Анна Былинова
Мертвый аул
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
9 августа 18:30
Известие о том, что наша с Ленкой мама внезапно пропала, мы получили 9 августа 2021 года.
В тот теплый день мы ехали с Щучьего озера. Старый «пазик» был забит до отказа. С природы все едут немного ошалелые, расслабленные, некоторые под градусом, не желающие до конца отпускать солнечно-пьяное ощущение хорошего отдыха. Кто-то весело напевал, кто-то вел оживленную беседу, кто-то успокаивал неугомонных в активности детей. В пыльном салоне было шумно, жарко, расхлябано.
Я сидела на переднем сидении рядом с водителем, смотрела на обгоняющие нас легковушки и с досадой мысленно посылала водителю сигналы: «Поднажми!» – как вдруг услышала Ленкин голос: она с кем-то говорила по телефону. Я прислушалась, стараясь сквозь шум понять, о чем она говорит, но через минуту она сама прошла по салону и, не спрашивая водителя, перелезла через грязно-зеленого цвета бак, служивший перегородкой между водителем и пассажирами, и села прямо на него рядом со мной.
– Таня! Мне позвонили из деревни и сказали, что наша мама потерялась, – сказала она.
Я взглянула на нее с недоверием.
– В смысле – потерялась?
– Ну, куда-то пропала. Со вчерашнего дня не могут найти!
Последнюю фразу Ленка выкрикнула нервно, едва сдерживая рыдания. В ее голосе явно скользнули зачатки быстро назревающей паники. Я тронула ее за руку и сказала:
– Успокойся! Как она может пропасть? Наверное, что-то напутали что-то. Сейчас выйдем, перезвоним и разберемся.
Я произносила эти простые, ни к чему не обязывающие фразы и удивлялась, как быстро менялось Ленкино лицо – щеки покраснели, губы начали мелко дрожать, на глазах выступили слезы.
– Ты чего паникуешь раньше времени? Успокойся! – уже строже сказала я.
Она проглотила слезы и начала водить пальцем по экрану телефона, сосредоточенно что-то там разглядывая.
Пальцы у сестры длинные и красивые. Вообще все в ней такое плавное, красивое. Лицо еще детское и белое, не припомню, чтоб оно когда-то загорало. Сейчас в раскосых темно–карих глазах набухли слезы, прямой нос слегка подрагивал. Одной рукой Ленка теребила перекинутую через плечо косу, пытаясь справится с обурившим ее волнением.
Мы вышли на первой остановке, с которой идет маршрутка до нашего дома. Я взяла у сестры телефон, позвонила в деревню тете Маше, отцовой сестре – она как раз и сообщила сестре о пропаже мамы. Тетя Маша со свойственной ей некоторой резкостью в голосе поведала, что, мол, да, ваша мать ушла из дома сутки назад и до сих пор не вернулась. На мой вопрос: – «Почему не позвонили нам сразу?», она ответила, что не хотели раньше времени наводить панику. Ну, да, теперь самое время наводить панику. «Заявили ли в полицию о пропаже?» Сказала, что да, заявили, но официально органы внутренних дел заявление пока не приняли. И уже с утра сельчане ведут самостоятельные поиски. На вопрос о том, почему отец нам не позвонил, тетка Маша ответила, что ему некогда, потому что он ищет нашу мать.
В деревне с населением в сто человек потеряться невозможно, а потому версия была одна: ушла в тайгу и заблудилась.
Мама любит собирать грибы. Год назад был самый урожайный сезон грибов на моей памяти. Мама вставала в пять утра и уходила в лес; часам к восьми, когда мы едва только просыпались, она уже возвращалась с ведром маслят или груздей. Сверху в ведре часто лежали сорванные листья смородины, заботливо прикрывающие от солнца собранный урожай – для аромата. Грибы вываливались в ванну с водой, отмачивались, и после завтрака мы с сестрами должны были их промыть, очистить маслята от слизи, срезать тонкие, почти прозрачные края у груздей и поставить все это вариться на печь.
Мариновала мама грибы всегда сама. Из маслят также делала икру с чесноком и растительным маслом. Помню, в ту раннюю осень, я сидела с ней в сенях избушки – летнего домика и рассказывала о своей работе в городе, о друзьях, о забавных случаях. Мама периодически вставляла в мою болтовню свои реплики типа «помешай грибы», «посоли».
– И, вообще, – сказала, – пора тебе уже самой научиться банки закатывать.
Пока я рассказывала, помешивая ворочающиеся в кипящей воде маслята, мама в другой широкой кастрюле с кипятком пропаривала стеклянные банки.
