Отстоял час и больше, на фонарь освещения поста осела непроглядная темень. Чую, усиливается ветер, успокаивающе порывистый бой которого по жестяному навесу вышки рассеивал все тревоги. В некий момент задумался, даже подрёмывать начал, но тут доносятся звуки, будто кто-то бодренько поднимается ко мне на вышку. Очнулся, смотрю вниз – на лесенке нет никого! Вглядываюсь в темень, никого не замечаю. Видимо почудилось, думаю!
Дрёма более не клонит, шаги встрепенули панические нотки сознания, но снова явственно слышу цокот набоек по ступенькам лестницы. Вскидываю автомат: «Стой, кто идёт?!» А в ответ тишина... Что за напасть, думаю, это кто же тут надо мной хулигайничает? Спускаюсь, шагаю в одну сторону, в другую – никого! «Надо меньше пить!» – как сказал бы Женя Лукашин, но я уже несколько месяцев ни капли в рот? Да и до того до галлюцинаций не допивался?
Обойдя свою часть периметра, снова залезаю на вышку. Минута, вторая на исход, снова раздаётся цокот каблуков по лестнице. Вскинул автомат: «Осветить лицо!» Ничьего лица не высвечивается... Не люблю такие розыгрыши.
Раз пять так «останавливал» лазутчика, но подлый был хитрее меня, вовремя скрывался. Вижу, новая смена выходит на периметр, по лучу фонаря определяю разводящего. Сменяюсь, молчу о произошедшем. Высмеивать будут, понимаю, зато потом сами себя выдадут, кто хулиганил. Тогда и отвешу благодарственного пендаля...
Отсыпные часы на исход, в караулке ни одного смешка в мою сторону. Что же такое было на посту? Наверно дэвы из горной пещеры ходили и хозяйничали, смеюсь от своих догадок, и в ту же секунду слышим со второго поста отдалённую пальбу с автомата. «Караул в ружьё!» – командует начкар, берёт с собою бодрствующих, бегут в ночь…
С поста приходят, смеются. У начкара в руках табличка «Не влезай, убьёт!» Как прояснилось потом, электрик менял намедни лампочку на фонаре. Дело сделал, табличку со столбика снять забыл. Ветер колыхал её периодически, она билась по металлическому уголку, приводя в тревогу часовых! Я достойно выдержал атаку «лазутчика», и чтобы свои же не обсмеяли, о том промолчал, а сменщик мой, получается, запаниковал не по-детски, и пустил на слышимый звук очередь патронов. Не выдержал психической атаки и нарушителя спокойствия расстрелял…
Вот такой произошёл невероятный случай на просторах КТуркВО! Самому теперь вспоминать смешно…
Солдат спит, служба идёт!
Из воспоминаний Мурата Дзугутова
Мой армейский путь начинался с курсов связиста в самаркандской учебной бригаде связи, где я получил военную специальность и к дальнейшему прохождению службы был направлен в город Ашхабад, в 2069 отдельный батальон связи корпусного подчинения. Пришёл при комбате Ралдугине весной 1986 г., демобилизовался уже при командире батальона Арефьеве осенью 1987 года.
Многие, конечно, были случаи во время службы в батальоне, и разные. На учениях и в расположении. И плохое случалось, хорошего было естественно больше. По следам рассказов о караульной службе сразу вспомнился случай. Даже не случай, несколько небольших эпизодов с бойцом, просто порождавшим всевозможные казусы…
Имя его за прошедшие годы забылось, фамилию помню – Волков. Родом из Рязани. Парень был моего призыва, но на завершающем году воинской повинности спал при любом удобном случае, в каком бы то ни было положении и в самом неподступном месте. Вечно как окумаренное, нет, именно глубоко сонное состояние стало прослеживаться у Волкова только на втором году службы.
Батальон в те годы не вылезал с разного вида учений, пребывая в расположении лишь короткие сроки. Соответственно, что личный состав, остающийся в городе, тащил внутренние наряды вне всяких графиков. Солдат мог не меняться с наряда несколько дней кряду, хотя чаще перезаступал с караула в столовку, например, затем в парк, на КПП, по роте... Сутки отдыха и снова карусель на круг. Под такой нагрузкой парень видимо переусердствовал с недосыпом и на втором году отсыпался везде и всюду...
