Сознание выловило, не простой это капитан оказался, а заместитель коменданта Ашхабада, снискавший славу неоправданной суровостью практически ко всему военному. Капитан забрал наши документы, приказал патрулю препроводить нарушителей на гауптвахту. Мы, естественно, сопротивляться не стали. Там сразу было понятно – мгновенно найдут и, если что, достанут хоть из-под земли.
Привели нас троих на гарнизонную гауптвахту. В переделку такую я попадал в первый раз, мои ребята о «губе» тоже только слышали. Первым делом зарегистрировали в журнал, потом обрили налысо, сунули в «предвариловку». Забрали, что было, даже фуражки не оставили, хотя нечего брать, потому как были мы в парадке, соответственно, без ремней и прочих колюще-режущих побрякушек.
Как устроена гауптвахта, я примерно понимал. Имелся в нашей роте кадр с западной Украины, бывавший на губе дважды. Каждый раз возвращался исхудалым, бледным, и фокусы старался долго не выкидывать. Интересные вещи рассказывал, как запихивали его в карцер, и для полноты ощущений и подлинных страданий разбрасывали по полу пищевые отходы... Ну, чтобы непроветриваемая камера не казалась стерильной палатой из госпиталя...
Предвариловка являла собой просторное помещение с забетоненным полом и плохо оштукатуренными стенами. Нарами служили криво сколоченные, зато прокрашенные деревянные щиты. Бывалые арестанты называли эти щиты «вертолётами». Может, за кривизну досок, а правдивее будет догадка, щиты так назывались потому, что сам процесс раздачи выглядел схоже взлёту и полёту вертолёта.
Вертолёты складировались стопой в коридорной нише. Арестанты выстраивались по стене в живую очередь, под командой начкара цепляли верхний деревянный настил и относили в свою камеру. Каждая камера получала настилы отдельно, утром складировала в нишу, откуда брала.
Технику новички перенимали у бывалых. Щит хватали, поднимали над головой на вытянутые руки, поворачивались на месте и так бежали до камеры. Смею хвалить, арестанты показывали не дюжую ловкость и согласованность движений. Когда начкар ускорял счёт, прихватить настил успевали не все. Если настил достался каждому, тогда получалось спать, лёжа ночью на спине. Хоть один замешкается с получением, приходилось тесниться на щитах бочком, налёживаясь до ломоты костей. Порядок получения вертолётов служил начкарам забавой и утолением жажды власти. Как правило, в караулы на гауптвахту посылали молодых и борзых лейтенантов, а устойчивые «внутренние правила» передавались из уст в уста.
И вот, вручили нам вертолёты и поначалу поместили в предвариловку, где мы разложили пожитки и намерились лечь спать. Приговор должны были вынести только в понедельник, когда на службе появится арестовавший заместитель коменданта. В предвариловке помимо нас троих были ещё трое бойцов. Два солдата и огроменный чечен. Сержант, вроде не качок, просто человек в телесах и очень высокий ростом – в два метра. По-русски говорил коряво и с ярко выраженным кавказским акцентом.
Едва закрыли глаза, в коридоре раздались дикие визги, ругань, матерщина, типа всех вас жестоко поимею, будете плясать под мою дудку и иное такое. Открывается дверь и в наше помещение от натурального поджопника залетает и падает на бетон некий бойкий мужичок. Ростом метра в полтора и ужасно визгливый. Пьяный в стельку, в гражданских одеждах, штаны порваны по шву на заднице, зато в руке кипенно-белые кроссовки, являвшиеся дефицитом даже в хорошо снабжаемой столице Туркмении.
Дверь закрылась, мы приготовились смотреть шапито. Мужичок вскочил на ноги, оглянулся, презренно цыкнул на нас, обозвал уродами и тут же накинулся колошматить железную дверь. Орал, что он офицер, находиться в одной камере с солдатами ниже его достоинства, и что он сделает со всеми, стоит ему только дождаться утра и выйти на волю. Он не какой-то там простой офицер, он офицер при должности, от одного значения которой все должны были падать ниц и целовать его грязные носки.
Первым вознемог слушать унижения чеченец. Он встал, подошёл к бунтарю сзади, возложил ручищу на плечо: «Э... угаманись, да?!» «Пшёл вон!» – не оборачиваясь, завизжал мужичок, продолжая колотить дверь. «Слюшай-ка, два раз говорю: спать иди, да?» «Я сказал: пошёл вон!» – облаялся мужичок, обернулся с замахом и носом ткнул в пуп чеченца. Чеченец перехватил замах бунтаря, развернул его, заломив руку за спину, всей своею массой вдавил харей в дверь и в полной тишине прошептал то, что слышали все: «Если тибе что-то в зад заедет, ти угаманишься, да?!»
