. Вполне закономерно, что из-за незнакомой техники возникают сложности и неудобства. Успокойся, расслабься, не торопись.
– Мне просто кажется, что если не добьюсь приличного результата в скором времени, то не добьюсь его никогда.
– В этом и заключается твоя основная ошибка. Имей терпение. Ты делаешь это впервые. Если рука напряжена и зажата, то она не будет двигаться быстро и свободно, не будет подчиняться тебе. Дай себе время. Разрешаю тебе испортить хоть сотню листов, если сто первый получится хоть чуть-чуть лучше предыдущих. Я в тебя верю.
Мне было приятно это слышать. Наконец-то я поняла, почему Ёсикава-сан сказал мне те слова тогда. Меня необходимо было встряхнуть.
– Ах, да, ребята, точно! Помимо тех работ, о которых я уже говорил, нужно будет ещё нарисовать одну абстракцию в стиле суми-э и написать своё имя для экзамена по каллиграфии.
– А почему нельзя было сразу сказать об этом? – спросил Тадао.
– Простите, я забыл! – ответил Ёсикава-сан, смеясь и неловко потирая затылок.
– Спасибо, что вы не за день до просмотра об этом предупредили! ответила с максимально добродушной улыбкой я.
– Инна, не будь так строга ко мне! Ещё раз прошу прощения!
– Ладно, на первый раз уж простим! – отозвался Чикао.
12.
– Ох, я устала! – сказала Ран, вздохнув.
– От чего? – спросил Чикао.
– У меня не получается… Я уже столько работ испортила!
– Не многим больше, чем кто-либо из нас. А Инна вообще лидирует в этом плане! Ха-ха-ха!
– Спасибо, ты, как всегда, умеешь поддержать. Но на самом деле я тоже устала от этого. Многие работы уже давно могли быть закончены, если бы не моя небрежность и торопливость. Бесит, что я всё порчу одним движением! У меня уже вся квартира завалена неудачными листами.
– Может, у тебя просто синдром отличницы? Я видела некоторые твои работы, выглядели они неплохо.
– То же самое можно сказать о тебе, Сакамото, – произнёс Чикао. – Интересно, Ямамото и Симидзу занимаются дома?
– Я слышала, как Ёсикава-сан сказал Ямамото, что его суми-э никуда не годятся. Мол, тональные переходы никакие, выглядит всё грязновато.
– Я смотрю, ты та ещё сплетница, Сакамото! – сказала я. – Ай-яй-яй! Подслушивать ведь неприлично!
– Инна, что ты такое говоришь? Я не сплетница!
– Успокойся, я же не сказала, что это что-то плохое. Сплетни – это такой недооценённый жанр! Столько нового можно о себе узнать! Плохо, когда люди в открыто говорят, что не любят сплетен, но при этом сами в них активно участвуют.
– Инна, так ты, оказывается, любишь сплетни? – спросил Чикао.