Заступаю разводящим в караул, все часовые погодки. За Волковым первый пост на территории складов. Днём не посачкуешь, не приткнёшься в укромном месте – всё на виду. Ночью на складах никого, тишина и полное, как ни всматривайся, безлюдье. В оговорённое время жду доклада часового по связи с постом. Лампочка не мигает, аппарат не трещит, доклада нет. Советуюсь с начкаром, тот не тянет: «Бери бодрствующего и иди, проверяй!»
Заходим на первый пост – движения ноль, никто нас не останавливает окриком, типа «Стой, кто идёт?!» Ходим по посту, суетимся, осматриваем, окрикиваем: «Волков! Волков, ты где?» – ни часового, ни трупа его нигде нет. Бодрствующий принимает пост, сам иду с территории на выход. В голове мысли страшные, чуть не до истерики: «Боец пропал! С оружием?! А вдруг было нападение?»
Подхожу к воротам – в углу еле замеченные очертания. Место тут тёмное, внутренний угол продовольственного склада и кирпичного забора, луч света от внешнего столбового фонаря завернуть за который ну никак не может. Вскинул автомат, выходи на свет, говорю – из угла молчок и ни капли шевеления. Осмелеваю, захожу в тень, всматриваюсь в очертания: а там Волков недвижимый и вроде как мёртвый стоймя стоит! У меня потемнело в глазах...
Этот нехороший человек что надумал: нашёл в углу какую-то щель, ткнул в неё автомат штык ножом, в приклад упёрся грудью и стоит, как истукан. Дрыхнет крепчайшим сном, идолище поганое... Ткнул своим автоматом, истукан очнулся, встрепенулся и как завопит заученное «Стой, кто идёт?» Вырвал у солдата оружие, чтобы не пальнул сдури, воспитал сапогом под зад, конечно, но сдавать начкару не стал. Мы же тогда почти дедушками были...
Другой раз мы с ним тоже в карауле. Иду менять пост – Волкова в поле видимости нет. Всматриваюсь, не стоит ли в углу – не видно. Походили, посмотрели, позаглядывали – не нашли. Я на выход, но дай-ка, думаю, ещё раз тот угол осмотрю? Полнолуние было, луна за фонарём, отчего тонкостей в угловой темени самый зоркий глаз неймёт...
Этот нехороший человек по фамилии Волков спал под тем же забором и на голом асфальте, забившись в самый угол, где заметить, пока ногой не пнёшь, не заметишь…
Спал Волков, как жаловались многие, везде. Дрых в карауле, в наряде по столовой, по парку, на КПП, и по роте... Заступили мы тогда в наряд по роте. Дежурным по батальону стоял старший лейтенант Алексеев Пётр, наш ротный. Я дежурный, Волков дневальный. Где-то в полночь прохожу мимо тумбочки дневального, а на ней, гадать не надо, Волков спит. Стоймя, конечно же, а глаза открытые, и реакции на внешние раздражители ноль.
Я хотел в шутку, но получилось... Потянул его за штык-нож, Волков накренился вперёд, вестибулярный аппарат советского воина дал команду сознанию очнуться, но зато остановить и выровнять бунтующие телеса уже был не в силах. Волков подался вперёд, пошёл, пошёл, и уже побежал через холл казармы, и пробежал прямо к выходу на улицу... Двери в казарму редко закрывались, дневальный так бы и ушлёпал на плац, так бы и убежал в свою неизвестность, но на пороге налетел на входящего Алексеева, запрокинув дежурного навзничь. Огребал благодарности Волков уже в явственном состоянии, далеко не ходи, а хохот офицеров из дежурки доносился всю ночь...
Вот такие случались казусы с военнослужащими нашего отдельного батальона связи корпусного подчинения...
Внеплановый ремонт караулки
Из воспоминаний Мурата Дзугутова
В очередной раз случился караул с выездом на Ключик. Охранение парка техники НЗ, находящегося далеко за городом. Заступаю разводящим, один из караульных самый тот Волков, который, перешагнув на второй год службы, спал в любых местах и во всех положениях, умея отключаться от внешнего мира, как штепсель от розетки.
День по происшествиям насмарку, как водится, пришла ночь. Взаполночь иду менять Волкова, отстоявшего часы, и не вижу его на точке, куда подходили часовые ко времени пересменка. В подгорьях темновато, а наученный опытом, гадаю, где искать, где часовой спит в этот раз? Смену веду на круг, направляю фонарь вдаль по тропе – стоит, родной, и не спит. Хорошо, что так! – отлегло от сердца.