Сказать, что мужичок затих – ничего не сказать. По его лицу даже в сутемени камеры можно было бы распознать, что вот-вот, и навалит со страху в штаны. Тут неожиданно заскрежетал замок, чеченец отпустил визгуна. Открылась дверь, в камеру вошёл начальник караула, но беспорядка в помещении не обнаружил. «Я хочу в офицерскую камеру!» – выговорил мужичок. «Все камеры заняты, для тебя там места нет, до утра будешь сидеть тут!» – отрезал начкар, вышел и запер дверь. Мужичок молча шмыгнул вдоль камеры, забился в дальний угол и, не издавая ни единого звука, сидел на корточках тише воды и ниже травы.
Едва сомкнули глаза, офицеришка снова заорал и заколошматил в дверь. Алкоголя в его организме плескалось вровень глотки, спиртное брало своё, и человечишка снова пустился вразнос. На сей раз начкар опередил чеченца. Принёс с собою вертолёт и какую-то верёвку. Наш заорал, что он самый главный лейтенант по горючке во всём гарнизоне, связей у него, сколько связистам не снилось, а потому найдёт управу на каждого, кто его тут держит. Начкар бросил вертолёт на пол, велел нам этого буйного гостя связать. Он как налопается, дескать, так его постоянно на губу менты привозят. Бывалый, значит. Беда у человека с психикой, стоит принять лишнего, начинаются истерики и прочие припадки, переходящие в буйства...
Литёху повязали, уложили, вроде снова затих. Прошло минут двадцать, ровный голос по камере: «Ребята, развяжите меня, пожалуйста?» Мы ему, ты нас за людей не считал, мол, оскорблял, материл и грозил карами небесными, а теперь развязать просишь? Лежи до утра, не сопливься, начальство само решит утром, как с тобою поступить...
Опустилась глубокая ночь, под утро часа в три-четыре снова шум и крики в коридоре. Снова открывается дверь, к нам в камеру вваливается пьянющий прапорщик с ярко зияющим под глазом фонарём. Вместе с ним в камеру затолкнули такого же в стельку пьяного и абсолютно голого мужика лет тридцати. Шапито продолжается?
Эти двое, правда, накуролесились видимо ранее, почти сразу завалились спать. Мы потеснились для них на вертолётах. Голому мужику кто-то отдал китель прикрыться, ещё какие-то шмотки набросили, спрашивать ни о чём не стали, потому что у всех слипались глаза. За час к подъёму слышим, голыш теребит своего прапора: «Петрович, а где мы?» «Как где, на губе!» «Это понимаю, а город какой?»
Проснулись от вопроса все, и слушали рассказ прапора, как ни странно, помнившего многое. Мужики нормальные оказались, который голый вообще был капитаном. Ехали они с Афганистана, бухали всю дорогу, а на вокзале Ашхабада в ресторане заметили, весь дефицитный товар, деньги и чеки внешторга пропали. Капитан разбуянился, произошёл конфликт с гражданским персоналом. Те вызвали патруль, который и доставил дебоширов на гауптвахту.
Поместили их сначала в офицерскую камеру, не угомонились, подсунули в карцер. Капитан снова разошёлся и в качестве протеста скинул с себя одежду. «Я всяко успокаивал, но тебя пьяного не остановишь?!» – жаловался прапор. После протеста перевели к нам, а одежды видимо так и валяются в карцере. На голубом глазу прапор рассказывал это капитану, держащему голову двумя руками.
Наутро подъём, завтрак, от которого я сразу отказался. Начкаром попался молодой и борзый лейтенант, сел он за отдельный стол, выставил пред собою тарелку с буханкой нарезанного белого хлеба и горой цилиндров сливочного масла, предназначенных арестантам, и чавкал специально громко, чтобы вызвать у голодных солдатиков зависть и повышенное слюновыделение. Ещё усмехался как заправский бай, нажирая тощие бока недоступными другим сластями. Откуда только рождаются такие снобы?
