Грань

Тётка сноровисто собрала использованную посуду в тазик, залила её горячей водой из чугунка, разбавила холодной из ведра и принялась греметь в нём вилками. Я уселся на сундук и задумался. Мысли были совсем невесёлыми. Дома, всё-таки, было лучше. Город, интернет, друзья в чате. Початиться бы, сейчас. Как там Единорог, Бизон, Фея? Новостей, наверное, куча набралось. Я, опять, достал из кармана сотку, но сеть так и не появилась.

– Зря ты телефон сюда взял, – Зоя подошла к кровати и принялась её расстилать. – Тут, никакой связи нет. Только с почты. А она – в деревне. Всё, ложись спать.

Я покорно разделся, сложил свои вещи на лавочке и улёгся. Перина оказалась мягкой и удобной. Сморило меня быстро. Сказался хлопотный день, дорога и резкая смена образа жизни. Да и впечатлений за день – выше крыши. Я привык к более размеренной жизни.

Сон был неспокойный, путанный. Сначала, я пробирался по болоту, оскальзываясь на кочках и отмахиваясь от мошкары, а, потом, убегал от какого-то косматого существа по берегу реки. Вдали маячила лодка, которую я с вечера видел у берега, а в ней сидел давешний дедушка и ловил рыбу удочкой. В момент, когда косматое существо настигло меня и протянуло ко мне свои костлявые руки с кривыми когтями, я, словно выныривая из глубины, проснулся и сел в постели. В комнате было темно, и, только, тоненький серпик луны слегка освещал помещение.

Пытаясь унять, всё ещё колотящееся в груди от страха, сердце, я слез с кровати и выглянул из-за занавески. На печи было пусто. Скорее, по наитию, чем, что-то соображая, я натянул на босу ногу кроссовки и, как был в одних трусах, так и вышел на крыльцо. Ночная сырость взбодрила. Я поёжился и, уже, хотел вернуться в дом, когда со стороны реки, вдруг, услышал голоса. Крадучись, словно делаю что-то плохое, подобрался к ограде и посмотрел вниз. На причале у лодки беседовали двое. Влажный воздух хорошо передавал звуки на расстоянии. Я узнал их по голосам, потому что в темноте разглядеть что-то было трудно.

– То, что с племяшом несчастье приключилось, я сразу почувствовала, – монотонно вещала тётка Зойка. – У нас это, сам знаешь, в крови.

– Да, – дед натужно кашлянул. – Это не люди, которые от природы оторвались и корней своих не помнят.

– Вот, только, сразу выехать не получилось. Мохнатый, снова, шалить начал. Пока успокоила, пока грань утрясла, времени много прошло.

– Зачем ты его сюда притащила? Не место человеку в приграничье. Не страж он. Трудно ему будет.

– Если ему, сейчас, ногу не залечить, на всю жизнь колченогим останется. Жалко. Кровинушка, как-никак.

– Он, прежде всего, человек. А человеку в приграничье тяжело. Даже, опасно.

– Ты-то, чего выперся? Хорошо, ещё, личину людскую надеть догадался.

– Видел, как парень на улицу вышел, а Мокрец в последнее время не в настроении. Вдруг бы утащил.

– Знаю я, что Мокрец не в духе. Только, я наказала племяннику к реке не спускаться.

– А он спустился.

– Не увидел бы тебя, не спустился бы.

– Ох, тяжело ему тут будет.

– Я постараюсь оградить его от нечисти.

– Как? Они людей не любят. Отвезла бы ты его назад в город.

– Нет. Сначала, на ноги поставлю.

Я, из разговора, так ничего и не понял. Зато, продрог от сырости, и мне опять захотелось в тёплую постель под пуховое одеяло. Я вернулся в дом, взобрался на кровать, накрылся с головой и, пригревшись, снова уснул. Не слышал, даже, как Зоя, зайдя, постояла надо мной, вздохнула и полезла к себе на печку.

Когда, утром, я проснулся, по дому витал аромат свежей сдобы, на столе исходил паром самовар, а тётка Зойка с раскрасневшимся от огня лицом суетилась у печи.

– Проснулся? – оглянулась она, когда я вышел из-за занавески. – Долго вы, городские, спать любите.

– Так, утром же, спится лучше всего!

– Утром самое время для дел. Граница между светом и тьмой. Много чего успеть можно.

– Какая ещё граница?

– Не бери в голову, это я, так, о своём. Ну? Давай, умывайся. Я блинчиков напекла.