Обмен командами, меняю часового, веду смену в караулку. Первым делом разрядка оружия, допускаю к стенду. Волков, сонная душа, автомат с плеча, устанавливает его в определённые пазы конструкции стенда, слепо механически передёргивает затвор и рапортует: «Оружие к осмотру готово!» После чего вдруг жмёт спусковой крючок.
Все мы второгодки под дембель, в караулы не один раз ходили, движения отработаны до автоматизма, поэтому – выстрел! Не успеваю осознать ситуацию, Волков отводит затвор автомата, гильза выбрасывается, солдат повторно рапортует: «Оружие к осмотру готово!» Но снова спускает затвор, и жмёт спусковой крючок. Снова выстрел!
В крайнем возбуждении кричу: «Отставить разрядку!» Боец снова передёргивает затвор и жмёт спусковой крючок. Третий выстрел! В попытке обездвижить бойца, уже ору: «Отнять руки от оружия!» Четвёртый выстрел!
В общем, заваливаю того на парапет, уже на парапете… Волков просыпается! Зыркает краснющими глазищами и наивно так спрашивает: «Что случилось?» Из открытого окна начкара, находящегося метрах в трёх от стенда разрядки оружия, показывается голова начкара и доносится спокойный его возглас: «Прежде чем тут кувыркаться, вы бы хоть магазин отсоединили, вояки?»
Этот Волков, нехороший человек научился спать даже на ходу? Ну, наполовину спать или полу-присутствовать в своих неведомых мирах, в нашем бренном выполняя положенный набор техник. Не пропусти он приёма отсоединения рожка от автомата, так бы доспал до отдыхающей смены, а так пришлось человека будить, тревожить…
Смотрим на пулеуловитель – четыре зияющие дырки! Прибежал дежурный по мобгруппе прапор, ещё недавно бывший таким же солдатиком: «Что за война у вас тут?!» Показали, рассказали, пришли к пониманию: «Караулку с таким решетом не сдашь – что будем делать?»
Сначала заставили Волкова замазать дырки говном и палками с глиной. Далее кто-то озвучил мысль: «Надо бы закрасить!» Прапор принёс краски, Волков закрасил пулеуловитель. Вторая мысль: «Щит пулеуловителя или стенд разрядки оружия разных цветов – заметно будет?!» Третья мысль – лавочка контрастирует! Затем – дверь! В армии всё должно быть однообразно покрашено и т.д…
Короче, краски хватило сделать косметический ремонт всего дворика, Волков мазал до самой сдачи караула.
Караулку покрасили, караул сдали без нареканий, патроны нам подогнал тот же прапор. Волкова с тех пор в караул больше не ставили. Да и наш дембельский приказ был вот-вот на носу, начинались дембельские аккорды…
Картошка всему голова!
Из воспоминаний Мурата Дзугутова
События сей незаметной истории происходили весной, или в начале лета 1987 года. Батальон вышел на полигон Иолотани. На учениях окружного масштаба, и как обычно бывало, встали лагерем, развернули аппаратные, накачали радиосети – всё, связисты готовы воевать, не отсвечивая от первозданного воплощения южных Каракумов!
По иному воевать Войска Связи не приучены!
Учения совпали по времени с известным только узкому кругу лиц выводом из Афганистана первых шести полков. Хотя, гадали военные, учениями южного направления как раз и прикрывался первый вывод этих шести войсковых частей. О начале вывода войск из-за речки мы слышали в учебке, кстати, ещё годом ранее. На полигоне под Самаркандом подготавливали казармы, обустраивали территории в пределах ПУЦ, ставили палатки, сержанты по данной теме проводили политзанятия. Но речь не об этом…
Неожиданно поступила вводная, нескольким машинам батальона связи встать на достаточном удалении отдельным звеном. Выделили радиочастоты, обозначили радиосеть, отогнали километра на три-четыре от основного лагеря. Связистам только бы в радость стоять отдельно ото всех тремя машинами, держать связь и не отвлекаться построениями, кроссами и прочей бытовой политикой. Выделили сухпай на неделю, притащили корягу на дрова, по запросу обещали привозить воду – унывать не от чего…
Ещё на выезде примыслилось мне, что питаться одними галетами и консервами из сухого пайка быстро пресытится. Подговорил молодого бойца по имени Халил (или может по фамилии Халилов) взять консервы, быстро сбегать на пункт хозяйственного довольствия и обменять на картофель. Хотя бы. Повара на ПХД были из рода-племени Халила, своему земляку, предполагалось, не откажут всяко. А мы уж найдём возможность приготовить из картошки нечто, что ляжет на язык вкуснее всякого щербета?