К построению на развод на гауптвахте появился капитан, нам троим выписали по десять суток – максимально возможный срок. Я ждал, что явится кто-то из батальона, вызволит меня из заточения и заберёт к родным пенатам. Я же не просто связист, а маститый ЗАСовец основной аппаратной начальства штаба корпуса? Уходя в увольнение, при мне оставались ключи от аппаратной и печать.
Ждал и не дождался, но как узнал позже, из батальона всё же приезжал ротный Кучмагра, забрал конфискованные накануне ключи-печати, а меня «отбить» не удалось. Заместитель коменданта не шёл ни на какие уступки…
Распорядок отбытия наказания на гауптвахте устроен был так, что днём всех отправляли на работы разного рода, на ночь возвращали в камеру. Разнарядка проводилась как в известном фильме Гайдая. Выстраивались во дворе, выходил зам начальника гауптвахты, и начинался развод: «Ну, что, граждане алкоголики, тунеядцы, кто желает поработать?!» Арестанты отмалчивались не как в кино...
В первый день меня как старшего сержанта назначили старшим команды солдат и определили на работы на железную дорогу. Помогали мы бригаде дорожных рабочих, которые стелили асфальт. Гребли лопатами то песок, то щебень, но особо не напрягались. Неудобно было, что лопатить приходилось в парадной форме.
По окончании рабочего дня, определили в постоянную камеру. В камере обретался мой земляк из Нарвы... Людей из Эстонии за свои два года службы я вообще не встречал, тут чуть ли не с соседней улицы. Сдружились мы на фоне землячества, так сказать, сблизились, и оказалось, что он служил в Афгане. Получил ранение в ногу, попал в ашхабадский госпиталь, где постоянно бухал. За что не первый раз перемещался на гауптвахту. В производстве дневных работ земляк мой был прошарен – ставили его помощником к водителю, который развозил продукты в столовые города Ашхабада. Коменданты, понимал я, имели внеслужебные договоренности с гражданскими дельцами, арестанты служили подсобной тягловой силой.
В общем, день-два, земляк отбыл на койку в госпиталь, но успел замолвить за меня словечко. Повезло, что не тому заму, который нас арестовывал, и меня поставили помощником на развоз харчей. На утренней перекличке вызвали из строя и обозначили новый вид применения.
Началось интенсивное передвижение по городу с более подробным, иного не скажу, изучением фактуры определённого среза общества. Водитель был туркмен, имевший в распоряжении грузовой автомобиль, ездили по разным складам и продовольственным базам, грузились провиантом и развозили его по магазинам, столовым и прочим забегаловкам. Не наказание работами, а сплошное выпало удовольствие. Туркмен пыл неторопливый, любил попить чаю, времени свободного мне выпадало полнее полного, и я занимал его знакомствами с молоденькими продавщицами и поварихами, которые как по сговору подкармливали меня всем, что имелось в их ведении.
Так пролетели мои оставшиеся дни на гауптвахте, но... не тут-то было. В последний день добавили мне ещё пять суток, ввиду того, что не пресекал курение в камере. Как старшего сержанта, меня назначили ответственным за дисциплину в помещении, а арестант раздобыл сигареты и закурил. Отнимать у курящего человека сигареты я посчитал неприемлемым поведением, потому и пропустил мимо правил. Его наказали, ну и мне добавили до кучи...
Вот таким было моё знакомство с гарнизонной гауптвахтой, которое, кстати, могло и вовсе не произойти, доложи мы дежурному по части факт поимки в самоволке начальником ПУС майором Перцевым...
Служебный долг и боль очарований
Из воспоминаний Игоря Кислицина
В первые дни «на губе», когда приходилось отрабатывать наказание при железнодорожной станции, возле одной из пустующих веток чугунки заприметил я пару раздербаненных КУНГов, понятно, что в своё время вмещавших радиостанции Войск Связи. КУНГи стояли особняком прямо на грунте, транспортной базы под собой не имели, видимой охраны в поле зрения тоже не наблюдалось, хотя площадка эта была окружена бетонным забором.
Ну, а как бывалому связисту увидеть бесхозное добро в родных очертаниях, да мимо интереса пустить, не подойти и не осмотреться? Поспрашивал бригадиров и каких-то станционных рабочих, все только отмахнулись. Когда эти будки появились, никто не помнил, стоят и стоят, дела до них не было. Раз уж стоят – значит, кому-то это надо!