Я тогда поморщилась и покачала головой:
– Мам, не–е-т. Прости, но банки закатывать – это совершенно «не мое». Вот на рыбалку сходить – пожалуйста, рыбу засолить, сало там – это можно… А банки вообще не люблю закатывать, ты же знаешь. Не люблю и не умею.
– Так ведь ничего сложного тут нету! – возражала она. – Сварила, посолила и закатала. Главное, банки пропарить хорошенько.
Я смотрела на нее и, улучив момент, вставила безотказный аргумент:
– Ну, у тебя все равно вкуснее получается!
– Ага, хитрые какие! Как банки закатывать – так никто не умеет, а как за стол – так все! – по–доброму проворчала она. Она всегда так говорит о нас во множественном числе, когда хочет поворчать на кого–то из своих детей.
– Ну, мам! Светка же умеет мариновать грибы.
Светка – это наша с Ленкой сестра, которая на тот момент жила в деревне со своим гражданским мужем – Семой Гуржаповым.
– Ну, хоть Света у нас умеет, – согласилась мама.
– Зато она рыбалку не любит, а я люблю.
Светка и вправду, выросшая, как и все мы, рядом с лесом и речкой, абсолютно не вписывается в такое мероприятие, как рыбалка. Бывало, идем мы с отцом на зимнюю рыбалку, и раз в год за нами увяжется Светка. Отец прорубит всем лунки, даст удочки, покажет, как измерять глубину, сам сядет рядом. Светка сядет у лунки на деревянный стульчик на коротких ножках и еще умудрится, сидя на нем, закинуть ногу на ногу. Удилище держит одними пальцами, – вот-вот выпадет из рук. Сидит, носом швыркает. Клюнет кто-нибудь у Светки – у нее глаза по пять рублей делаются. Взвизгнет, вскочит, стульчик на два метра отлетает. Светка ногой непременно банку червей зацепит – те по льду рассыпятся, часть в лунку вывалится. Выдернет рывком леску из лунки, благо, что глубина не большая. Смотрит на свою добычу, а там маленькая рыбка. Мы смеемся – рыбка сантиметров семь, а разрушений от нее сколько.
«Фу, – морщится Светка брезгливо, – какой страшный!» Отец хохочет: – «Так это же ерш, доча! Не бойся, не кусается».
«Сними его, папа». – Идет к отцу, по льду бедного ерша на леске волочет. Пока отец снимает рыбку с крючка и наживляет короеда, она червей обратно в банку собирает, стульчик, на два метра отлетевший, ставит у лунки, порядок, в общем, наводит. Потом стоит, бросает взгляды на табор.
«Пойду я, – говорит. – погреюсь лучше. Что-то нету рыбы». И целый день у костра скучает, ждет, когда домой пойдем. Ленок пойдет, хариус, ей уже неинтересно. Правда, отец рассказывал, что в последнюю рыбалку, когда я жила в Улан-Удэ, Светка неплохо так таскала налимов на Щеках. Видимо, приловчилась со временем.
А вот зато грибы, огурцы Светка солит и маринует играючи, как подобает любой деревенской особе женского пола…
…Со странной и непонятной новостью нужно было что–то делать. Откликнуться на нее, начать что–то предпринимать. Однако после телефонного разговора я впала в некий ступор: с одной стороны, известие о пропаже матери почему-то показалось мне розыгрышем – ну, как она могла потеряться в деревне, в которой выросла и жила всю свою жизнь? Даже если она пошла за грибами на местную гору Цыганку и заблудилась, ну, так вся деревня туда ходит! Там невозможно заблудиться, поскольку гора находится совсем недалеко. Если стоять на вершине этой горы лицом к деревне, то справа будет глубокая река, а если идти налево, то обязательно выйдешь к дорогам лесозаготовщиков, которые тоже ведут в деревню. А дальше начинаются ягодные места, куда тоже испокон веков люди ходят за ягодой. Заблудиться там невозможно. А где еще она могла потеряться? Нет, это определенно какой-то розыгрыш. А если нет? Если, действительно, она исчезла, тогда что делать?
Ленка подавленно молчала и ждала от меня действий. Но я не знала, что нужно делать.
Единственное решение, которое пришло мне в тот вечер было таким: ехать домой и ждать новостей.
В маршрутке я набрала нашу сестру Свету. Насколько нам с Ленкой было известно, она своим парнем Семой должна была в то время уехать на гурт, куда–то за Витим. Честно говоря, я до сих пор не знаю, где находится этот гурт. Раньше, в советское время, на территории, относящейся к Усть–Джилинде, существовало по меньшей мере около десятка таких гуртов, образованных на местах древних стойбищ эвенков и принадлежащих совхозу. Там, на вольных таежных просторах люди занимались оленеводством и скотоводством. С закрытием совхозов, с упадком оленеводства большая часть гуртов опустела, а некоторые из них заняли сельчане, имеющие большое поголовье скота. На некоторых гуртах я жила в детстве с семьей тети Тони, родной сестрой мамы, и знаю, что все эти гурты находятся за рекой Витим в противоположной его стороне.