Первым же днём, солнце к обеду, время готовить харчи. Сунулся в закрома… Мать честная, а там одна картошка?! Зову Халила: «Что за дела, солдат, твою роту?» Тот улыбку до ушей: «Картошка два мешок, сама сказаль поменять?!» Оказывается, родоплеменной меняла выгреб весь сухпай, снёс его на ПХД и выменял на два мешка картофеля. Стучу ему по лбу: «Ты же парень умный, башка вон в панаму не лезет, а не смог догадаться поменять только малую часть сухпая?!» «Картошка вкусно!» – лыбится паренёк.
Ну и ладно, дело сделано, как говорится, мы далеко на выселках, не вернёшься. Будем отъедаться картофаном.
А картошку жарили мы на сковородке, пекли в духовом шкафу, пюре и сухую мятуху делали, шашлычили на углях – хорошо, хоть соль была в наличии. К концу четвёртого дня понимаем, картофель осточертел нам в той известной степени «глаза бы не смотрели!» Видеть не могли.
В ночь на пятые сутки к нам приехала МТО и тоже, надо случиться, без своего харча. Наутро садимся завтракать, у нас чем было, который раз укоряю Халила: «Ну как же ты не догадался-то? Картошка эта в рот уже не лезет?!»
Со стороны выходило, как у знаменитого Верещагина к своей жене: «Опять ты мне эту проклятую икру поставила? Не могу её каждый день есть, хоть бы хлеба достала?» Халил будто психанул, набрал ведро картошки и пошёл прочь. Кричу вдогонку: «Халил, ты обиделся что ли?!» Тот не обернулся. Не надо бы корить его, обидел только.
Отошёл наш племенной узбек от аппаратных метров за сорок. Смотрим, он выкопал яму, бултыхнул в неё ведро с картошкой, кверху дном, и снова засыпал песком. Наблюдаем дальше. Халил принёс обрубков коряжки, сложил их домиком, натаскал сухих веток для розжига и запалил на том месте пионерский, по всем признакам, костёр...
В сотнях метров от стоянки нашего узла какие-то солдатики возводили новый объект. На пустом клочке степи разлиновали грунты, врыли бетонные столбы, опутывали колючей проволокой. Навезли материала, сами наезжали утром, выполняли некую дневную норму, обедали сухпаем, под ужин садились на машины и уезжали.
В тот день подруливает к нам прапор с этого объекта. Заметил МТО, помогите-де: нам подъёмник очень нужен?! И делишек-то на час-полтора, – обещает. «Консервов дашь за работу, хоть пару банок?» – пошла торговля. «Найду!» – согласился прапор. Оставили одного связиста на аппаратной, сами прыгнули в МТО и подались на чужой объект.
Доехали, навели стрелу подъёмного механизма, погрузили связку бетонных столбов и пару бухт колючки, ещё чего-то скинули-закинули – за пару часов управились.
И тут на месте бывшей складки бетонных столбов один из наших замечает кобрёнка, можно ли так назвать. Змеёныш кобры длиною сантиметров под пятнадцать. Тонюсенький такой гвоздь пядейник, ан нет – в стойку встаёт, капюшончик свой раскрывает, атакует, ложка чайная...
Был среди нас дембель, готовившийся убыть домой после учений. Завидел экзотическую животинку, взмолился, не дайте, ребята, ему уползти. Я с него гербарий сделаю в дембельский альбом, дескать, или залачу и как-то на пепельницу приспособлю – не упустите, прошу по-дружески.
В общем, приближаемся мы к змеёнышу со всех сторон. Ползти ему некуда, а мы хоть и окружили, сжимаем кольцо, а руки совать опасаемся. Цапнет за палец – откуда нам знать степень его ядовитости. Он хоть мал и тонок, но зол и, судя по капюшону, породистый боевой ребёнок. Не помрёшь, так залечат уколами до тошнотиков?