В общем, полез смотреть. Двери в КУНГах были не заперты, стёкла в окнах биты. Внутри от былой аппаратуры связи остались только пустые стойки, что можно – открутили, остальное нещадно выдирали. Не обнаружив ничего интересного, собрался бы уходить, а краем глаза замечаю точь-в-точь такой же, как на моей радиостанции, автомат защиты сети (АЗС). Погаными ручищами мародёров, разграбивших аппаратные, абсолютно не тронутый!
Приличного размера ящик, как две поставленные друг на друга Р-105Х. Через этот блок запитывалась вся станция; АЗС контролировал перепады фаз, уровни входного напряжения и разность потребления по фазам и общему проводу. Такой же АЗС на моей станции барахлил после пожара. Это отдельная, почти драматическая история с мистическими и счастливыми для меня совпадениями и последствиями – расскажу, как удосужусь. Причину неисправности в тот момент я не смог найти и просто отключил на нём реле сброса. Крепился аппарат болтами с головкой под «семнадцатый» гаечный ключ.
Отсидев на гауптвахте пятнадцать суток, возвращаюсь в часть. Рассказываю командиру роты Кучмагре о тех бесхозных КУНГах, привлекаю внимание к обнаружению нетронутого АЗС, напоминаю о своём. Ротный вмиг загорелся, не откладывая навеки, приказал мне и Володе Хомякову пребывать в состоянии повышенного бдения до его скорого распоряжения. И уже тем же или следующим вечером после отбоя ротный заявляется в казарму и забирает нас на свершение подвига. Который мы должны были совершить «не корысти ради, а только пользы для!»
Взяв с собой набор подходящих инструментов, троица героев отправилась в ночь на железнодорожную станцию. Уже на месте, окидывая взглядом округу, просчитав пути отхода, командир раздал ценные указания, как себя вести, если случится непредвиденная ситуация, с какой скоростью и в каких направлениях от неё будет лучше драпать. Вам, дескать, оттого, что если что, всё равно прибудет не больше «губы», а со мной или вместе поймают – пришьют «в составе группы лиц». Отправив подчинённых на свершение подвига, сам он остался контролировать обстановку с обратной стороны забора. Замечу опасность, говорит, тотчас просигналю ярким свистком вверх...
Рискуя быть замеченными и повязанными по рукам и ногам, перелезли мы с Володей в казавшуюся запретной зону. В запретной зоне охраны не было, освещение отсутствовало – лезь не хочу. Озираясь по сторонам и сотрясая поджилками, проникли в КУНГ. Странно, когда я днём и прилюдно сюда лазил – нервозности в телесах не замечал, а этой ночью «в составе группы лиц» поджилки тряслись так, что даже КУНГ, стой на колёсах, ходил бы ходуном.
Стараясь тише греметь гаечными ключами, сняли АЗС с крепежей, замотали в брезент и подались на попятную. А десять, двадцать минут, может, или четверть века минули с начала секретной военной операции, уже не вспомнить. Перемахиваем через забор и своими глазами созерцаем давно уже описанную великим поэтом картину:
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века –
Всё будет так. Исхода нет...
Вслед словам великого поэта, дополню его картину некоторыми произвольными мазками от себя:
А под бессмысленным фонарным светом,
Склоняя ночь и чувственность небес,
Наш командир и дамочка с приветом
Бессвязно подбирали глубину словес...
Ротный Кучмагра стойко ожидал результатов свершения нами ратного подвига, но стойкость командира поколебала пьяненькая дамочка бальзаковского возраста, неизвестно откуда и куда державшая путь. Завидев одиноко стоявшего на посту офицера, она воспылала желаниями и предлагала свои кустодиевские формы для утоления греховных страстей. Оставить пост и предаться полюбовным утехам офицеру Советской армии не по статусу. Пасть лицом ниц перед солдатами было даже более чревато, паче при выполнении боевой задачи, но и грубо отшить грешницу командир тоже не мог. Ибо всё могло бы закончиться визгом и ненужным привлечением внимания.
Подходим, киваем командиру – дело на мази. Командир в ответ – отлично! Устав от насмешек и язвительных шуток офицера, фигуристая дамочка переключила внимание на нас. Пыталась зазывать в ближайшие заросли. Не будь рядом командира, мы сдались бы под натиском её чар, но воинский долг и строгий взгляд командира заставили нас взять направление в расположение батальона. Поняв, что любовь с нами не обломится, дама лишь фыркнула нам в спину, осыпала какими-то проклятиями и сказала, что потом мы будем жалеть за свой отказ от её внимания...