В умывальнике, вопреки моим ожиданиям, вода была тёплой. Я морально, уже, приготовился к колодезной, студёной. Тётка позаботилась. То-то ворчит, возясь у печи, что-то про изнеженных городских. А сама холодную воду с горячей до нужной кондиции разбавила, чтобы племяннику было приятнее умываться.

– Садись быстрее, – подогнала меня тётка. – Блинчики стынут.

Я посмотрел на гору янтарных блинов, исходящую паром, стоящие рядом блюдца с мёдом, сметаной и черничным вареньем, и сглотнул слюну. Зоя налила чай и поставила передо мной.

– Завтракай, и тобой займёмся.

– В смысле?

– Ногу твою будем в порядок приводить.

– Не понимаю, – я покосился на свою конечность. – Что тут ещё сделать можно? По-моему, лучше уже не будет.

– Ты, племянничек, не зарекайся, – тётка перетирала какие-то коренья в ступке и одним глазом посматривала на чугунок, томящийся в печке. – Ну? Поел?

– Да, – я отодвинул от себя блюдо с уполовиненной стопкой блинов и сыто выдохнул. – Нельзя так много кушать с утра. Так, скоро, в дверь не буду пролазить.

– Хватит болтать. Садись на сундук.

Я вышел из-за стола и присел на плоской крышке. Было жестковато. Ещё и уголок жестяной полосы, которой, крест-накрест была оббита поверхность, больно впился в ягодицу.

– Что ёрзаешь? – тётка, притащила деревянную бадью и поставила её на пол передо мной.

– Подложить бы что-нибудь.

– Привык у себя в городе к креслам, да диванам, – она подала мне маленькое детское одеяльце, сложенное вчетверо. – На, вот, подстели.

А так гораздо лучше. Пока я мостился, тётка ухватом достала из печи чугунок и вылила из него в бадью кипящую бурую жидкость.

– Это, что, мне туда ногу совать надо? – с опаской покосился я на исходящую паром посудину.

– Не бойся, не сварю тебя, – она высыпала туда из ступки порошок, от чего жидкость снова забурлила, пошла крупными пузырями и успокоилась. – Чай, не Баба Яга. Припарки делать будем.

– Припарки? Что за глупость? Мне ногу по частям собирали. Как смогли, так и собрали. А тут – припарки! Думаете, помогут?

– Сам увидишь. Ну-ка, заголи ногу!

Пока я снимал штанину, тётка достала кусок холщовой тряпицы, сложила её в два раза, потом, окунула её в бадью, отжала и обернула ею моё бедро. Стало горячо, и я зашипел сквозь зубы.

– Терпи, – прикрикнула на меня тётя. – Нужно терпеть.

– А, подождать, пока остынет, нельзя?

– Нет. Должно быть горячее.

Вроде, жечь стало поменьше, зато, откуда-то изнутри, кажется, в самом тазобедренном суставе, начала зарождаться ноющая тянущая боль. Минут через пять тётка сняла с ноги тряпицу, опять смочила её в жидкости и снова наложила на бедро. Пытка продолжалась около часа. Когда жидкость в бадье начинала остывать, она доставала деревянной лопатой из печи раскалённый докрасна кирпич и бросала его туда. Жидкость снова начинала бурлить крупными пузырями.

– И нравится вам так издеваться? – промычал я сквозь стиснутые зубы.

– Лечиться никогда не бывает приятно. И, хватит мне выкать. Мы – люди простые. Не у вас в городе.

– Да, что вы, то есть, ты, всё: городские, да городские? Чем мы тебе насолили так?

– Порченные вы там все.

– Чем же?

– Город людей портит. Все эти ваши удобства развращают человека.

– Как может развратить человека, например, тёплый туалет? Или, пылесос со стиральной машинкой? И, чем автобус хуже телеги?

– Не понимаешь? Человек должен трудиться. И должен быть рядом с природой. А вы в своих городах отгородились за каменными стенами и переложили свой труд на механизмы. А, когда тело не работает, и мозги размягчаются. Да и душа мельчает. Правильные мысли уходят, а вместо них один блуд на уме появляется. Все эти ваши дискотеки, да рестораны. Тьфу! Поэтому, вас природа и напрягает. Вы душу свою бездушной каменюке продали и себя вдали от города чужими чувствуете. Думаешь, я не вижу, как тебе здесь неуютно?