Шаг, второй, и тут эта ложка чайная сдувается в гвоздь и с неимоверным ускорением бросается в сторону нашего дембеля. Помните мимолётную сцену из нетленной «Кавказской пленницы» Гайдая, когда Трус выскочил на потерянную в бегах набедренную повязку комсомолки Нины? Как выразительно Вицин взвизгнул и отскочил? Дембель точь-в-точь отыграл ту сцену на мчащийся на него гвоздь, но и потом также злобно зарычал, когда змеёныш юркнул в какую-то норку под его ногами. Все, видевшие это представление в деталях, просто рвали хохотом животы…
Получили за работу пару банок тушёнки, вернулись на стоянку, время обеда. Заварили чайник, хотели уже колупать консервы, и тут нас останавливает племенной узбек. «Ждите пять минута!» – просит Халил и бежит к месту захоронения ведра картохи. На месте швыряет угли, копает песок, достаёт из-под ведра картошку, несёт её к столу.
Аромат печёного картофеля одурманил нас ещё на стадии выкладки. Потом мы набросились на приготовленное блюдо, как никогда не едали, и наслаждались вкусом печёно-пареной картошки, забыв про консервы. А когда всё доели, удивлялись, что с утра смотреть на неё не могли, а тут так вкусно и сытно отхарчевались, что тушёнку решили вскрывать только на ужин. Халил просто сиял от наших похвал и удовольствовался тем, что доставил друзьям так много приятных вкусовых ощущений…
Слепая ярость замполита!
Из воспоминаний Мурата Дзугутова
Дело прошлое, на последнем отрезке службы с известным ориентиром «сто дней до приказа» случились у меня нелады с замполитом батальона. Последний год службы я исполнял обязанности секретаря комсомольской организации первого узла, и в какой-то момент начал проводить комсомольские собрания не в ленинской комнате, как положено, а на спортгородке, в тенёчке за старым штабом... Когда ребята собирались в неофициальной обстановке, получалась сто́ящая раскрепощенная дискуссия, не давящая официалом плакатов и курирующих погон нотация.
Замполит по сути приветствовал такие «посиделки», за работой следил, а вскоре напророчил мне поступление в высшее военное заведение. Выведал, что до армии я имел намерения поступить в ВВУЗ, но не прошёл экзамены по точным наукам. Честно сказать, после провала загадал я отслужить двухлетку, а после армии закрытые в училище двери распахнуться передо мною с меньшей тяжестью.
Тут подходит ко мне наш главный политик и говорит: «Ты хотел поступать в училище? Пора рапорт писать, могу дать рекомендацию?!» Словно мысли читал, сработало сознание, потому я не тушевался: «Так точно, тарищ майор, думаю! Выбираю между танковым в Ташкенте и автокомандным в Самарканде!» Майор обрадовался: «Молодец! А если рекомендую высшее военно-политическое в Ленинграде или Донецке, например?» И тут подвела меня кавказская искренность. Отвечаю, что замполитом становиться точно не хочу. И ответил в тех негативных нотках, которые влетели в ухо майора полным посрамлением выбранного им направления ратного ремесла.
Сказать, что майор побагровел от злости и уничижения – ничего не сказать! «Ну, тогда вообще никем не станешь! Пшёл вон!» – единственное, что выпалил замполит, и слово своё в последующем старался держать. Палки в колеса ставил не так явственно, конечно, но в нужный момент и удобное для него время возводил препятствия. Написал я два рапорта – перехватил оба. Потом я подговорил штабного писаря, грамотный и хороший был парень, передать рапорт лично в руки комбата, но замполит прочувствовал что ли, прижал его, и третий мой рапорт тоже похерил.
Я старался обходить замполита стороной, а тот поймал меня с глазу на глаз, цыкнул, если не угомонюсь с рапортами, разжалует до ефрейтора и найдёт способ упрятать в дисбат. Разозлил человека, не сказав ему и грубого слова! В результате последних перипетий, уже вскоре в составе штрафной команды из трёх человек я был сослан дослуживать свои два года в другую воинскую часть.
Располагалась она в укромном месте где-то на границе Туркмении и Узбекистана, представлявшем склады, охраняемые выездным караулом, колючее ограждение, вокруг бескрайняя степь. Удалённая перевалочная база военного значения. С постсостава обреталось здесь человек восемь, занимавшихся погрузочно-разгрузочными работами.