Пожалели, конечно, но дело прошлое... АЗС встал на место неработающего агрегата без зазора, как влитой, за что мы получили от командования заслуженное рукопожатие и право на мечту об ускоренном дембеле...
Кто не пил Чемен, тот не джентльмен!
Из воспоминаний Валентина Тризны.
Однажды, дело нередкое, бойцы 2069 отдельного батальона связи корпусного подчинения пребывали в законно заслуженном увольнении в городе Ашхабаде. Основными ориентирами на пути военнослужащих кешинского военного городка всегда считались кинотеатр «Космос» и республиканский цирк. Прогуливаясь по пешеходному бульвару пред этим культурно-массовым заведением, солдаты зацепились языками с красивущими и фигуристыми девчонками. Как оказалось, циркачками. Погуляли с ними по городу, сходили в кино... Ну, там, сюсики-пусики, бантики да бусики, и чуть ли не блудные ручки в тугие трусики...
Но, оказия такая, увольнительная к концу. Распрощавшись не прощаясь, на обратном пути к казарменным чертогам бойцы купили местного вина Чемена. Как известно, «бодрость духа, твёрдость члена придаёт стакан Чемена!» А «кто не пил чемен, тот не джентльмен!» – потому налились после отбоя бодростью, почуяли твёрдость в телесах, и рванули в самоволку до тех девчонок. Проживавших, о несказанное везение, недалеко в цирковом общежитии.
С местоположением окон циркачек, чтобы возвестить о прибытии камушком, сразу не задалось. Вторым рубежом стала непримиримая вахтёрша общаги, запретившая проникновение в девичьи покои «группы из пяти человек». А так как Чемен превосходил допустимые уровни бодрости солдатских организмов, ребята малость забузили. Что-то поломали, на кого-то наорали или больно ущипнули. Выпроваживая бузетёров, вахтерша вызвала в подмогу 02.
Кто был трезвее, уговаривал несостоявшихся женихов ретироваться, но сигнал из общежития уже ушёл в милицейскую разработку. На обратном пути к батальону двоих отставших ребят приняли в каталажку, остальные с этим не замирились и, вызволяя задержанных, раскачали злосчастный ментовской УАЗ и почти опрокинули. Двое патрульных просчитали перевес в численности и храбрости, и подали вид, что пошли на попятную. Говорят, идите-ка, мол, ребята, к отделению, которое, кстати, было напротив центрального КПП, там мы ваших и отпустим. Пока шли, другой экипаж ДПС принял и оставшихся воинов.
А дальше было всё неясно, словно в редкий пасмурный день, но обстоятельства дела с сопротивлением милиции и порчей казённого имущества становились запуганным наказанием солдатам твёрже и страшнее. Начальник ПУС капитан Кучмагра ситуацию разрулил наутро, за что надо сказать ему спасибо, иначе пилили бы связисты побережный ракушечник в дисбате Красноводска...
Ненавистный наряд по столовой!
Из воспоминаний Мурата Дзугутова, КТуркВО 85-87
Мой армейский путь начался с курсов связиста в 10-й роте самаркандской учебной бригады связи, где курсанты получали специальность механика тропосферной связи, радиостанция Р-410. Взводом нашим командовал офицер, помогали ему сержанты срочной службы, замок – замкомвзвода, и комод – командир отделения.
Замок был возрастной, двадцати пяти или же двадцати шести лет. Парень золотой, курсантам был как старший брат, по дисциплине достаточно строгий, но вменяемый и справедливый. Недолюбливал подлиз, не особо приятных потатчиков и иных приспособленцев, втирающихся в доверие при любом воинском формировании.
Комодом был здоровенный телесами парниша призыва в полгода старше нас. Он, кстати, позже поступал в рязанское училище ВДВ, а поступил, нет ли – неизвестно. Было в повадках комода что-то отталкивающее, надменное чересчур и оттого противное. Неприятный тип и во многих ситуациях несправедливый, вредный и злопамятный.
Многие подчинённые имели к нему неприязнь, в числе их числился и я. Особых нареканий по службе не имел, но не стеснялся указывать комоду на показную и некоторую его предвзятость к одним и закрывание глаз на проделки других. Поэтому мог считаться более злым противником, чем просто отстающие в обучении курсанты. В общем, я и один наш сослуживец с прозвищем «Дембель», парень из Москвы, поддерживали друг друга и не ладили с комодом наиболее других. Язык за зубами Дембель тоже не прятал, вставал на мою сторону, а где двое – там и бунт, комоду в результате приходилось ретироваться чаще.