Честно говоря, я не считал, что достижения цивилизации мне как-то вредят, а природой я вполне себе наслаждаюсь, когда с друзьями выезжаю на маёвку. Но, решил больше не спорить.

– Слушай, – перевёл я тему. – А, почему отец никогда не рассказывал о родственниках?

– Не хотел. Он, вообще, не желал с нами ничего общего иметь.

– Странно.

– Ничего странного. Он с рождения был, словно отрезанный ломоть. Тяготило его наше родство.

– Как-то непонятно ты говоришь, тётя Зоя. Так же не бывает.

– Бывает. Ты, потом поймёшь, может быть. Да и, надо это тебе?

Наконец, пытки закончились. Тётка туго запеленала моё бедро чистой сухой тряпицей и велела прилечь и не напрягать ногу в течение часа.

На обед была уха и жареная рыба. Я смотрел на карасей, покрытых поджаристой золотистой корочкой, и давился от набежавшей слюны.

– Ого! Откуда рыба?

– Сосед с утра пораньше на мостках рыбачил. Вот и поделился.

– Добрый сосед.

– Обычный.

– Это, Дед, что ли?

– Какой дед?

– Ну, с мухоморами, который.

– Нет. Не он. Дед к себе ушёл ещё вечером.

– Да? А с кем ты, тогда, ночью разговаривала?

– Ни с кем. Спала я.

– Но, я же, вас видел. Ночью поднялся, а тебя нет на печи. Вот я и вышел на улицу. Вы возле лодки говорили. Мокреца какого-то упоминали, приграничников, каких-то. Или, пограничников? Но, до границы отсюда далеко.

– Тебе, наверное, приснилось всё это, – она посмотрела на меня таким искренним взглядом, что я усомнился.

Действительно, с чего я решил, что всё, что я видел, было на самом деле? Странные разговоры, имена непонятные… Да и сама обстановка была какая-то ирреальная. Дымка, ещё, эта. Вчера, много чего произошло, от моей выписки из больницы до приезда сюда. Наверное, я, устав за весь день, так перенервничал, что мне всякая ерунда сниться стала. Кошмар, ведь, был? Почему бы не предположить, что и дальше я не проснулся и слышал этот разговор только во сне?

– То есть, ты хочешь сказать, что не было ничего?

– Конечно! Кто же по нашим местам среди ночи шататься будет? Ночью спать надобно.

– И, что тут такого, в этих ваших местах, что ночью гулять нельзя? В городе, я, ещё, пойму. Там, какой, только, шушеры по тёмным подворотням не встретишь. А тут – глухомань.

– Ии, милый! Разве, только, шушера опасна? В темноте можно и в яму угодить, и с крутого берега в воду оступиться. Да, мало ли? Не ходют у нас по ночам.

Я внимательно посмотрел на тётку. Взгляд честный-честный. С таким, обычно, и врут напропалую. Что-то мне это не нравится. Или, это моя паранойя разыгралась? Так, вроде, я параноиком никогда не был. Или, уже пора становиться?

– Места у нас, вишь, дикие, – добавила Зойка. – Не ровён час, и зверь, какой, из лесу забредёт.

– Ага, – хмыкнул я. – Заяц, например.

– А ты не шуткуй. С лесом нельзя шутковать. Он не любит этого.

– И, чего я сюда припёрся? – мне, вдруг, пронзительно захотелось домой. – Сидел бы дома, телек бы смотрел. Или, в интернете чатился. Что я забыл тут? Ни с людьми пообщаться, ни погулять. Достопримечательностей, разве, река с лодкой. Так, я на эту картину и в Центральном парке на городском пруду насмотрюсь. Было бы желание.

– А я тебя сюда не на игрища привезла. Забыл, что нога у тебя больная?

– Забудешь, тут, – я потёр бедро. – И охота тебе было с ней возиться? Я, вроде, и привык уже. А, тут, опять мучиться.

Нога, действительно, болела тупой ноющей болью, словно старая рана, которую ненароком разбередили.

– Мученик нашёлся! – фыркнула тётка. – Доедай. Потом, опять, припарки делать будем.

– Опять?!

– Ты хочешь от своей палки избавиться?

– Хочу.

– Вот и делай то, что я говорю. Ишь, неженка! Видел бы, что с Митрофаном было, когда его косолапый поломал.

– Сильно поломал?

– Сильно. Тот, лежьмя лежал, и кричал от боли благим матом. И, ничего. Сейчас бегает, что молодой. Даром, что семьдесят этой зимой стукнет.