Воины, с трудом называемые солдатами, были собраны на подбор: головы заросшие, форма без опознавательных знаков, истасканная, что не всякая подменка вровень станет, лица не выбритые. Про дисциплину на неопознанном уголке земли воины слышали только из военной периодики, а судя по повадкам, собирались тут самые отпетые разгильдяи округа. Но не агрессивные, как вскоре узнал, просто сосланные с глаз долой за свои прегрешения.
Служба здесь ничем не прельщала. Обременительными работами не давила, дюжим физическим трудом не угнетала, хотя случались иногда и авральные погрузки. Зато угнетали нескончаемая скукота, бессознательное уныние, голая степь да небо без единого облачка. За неделю моего там пребывания всё так опостылело, что малодушно помышлял о побеге. Далеко там, правда, не убежишь…
И вот приезжают на базу два сержанта и капитан. Они прибыли с Афгана, из отдельного батальона обеспечения. Получали что-то со склада, сверяли комплектацию. И вот как-то случайно, можно сказать, на меня обратил внимание капитан. Спрашивает, ты тоже сюда откомандирован? Местных сразу определишь по внешнему виду, дескать, а ты побритый и форму в надлежащем виде держишь?
Посетовал я, мол, пересёкся дорожками с замполитом, меня и отослали «в командировку» в эту глушь. Капитан выругался, что со своим замполитом тоже не в особых ладах. Разговорились по-дружески, даже сошлись, что называется, характерами, нашли общие темы. Узнав про мои права с открытыми категориями «В» и «С», капитан спросил, имею ли я опыт вождения по горному серпантину?
Просёк я, что такие вопросы неспроста, поведал, родом из Орджоникидзе, приврал чуток, что по горным дорогам мало не мало, а накат имею. Ну, как я мог промолчать, что не умею ездить по горным склонам? Где-то в глубине души знал, что обманывать нехорошо, но привирал под уверенность, что заберёт меня офицер из этой глуши куда-нибудь подальше, и куда угодно. А там будь, что будет...
В общем, так и случилось. Капитан договорился с кем надо, меня передали в батальон обеспечения под его подчинение. Радовался я этому всею душою, естественно. И сразу так сложилось, за нехваткой водителей сажают меня за баранку ЗИЛ-131, прикрепляют к колонне, отбывающей на Герат. С места в карьер, как говорится.
Границу пересекали в Кушке, там ещё сутки простояли, доукомплектовались, то есть догрузились, прошли КПП и вышли на просторы Афганистана. Шли километров 30-40 в час, вскоре вышли на наезженный грунт, вижу, ровно идём, и чего это, думаю, меня горными дорогами да извилистыми серпантинами пугали? Но через некоторое время серпантин и начался. Подъём, спуск, виляния над пропастью и прочие непредвиденные повороты. Но еду же?
Пристроился в середине колонны, и вот иду, например, на третьей передаче – мотор ревёт на больших оборотах. Ввиду своего выдуманного опыта, на очередном перегоне втыкаю четвертую передачу. Чую – а машина не тянет. На третью перехожу, машина начинает тормозить, и на мне получается задержка. Пока снова разгоняю, мотор вот-вот из отсека вылетит. Так и играюсь скоростями, но колонна должна идти ровно, а со мною или растянется, или в затор собьётся. Я же выслужиться хотел, доказать, что знаю да умею, а на самом деле понимаю, что преодолевать горные серпантины на тяжёлой технике оказывается непросто.
В общем, в один момент колонна из-за меня остановилась. Подходит капитан: ты чего, дескать, растягиваешь? Оправдываюсь, сочиняя на лету, что мотор барахлит, по уму бы всё делаю, а эта железка понимать отказывается. Ладно, верит капитан, и даёт добро на продолжение движения. Идём, со мною опять то же самое. Когда третий раз остановились, мне пригрозили, что если ещё раз разорву строй, поеду последним, за прикрытием в конце колонны. Взял себя в руки, постарался держаться идущей впереди машины, как приклеенный. Когда дошли до базы, я весь в испарине был. Проехали всего-то сотню с небольшим километров, а усталость такая, что тысячу намотали.