Согласно планам обучения, рота на целый месяц выходила на полигон, на полевой учебный центр (ПУЦ), где квартировался батальон обеспечения учебного процесса. Проводя учебные радиотренировки, курсанты нарабатывали опыт владения средствами связи, затем нас сменяла другая учебная рота, а мы возвращались в город твердить теории уставов и прочих ратных дисциплин.
На полигоне молодых солдат размещали в отведённой половине казармы, как и постоянный состав привлекали в наряды по обеспечению жизнедеятельности ПУЦа. Сержантов учебных рот в наряд на «хлебные» места полигона не ставили, зато курсантами затыкали каждую дыру.
Итак, очередь «нарядных суток» досталась нашей роте. Дружок мой Андрюха-дембель в тот раз остался в городе, комод решил отыграться на мне в полной мере. А может и специально подстроил, чтобы нас разделить. Получилось, «наказанием» за строптивость мне был выписан наряд по столовой. Под своим надзором комод повёл меня на место несения службы, чтоб подговорить тамошнего дежурного поставить на самые грязные и тяжёлые работы.
Поступаю в наряд, комод тайком обрисовал свои желания дежурному по столовой, что сего курсанта требуется, мол, проучить. В то время поварил в столовой один узбек, в силу должности и срока службы умеющий прикрикнуть и заставить работать кого надо, невзирая на отпирания. Видимо услышав тайные пожелания моего комода, повар выдался вперёд: «Мне нужен человек на перебор гнилья! Есть залётчики – заберу? Будут картошку перебирать!»
В предвкушении свершения злонамеренного правосудия комод воспарил духом, и радостно указал пальцем на меня. А на кого же ещё, если для того и привёл?
Нарочито пренебрежительными тонами повар повелел идти вслед за ним. Иду, нервничаю, стараюсь не напоказ. От приказа не отпетляешь, а этот узбек машет пред носом руками и во всех красках, чтобы слышали дежурный с комодом, расписывает тяготы всенощного бдения в закромах картофельного овощехранения. В самом гиблом месте кухонного наряда – на переборке гнилой картошки.
Ну, подлец, думаю, отвешу тебе пару оплеух за надменное отношение, но совершать солдатское правосудие решил подальше от насмехавшихся комодских глаз. Свернули за угол, движемся вдоль галереи складов, повар затих и ни разу даже не обернулся. Подходим к овощехранилищу, где гнули спину другие «залётчики», сортируя клубни на годные и негодные, но направляемся к соседнему продовольственному складу. Повар распахивает передо мною складской притвор и обнажает все пока ещё целые зубы: «Проходи, брат, в моё логово, гостем будешь!»
Не знали комод с дежурным, что с этим поваром узбеком мы давно уже скорешились. Он был спортсмен, борец-вольник, я тоже до армии борьбой занимался – выдался случай, нашли общие темы для бесед, сдружились, сложив приятельские отношения. И тут он такую неприязнь мне выказал, сорвался на людях – обидно же сознавать?
«Я был готов оплеух тебе с обеих рук навешать? Шёл и всё гадал, не узнал что ли, или выслужиться так задумал, братишка?» – открываю рот от удивления. А товарищ мой лыбится в ответ: «А как бы тебя увёл на дружеской ноге? Командир тебе лютый попался, зло на тебя держит? А так воздам тебе за крепкие нервы!» Товарищ отводит меня за стеллаж, одёргивает занавесочку, а там электроплитка с чайником, возле стола устроена лежанка с матрасом.
«Нервы мои взвинтить тебе удалось, конечно, а только что я тут делать-то буду?!» – остываю, оглянувшись. «Отдыхай, отсыпайся, сколько хочешь, кушай, сколько влезет, только с офицерского стеллажа ничего не бери – там всё в подсчёт лежит!» – радостно сияет повар.
Чистота на складе была идеальная, стеллажи да полочки материей занавешены, хлеб свежий, консервы хоть говяжьи, хоть рыбные – такой наряд солдату даже не мечта – это райское блаженство. «Отдыхай, брат, буду периодически приходить, когда свободная минута мне выпадет!» – оставил меня товарищ наедине с собою и ушёл по своим делам, заперев дверь. Бывает же такая удача, возрадовался теперь я, когда за поваром закрылась дверь. И хорошо, что не вскипел до крайней точки кипения, сдержался, не придал буйства характеру, не распустил руки.
