Страница 4 из 7
Сигнал готовности – три слова в семафоре,
И дядя Ваня должен их произнести.
Беляк усатый в это время дал команду
Калёный шомпол свой любимый принести
И шанс последний предоставил арестанту
Без пыток враз покой свой вечный обрести.
И в ожидании привычных экзекуций
Полез расслабленно за куревом в карман.
Крутнув свой ус, весь обслюнявленный и куцый,
Небрежно вынул папиросы «Атаманъ».
Понюхав пачку, поиграв с ней бестолково,
Он показал картинку с пачки и спросил:
«Что эдак вылупился?! Знаешь ты такого?!»
Но дядя Ваня уже выбился из сил.
Глаза и губы у него от крови слиплись,
И пульс в висках, как стук копыт по мостовой.
Нет – стук сапог, и голос звонкий: «Где тут Сиплый?!
К нему из штаба гарнизонный вестовой».
Струились запахи калёного металла,
Когда стремительно вбежал штаб-офицер.
Садист сквозь зубы процедил: «Вот не хватало».
Из кобуры стал доставать свой револьвер.
«Доставить тотчас же посыльного от красных,
Такой приказ отдал мне лично генерал».
«Он всё сказал, я с ним возился тут напрасно,
Скажи ему, мол, его Сиплый расстрелял».
По завершению такого диалога
Штаб-офицер своим солдатам приказал
Взять дядю Ваню, охраняя всю дорогу,
Связать на всякий случай, чтобы не сбежал.
Он с ними под руку пошёл походкой шаткой
Туда, где можно было пятна крови смыть.
От боли скорчившись, склонившийся над шайкой,
Глотнул, и всё – его не просто так сломить.
День угасал, и зорька в небе загорала,
Шёл дядя Ваня вдоль по улице пешком.
Полкилометра до штабного генерала
Он, может быть, идёт последним вечерком.
Конвой усиленный – два по бокам солдата,
Штык за спиной, с винтовкой спереди другой.
Повсюду всадники в обличье азиата,
И казаки хмельною тешились гульбой.
У дома с флигелем в овальной колоннаде
И пулемётами на каменном крыльце
Через калитку с гербом в кованой ограде
Его ввели и сообщили о гонце.
Знаменья звёзд пока ему благоволили,
Какой исход для дяди Вани припасён?
Если до сей поры его не застрелили,
Они хотят договориться обо всём.
Спустя всего лишь незначительное время
Штаб-офицер завёл его в просторный зал.
Под яркой люстрой, возвышавшейся над всеми,
Стоял спиной к нему плечистый генерал.
На зеркалах был виден профиль отражённый,
И дядя Ваня сразу заподозревал:
Там, впереди, стоял тот самый батальонный,
С которым вместе на германской воевал…
Они тогда сумели выбраться из плена
И пробирались по тылам врага к своим.
Так и дошли бы до церквушки непременно,
Но путь войны тернист и неисповедим.
Шли по ночам, заставы преодолевая,
Обоз из двух телег вёз раненых бойцов.
И вот, когда была близка передовая,
Путь преградила им долина мертвецов.
Её, ту самую, солдаты не забыли,
Здесь тёмной ночью сослуживцы полегли.
Их батальон наполовину истребили,
Живьём германцы огнемётами сожгли.
Пять вёрст примерно до своих. Считай, что рядом.
Вдруг выстрел; следом приближающийся звук.
Их разнесло упавшим рядышком снарядом.
Знать, неслучайно это место так зовут.
А дядя Ваня, будто бы заговорённый,
Стоял один среди раскинувшихся тел.
Недалеко стонал от боли батальонный,
Просил добить его, жить больше не хотел.
Он много дней в плену, испытывая муки,
Примеры стойкости солдатам преподнёс.
И дядя Ваня снова, взяв его на руки,
К своим с большим трудом, но всё-таки донёс.
В санчасти врач позвал всех для переливаний,
Кровь командиру срочно редкая нужна.
Её нашли у одного лишь дяди Вани,
Солдатской кровушкой скрестила их война.
А год спустя он батальонного увидел,
Когда их полк переводили в Петроград.
Полковник в звании, он, из машины выйдя,
Отдал солдатам честь, как будто был парад…
Вполоборота генерал к ним повернулся,
Сказал посыльного поближе подвести.
Взглянул внимательно, внезапно отшатнулся:
«Иван? Голубчик, да неужто это ты?!»
«Так точно, ваш-выс-бродь. Иван я. Этот самый.
Тотчас по вашему приказу приведён».
«Я не терплю в солдатах этакого срама,
Ты в грязном, рваном, весь избит и измождён».
Распорядился генерал отмыть солдата,
Обмундировку выдать чистую ему.
Дать отоспаться, обойтись с ним непредвзято.
«Иван, – сказал он, – я с утра тебя приму».
Они ушли, но дядя Ваня был расстроен,
Он ведь хотел замолвить слово за коня.
Душа страдала, мозг одним обеспокоен:
«Каурый, как ты там и ждёшь ли ты меня?»
И эти мысли, захватившие всецело,
Смогли уверенней момент свой оценить.
И дядя Ваня попросил штаб-офицера
Найти коня, и накормить, и напоить.
Произошедшее страдания затмили,
Куда девался его давешний запал?
Пусть кости ныли, раны свежие саднили,
Он в эту ночь, не тратив силы, крепко спал.
А утром рано дядю Ваню разбудили,
На завтрак шницель был и сдобная стряпня.
Потом в конюшню генеральскую сводили
И подвели к нему каурого коня.
Каурый фыркал кромкой губ, уздечкой брякал,
Глазами крупными нутро души пронзал.
И дядя Ваня от увиденного плакал,
А конь ему лицо и раны облизал.
Штаб-офицер провёл посыльного по залу,
В конце за дверью был рабочий кабинет.
Согласовав, его пустили к генералу
И попросили рядом сесть на табурет.
Взгляд генеральский оторвался от бумаги,
Рука его прошлась слегка по седине.
Встал, подошёл, остановившись в полушаге,
Сказал оставить их двоих наедине.
Потом приблизился вплотную к дяде Ване,
А тот, вскочив со стула, поднялся во фрунт.
Солдаты оба, независимо от званий,
Они стояли молча несколько секунд.
Держа руками генеральскими за плечи,
Он по-отцовски стиснул их, что было сил.
Так просто-запросто порадовался встрече
И, посмотрев в глаза внимательно, спросил:
«Иван, ты с кем теперь? Прости за ностальгию,
Я по германской помню мужество твоё».
«Я, ваш-выс-бродие, воюю за Россию».
«А я воюю за Отечество своё».
Он дяде Ване задал несколько вопросов,
Все в основном касались лично лишь о нём.
А про семёновских заметил кровососов,
Мол, мало выжечь этих нелюдей огнём.
Знал генерал, что не попутно вместе с теми,
Кто призывал народ к войне с броневиков.
Так подошёл он и к главенствующей о теме,
Но не имел в виду одних большевиков.
И, подойдя к столу спокойными шагами,
Рукой придвинув папку, вытащил пакет,
Сказав, что: «Люди не рождаются врагами,
Давай обсудим, каким будет мой ответ.
Братоубийства сам я лично не желаю,
Здесь против красных разношёрстный контингент.
Без столкновения отход не представляю,
Дать выйти всем – вот мой последний аргумент.
Судьба – она мне мало времени отводит,
Но я ответственность свою осознаю.