Подходит ко мне сержант, на вид ему можно было дать лет двадцать пять, двадцать шесть. Не помню имя, знаю, что с Белоруссии, и кажется, с Гомеля, если не ошибаюсь. Водителям в основном по девятнадцать или двадцать лет, а он спрашивает вроде как старший брат: «Что, братишка, вижу, ты первый раз в горах?» Я отнекиваюсь с какими-то глупыми отмазками, сержант напирает: «Это ты другому кому-нибудь рассказывай. Я за тобой ехал, понял, что ты первый раз на горный серпантин вышел!». Изнова пытаюсь оправдаться, что чуть ли не супер водитель, а сержант: «Не перебивай меня! Я же не обвиняю, просто хочу дать понять, что из-за тебя могли пострадать люди!»
Отличный парень, оказался. Родом оттуда, где холмов-то нет, наверное, а научил меня, кавказца, вождению на горных дорогах. Какую скорость выбирать на спусках, на подъёмах, как помогать не захлёбываться мотору коробкой передач, и научил многим другим хитростям. Ещё месяца два я проходил в колоннах, одиночно гонять машины до места назначения было запрещено, а на самый приказ МО о демобилизации меня неожиданно нашли и вернули в свой батальон связи. Где до сих пор, оказывается, лежало моё личное дело, ни на точку, и ни в «афганский» батальон обеспечения так и не переданное.
Кстати, когда сейчас выезжаю куда-то в сторону гор, а здесь поблизости Карцинский хребет или Цейское ущелье имеются, или ещё куда-нибудь по делам еду, всегда вспоминаю тот горный афганский серпантин, и те мои первые потуги преодоления извилистых горных дорог.
Своевременный карамболь часового
Из воспоминаний Николая Устинова, КТуркВО 77-79
Сколько разбросано по ТуркВО объектов НЗ, дано знать немногим, с началом ввода войск в Афганистан подгорья Копетдага просто обросли однотипными кордонами.
Заступили раз в гарнизонный караул по охране склада ГСМ, вооружения или амуниции. Объект располагался недалеко от Кизыл-Арвата в сторону Джанахира. Ворог туда на пушечный выстрел не ходил, можно было отсыпаться, витать в тех облаках, в которые мечтатель не поднимался сызмала. А если сон твой сладкий надумает потревожить проверяющий, так подъездная дорога всяко одна – машину издали засекут караульные, выставленные по вышкам, и тревожно просигналят команду быстренько собраться с мыслями, опуститься с небес на землю нашу грешную.
И вот, стража расставлена по боевым постам, а все, кто в данный момент находился в караулке, сладко почивали. Задумка была такой: нападёт недруг – стражи вскакивают и на автомате протирают лица мокрым полотенцем, припасённым возле головы каждого спящего. Ворог замечает бодрые морды лица охраны, понимает, что караульные не спят, и на обычный врёшь их не возьмёшь. После чего лыбится, пишет хвалебные записи, ставит отличные оценки в журнале проверки и обычно отступает восвояси.
Представление пред неусыпным оком недруга не касалось караульных, кому выпало время отдыхать по уставу, но рефлексы на тревожный сигнал были заданы заранее.
Ночь. Вдруг, откуда ни возьмись, зовёт тревога! Караул вскочил, мигом навёл процедуру освежения физиономии, восстановил видимость боеготовности, навострил мушки. Входит проверяющий. Водит носом, оружейный открывает шкаф, на прищуре лезет в девственные мозги стражей, но отвлекается зуммером вызова с поста. Часовой нажал кнопку тревоги, забыл её выключить или она просто залипла, но «тревога» продолжала гудеть безостановочно.
Что и как, и почему, дескать? – хмурится проверяющий, кося уши на тревожный писк. Восставшие от сна доводят, что сами не понимают причин, но проверят все подступы к объекту ещё до утра и дважды всё исправят. Проверяющий удовлетворился боевым настроем караула, похвалил преданность ратному ремеслу и убрался за линию дозора.
Из-за тревоги караулу не уснуть. Небо уже зардело рассветом, пошли искать причину, и оказалось, что разворачивалось действо как комедия совпадений. Итак, часового на дальнем посту облаяли корсаки. Стая уселась рядом с вышкой и начала выть на луну. Часовому это зашло угрозой, он выстрелил им под ноги, как потом оправдывался, вспугнуть. Ни в одного, понимаем, не попал. Выстрела караульные не слышали – на ту минуту, получается, крепко спали. Проверяющий тоже не мог ничего услышать, в этот раз он заходил на караулку с обратной стороны объекта.