Наитяжелейший наряд прошёл быстрее быстрого. Отоспался, отъелся, о жизни райской намечтался вдосталь. От скуки журналы какие-то листал, ими же мух гонял. Офицерский стеллаж тоже проверил, ибо не было бы сказано, то и руки не чесались, но тамошний ассортимент практически ничем не отличался от дозволенного.
Наряд к концу, кайф на убыль, время сдавать позиции и отправляться в роту. Выхожу на свет белый, лицом довольный, руки как у хирурга в операционной – сутки бился с гнилью, называется. «Ты хоть руки чем измазал бы, и блаженство с морды лица спрятал?!» – смеясь, посоветовал товарищ, я прислушался. Запачкал землёю руки, гримасу удручающей усталости к лицу подобрал – комод мой сиял так, словно вырвал куш в лотерее Спортлото. Только не понимал потом, почему в следующие разы я заступал в наряд по столовой без показного нежелания…
Связь под страхом скорпиона
Из воспоминаний Мурата Дзугутова
Однажды, в годы незапамятные, 2069 отдельный батальон связи воевал в далёких чёрных песках. Полевой узел связи (ПУС) выставлял аппаратные на очередные учения.
Так вот, служил на ПУСе паренёк небольшого роста, такой, как говорили, метр в кепке, плюс в прыжке. Фамилию не вспомню, имя вроде как Федя, родом из неизвестной в те времена тульский деревеньки под названием Грязи.
Непростой был паренёк, ввиду того, что чрезвычайно, чтобы не было лишнего навета, был хозяйственный. Всё, что «плохо лежало», пройди Федя в помимо, плохо лежать переставало. Можно было вообще не найти то, что до его внимания лежало бесхозно. На узле нашем туляков было человек десять-двенадцать, жили мы достаточно дружно, друг от друга ничего не таили, не прятали, но паренька Федю за его неисцелимую, мягко скажу, «хозяйственную» привычку многие из связистов недолюбливали.
В общем, стоим на учениях, обеспечиваем аппаратными связь одних родов войск с другими. Или, как у нас был принято говорить, набрали связей и раскачиваем сеть!
Войска Связи, кстати, это нервы армии – единственные тихони на любых учениях, кто не шумит и от посторонних глаз таится, развёртываются подальше, особнячком. Притом, вообще не стреляют, пусто не бегают, не колесят и не летают. Зато, случись какая-нибудь настоящая заварушка, Войска Связи попадали бы под раздачу первыми.
К тому времени я уже год отслужил, а один дембель из наших наловил скорпионов и поместил в литровую банку с бензином. По возвращению в город он намеревался высушить и наклеить в дембельский альбом как гербарий в школьную тетрадь. В те годы такие броские вкрапления считались шиком оформления. Или сувениров наделать. Многие солдаты так поступали с местной фауной – черепах пилили на пепельницы, скорпионов, фаланг и иную мелочь высушивали или заливали эпоксидной смолой, но были и такие умельцы, кто змей и варанов в чучела набивали. А самое экзотичное и достаточно трудоёмкое, изделие, что пришлось увидеть, это небольших размеров фаланга с пролаченными конечностями, прикалываемая на галстук или лацкан воротника, как брошь.
Припрятать будущий гербарий дембелю было некуда, попросил оставить банку в моей аппаратной, а места мне не жаль. Ставь, говорю, возле электропитающего движка. Запашок там, что с бензинового бачка, что с твоей банки, одинаковый будет исходить, поэтому стоят пусть рядом. Отсека в КУНГе два, пары бензина в герметичный спальный отсек всё равно, дескать, не проникнут. В банке «купалось» десяток скорпионов, естественно, что издохших.
Время вперёд, сижу в спальном отсеке, отдыхаю на перерыве радиотренировок. Стоим в пустыне, двери КУНГа нараспашку, опасаться некого. Аппаратная проветривается, лишних запашков не ощущается. Слышу рокот мотора, нарисовывается Федя, вечно без умолку стрекочущий, ко всему имеющий цепкую руку паренёк. Почту привёз. Собрались наши, разобрали почтовые отправления, передали свои, перекурили, перекинулись анекдотами, посмеялись, разошлись. Федя благополучно отбыл дальше...