Позвонила я по WhatsApp, поскольку мобильной связи в нашей деревни нет и никогда не было. Основное средство коммуникации – это интернет через домашний вай–фай, поэтому дозвонится удавалось в те периоды, когда человек находился дома. Интернет, конечно, очень слабо тянет, но, по крайней мере, связь, какую–никакую можно установить. Второе средство коммуникации – это стационарные телефоны, на их номера звонки совершаются почему-то как в другой регион. К примеру, как если бы вы звонили из Хабаровска в Москву на стационарный телефон в году эдак двухтысячном – дорого, да и связь часто с помехами.
У нас дома телефона не было, всегда общались с родителями через Свету по видеосвязи, либо мама периодически звонила от тетки.
Сестре мне дозвониться не удалось. Это означало, что их нет ни дома в деревне, ни на гурту. Тогда я снова позвонила тетке Маше в так называемый «штаб» и попросила ее, чтоб наш отец срочно позвонил нам. Она ответила, что он ищет Настю – нашу маму, – и пока не может позвонить. «А нам что делать?» – Спросила я.
«Не знаю, ждите пока».
Пока мы доехали до дома, стемнело. Я включила свет в прихожей. Молча скинули тапки, сумки, я прошла на кухню и включила чайник. Нужно было что–то приготовить на ужин. Ленка ушла в комнату и зажгла там свет.
Я открыла холодильник, достала кусок колбасы, сыр и принялась делать бутерброды. Шумел чайник, муха билась в темное не зашторенное окно, кафель на полу обжигал холодом ноги. Первый этаж – в этой квартире летом приятная прохлада, но кафель на кухне слишком холодный. Слишком.
– Иди кушать, Лена.
По негласной обязанности старшей сестры я была за повара. Ленке всегда доставалась роль уборщицы.
Ели вяло. Кое–как одолев кусок хлеба, я запила его чаем и пошла в комнату, где легла на свой диван. Чуть позже пришла сестра и задала мне тяжелый вопрос:
– Как думаешь, куда она пропала?
Я не могла моментально ответить. Мне казалось, что от моего ответа сейчас зависит все, абсолютно все. Страшные мысли еще не сформировались, но их призраки уже маячили на горизонте. Мне казалось, что, если я буду отвечать ПРАВИЛЬНО, то они уйдут.
– Да я думаю, что заблудилась в лесу и обязательно скоро выйдет. Ведь и раньше были такие случаи. Помнишь, как ягодники также потерялись в лесу, ночевали, а потом вышли на дорогу. А помнишь девочку, которая, когда–то давно пропала? Так она три дня по лесу ходила… Зимой! Ничего, нашлась. Мама, наверное, тоже пошла по грибы и заблудилась. Все равно дорогу найдет. Тем более, сейчас тепло еще, не замерзнет уж точно…
Ленка кивала, соглашаясь, и повторяла: «Ну, да так–то…» Чем больше я говорила, рассуждала о том, что в лесу можно несколько дней прожить на ягодах и грибах, воды везде полно – тайга ведь, а мама у нас курящая, поэтому у нее есть спички, и она может разжечь костер – тем меньше становились призраки страшных, еще не сформировавшихся мыслей, пока практически полностью не исчезли, отпугнутые моим самовнушением.
Я смолкла, уставившись в потолок. Ленка лежала на соседнем диване и лазила в телефоне. Стало так тихо, что я услышала, как за стенкой бубнит соседский телевизор. Я посмотрела на черный и молчаливый экран нашего телевизора, подумала, что неплохо было бы включить его, чтоб не было так тихо, как вдруг в эту минуту Ленка внезапно разрыдалась и бросилась ко мне на диван.
«Таня! Мне страшно!»
В горло мне ударил дурной ком, но в ту же секунду внутри меня загорелся гнев – это почему же мы должны плакать?! Ведь еще ничего непоправимого не случилось! Однако я не стала ругать сестру, а просто начала ее успокаивать. Или, быть может, я разозлилась еще на то, что Ленка угадала призраки моих страшных мыслей и подтвердила их. Мне казалось, что, если мы не будем думать о плохом, то это плохое не сбудется, словно, если будешь себя вести спокойно и как ни в чем не бывало то беда, если она где–то рядом, непременно отступит и пройдет мимо.
10 августа 8:00
Утром около восьми часов, позвонила Света. Звонила она от тетки Маши.