«Сказку про диких животных» пришлось принимать на веру, потому как мёртвых тел животных в округе обнаружено не было. Выпущенная пуля благополучно стукнула в камень, рикошетом ушла вверх и, так случалось, перебила нужный провод в тот самый момент, когда с тыла заходил недруг. Караул вовремя проснулся и неожиданный визит гарнизонного проверяющего отбил согласно уставу ГКС.
Обрыв нашли, провод срастили. Не верить, что часовой палил из развлечения и попал в провод с единственного, но такого своевременного выстрела, у караульных не было оснований. Вот такой случился в карауле карамболь…
Защитники интимного здоровья
Из воспоминаний Николая Устинова
Разыгралась история в гарнизоне города Кизыл-Арват. Очередной раз заступил начкаром караула, оборонявшего гарнизонные склады ГСМ и здоровый сон военных.
Ночная темень в тех местах накрывает рано. Завершая световой день, солнце скрывается за хребтами Копетдага, обволакивая излом высот полосой сияний заката. Сижу в комнате начкара, любуюсь красочными видами за окном, и вдруг настырно так трещит звонок вызова с поста.
В трубке бойкий голос часового: «У вас всё нормально? Чую, развлекаетесь там без меня?» «С какого органа такие выводы?» – переспрашиваю, искренне не принимая панибратства. Хотя паренёк был моего призыва, субординация велась на должном уровне. А часовому и скрывать нечего: «Ну... слышен девичий смех и как будто бы с караулки?»
Теперь чуял и я, как на мою дурную голову напускалась ответственность. Сознание терзали смутные сомнения: в караулке девчонок нет ни со смехом, ни с плачем, но ради прикола вызванивать начкара часовой не стал бы? А если часовому не почудилось, то кто тогда издавал эти звуки!
И тут нежданно стучит калиткой по караульной ограде один из однофамильцев. «Однофамильцев» в нашей части было по всем правилам трое – все прапорщики, старшины рот одного батальона: Иванов, Петров, Сидорчук! Единой фамилией первым окрестил их комбат, командуя построением кадрового состава подразделения: «Иванов, Петров – на месте, а где шастает ваш третий однофамилец?!»
Так вот, калиткой стучал, привлекая внимание караула, прапорщик Сидорчук, стоявший помдежем по части. Иду к нему, не спеша, помдеж переминается с ноги на ногу, весь в мыле: «Передай по постам, чтобы ни в кого не стреляли. По территории бегает сумасшедшая. Следуй за мной!»
Часовому, значит, не чудилось. Ставлю старшим одного из разводящих, беру с собой бодрствующего бойца, бежим с однофамильцем по разным злачным местам. Сам не понимаю зачем? Ну, носится по гарнизону сумасшедшая, караул-то к тому коим боком? Изловить, схомутать, а потом с ней что делать? Но... прапору виднее, что потом!
Остановились на аллее, вслушиваемся в шорохи: смешки слышны со стороны уличных каптёрок. Подбежали, но всё закрыто на замки. Помдеж облазил все закутки вдоль и поперёк – никого не выудил! Снова слушаем ночь: некто хихикает возле санчасти. Бежим, окружаем, прапорщик в каждую щель сунул нос – сумасшедшие не выявились!
Половину ночи шастали по злачным местам, ведомые звонким девичьим хихиканьем, источника не нашли. Уже к утру прапорщик отправился отсыпаться, ко мне нагрянула делегация неудовлетворённых женской лаской личностей моего срока службы: «Ну, что, сержант, подставляй лицо. Бить будем больно! Ночью девчонка-туркменка из аула к нам пришла. Мы только бы к любодейству, тут ты с прапорщиком по гарнизону носишься. Всю ночь от вас так и пробегали, не знали где пристроиться?!» А с меня спрос малый: «Ребята, все претензии к однофамильцу! Если бы не его служебное рвение, то и мне не до ваших утех!»
Посмеялись, конечно, но через пару месяцев попадаю в госпиталь. В соседнем инфекционном отделении один из развратников вылёживает койко-место. Спрашиваю его, с чем он тут лежит? «Понимаешь, – отвечает, – Снова к нам сумасшедшая недавно заходила, а защитников интимного здоровья в этот раз не нашлось – вот и закапало у всех!»