Проходит с полчаса, слышу, по открытому каналу связи вызывают мой позывной. Бегом перемещаюсь в аппаратную, во время начала сеанса связи кидаю взгляд на банку с гербарием. Вижу, скорпионов в банке поубавилось, было десяток, сейчас вроде как наполовину меньше. Предвещая надвигающиеся неудобства, понимаю, начинается паника, в голову лезут глупые мысли: «Скорпионы что – ожили? И по КУНГу расползлись? Они же так и атаковать могут?»
Теми же ногами нахожу командира, лейтенанта Жебко, обрисовываю ситуацию. Пред КУНГом собрался неравнодушный народец, стоим, смело гоняем догадки. «Обувь не проколет хвостом, это понятно!» «Но сунь руку, не глядя, по закону подлости там скорпион сидит?» Кто-то схохмил, что он, мол, и прыгнуть сможет? Якобы когда-то и где-то своими же честными глазами видел?! Страшно ужасно…
Страхи нарастали, в аппаратную входить связисты опасались. С недоверием, что гербарий действительно может ожить, решили лезть, шманать аппаратную. Радиотренировки с узлами связи Туркестанского военного округа, ждать не будут. И тут кто-то из наших связывает оживление мёртвого гербария с недавним приездом досточтимого Феди из деревни Грязи. Звоним на точку, куда Федя выехал после нашего посещения, расписываем ситуацию пережитыми эмоциями, просим расспросить.
Федю быстро выловили, поприжали за грудки, он сразу сознался, что случайно вытащил из банки четыре штуки. Мы смеяться – зачем? Сувениров тут таких ходи косой коси, но обязательно надо было стянуть из чужой банки?
Сошлись на том, что у хитрорукого Феди случился очередной приступ клептомании, появлявшийся каждый раз, когда что-то где-то плохо лежало, не имело охраны и присмотра. А на больных, блаженных и юродивых обижаться всегда грешно, так любой религией завещано…
Последующая радиотренировка состоялась без страхов быть покусанным, шла рутина незаметных учений…
Часовой и нечистая сила внушения
Из воспоминаний Мурата Дзугутова
Выпало мне очередной раз стоять часовым на далёком Ключике. Второй пост охранения парка техники НЗ, расположенного в подгорьях Копетдага близ Ашхабада.
Вышка второго поста вынесена на сопку, стояла отдалённо от караульного помещения. Её сварная клеть была оборудована к удобству часовых, когда таковым случалось нести службу невмоготу согласно букве Устава ГКС.
Имелись на вышке панама и шинель для вывешивания, чтобы издали можно видеть, что часовой в данную минуту находится на вверенном посту и зорко следит за имуществом. Имелась там небольшая секретная дощечка, которую можно было приткнуть в выпирающие уголки конструкции и, изловчившись, бдеть за имуществом сидя.
Выездной караул в тот раз собирался штрафной, можно так назвать. Включая начкара, все «деды» под дембель и «черпаки» под деда – бойцы опытные, как бы ответственные. День выходной, проверок не ждали, потому что путь лежал далёк, и посильный только дотошным ответственным лицам. Караульные подсчитали смены и сговорились караулить не положенные два часа, а днём по два, с вечера и в ночь по три! Видимо для того, чтобы не таскаться лишний раз на смену поста одним, другим высвободить дополнительное время отоспаться в отдыхающей смене.
Вышло так, перед моим ночным заступом на пост сидели мы в караульном помещении и травили байки. Время бесконечно тянется не только для часовых, но и для тех, кто бодрствует в караулке! Кто о чём, кто про гражданку, кто анекдоты вспоминал, два наших узбека свели разговор к потусторонним мирам и иным необъяснимым здравым смыслом явлениям. Про нечистую силу гор говорили, про дервишей, с таковою контактирующих, ищущих приюты в кишлаках и оазисах, про злополучные места и сказочные златые пещеры дэвов, спрятанные в тайных уголках памирских, но верно, что и копетдагских хребтов.
Верь не верь всяким таким россказням, воображение от душераздирающих страшилок разыгрывается красочное. А духота, выгоняемая ветрами пустыни из жгучих песков, карминный ореол захода солнца за горами и опускающаяся в предгорья темень безлунной ночи только подчёркивали воображаемые картины устрашающими мазками.
Заступаю, значит, на пост. Бояться никаких лазутчиков вроде не боюсь, зато каждый шорох на грунте или пролёт стрекочущих цикад почему-то начал завлекать внимание не как раньше. На посту не спалось, какая-то не отпускающая жуть-тревога держала сознание в повышенном тонусе. Должен был обойти свою часть периметра, но нечто загадочное загнало меня в тот момент на вышку.