– Маму нашли? – спросила я, как только услышала ее голос.
– Нет. Мы только приехали. Сейчас с тобой поговорю, и с тетей Тоней пойдем в сторону Мертвого аула.
–А что папа говорит? Где мама?
–Он сказал, что она, возможно, ушла в лес то ли за грибами, то ли за ягодой. Только непонятно, как можно тут потеряться. Может быть, ей плохо стало где-нибудь в лесу. – предположила сестра.
– Понятно. Вы вдвоем ее ищете? Больше никто?
– Нет. Отец сейчас на Щеки ушел, Сема с мужиками поедет на бурульзайскую дорогу. Вчера отец в сторону Аяна ходил… – отчиталась Света о поисках.
Чем больше она говорила, тем больше холодело у меня внутри от медленного осознания реальности происходящего. Призраки тяжелых мыслей, неясных догадок росли и черной стеной вставали перед глазами. Если вчера я еще где–то в глубине души надеялась, что вся эта история если и не розыгрыш, то хотя бы не такая серьезная. Что мама непременно вернется в любую минуту, что утром обязательно кто-нибудь – сестра или отец или тетя Маша -позвонят из деревни и радостно прокричат: «Нашлась!» Но сейчас до меня, наконец, дошло: это действительно случилось с нашей семьей, мама пропала.
Светка замолчала.
– Понятно. А полиция приехала? – спросила я.
– Приезжала, а что толку? Уже обратно уехали, – вздохнула она.
– Как это уехали? Почему?!
Она снова глубоко вздохнула и с обидой в голосе ответила:
– Сказали, что дело о пропаже человека, могут завести только на третьи сутки.
– Тогда зачем они вообще приезжали?! – закипая, воскликнула я.
– По другому делу. – уклончиво ответила она и затем добавила: – У нас дома устроили какой-то шмон, все кладовки осмотрели, в подполье заглянули, матрасы все перевернули.
– Зачем?! – не поняла я.
– Ну, типа, первичная проверка. Следы крови искали, как папка сказал.
– Какой крови? Не понимаю.
– Ну думают, может он маму убил.
– О господи!
Сестра горько усмехнулась:
– Ага. Типа, «стандартная процедура», как они сказали. По итогу, отец заявление написал, но официально меры будут принимать только на третьи сутки после пропажи. То есть, только завтра. В общем, Таня, что мы подумали: нам-то до завтра нельзя ждать. Надо спасателей самим как-то вызывать, я думаю. Все–таки у них техника, оборудование. Они на лодке могут по Витиму спуститься вплоть до самой Романовки. Может, кто знает, и вертолет выделят?..
– Ну да… – согласилась я.
– В Багдарин, в МЧС я звонила, там сказали, что нужно в Улан–Удэ в МЧС заявление написать. Нет, погоди… Не совсем МЧС, а поисково-спаса…
Тут в трубке что–то зашуршало и заскрипело. Дурацкая связь!
– Что? Я не поняла, поисковое – что?
– Поисково-спасательный отряд, – четко проговорила Света.
– А–а–а, хорошо. Ну, ладно я в интернете посмотрю адрес и съезжу.
– И еще… Может, к шаману сходишь?
Я поморщилась. Перспектива обращаться к шаманам меня не воодушевила. Мало того, что я всегда относилась к ним скептически, но еще и не нравился тот факт, что к шаманам, гадалкам обращаются в народе только совсем в крайних случаях, и чаще всего первый вопрос, на который ждут ответ родственники пропавшего человека, это – жив ли он. А у меня все же была вера, что вот-вот все прояснится. Что мама вернется. Но то, с какой робкой надеждой Светка попросила меня найти шамана, не оставило мне выбора, потому, скрепя сердце, я буркнула:
– Ладно, поищу какого-нибудь сильного шамана.
***
Отец наш, Дмитрий, сейчас уже пожилой человек. В молодости он был довольно красивым: яркие зеленые глаза выделялись на загоревшем лице, довольно крупный нос напоминал в нем что-то кавказское. На верхней губе всегда лежали аккуратно подстриженные усы. Густая кудрявая шевелюра, сводящая с ума местных женщин, падала на высокий лоб.
По натуре спокойный и флегматичный он души не чает в нашей матери Анастасии. Если разговор касается мамы, он всегда ласково о ней отзывается не иначе как: «Наша мамуля». Помню, перед днем рождения мамы, он у нее летом, отец уходил на рыбалку или на охоту. Мама переживает: – «Что же он перед самым моим днем ушел, специально что ли?». Мы ее успокаиваем: – «Да нет, мама. Он точно в твой день рождения придет». Так всегда и выходило. Мама гоношится на кухне, салаты рубит, мы ей помогаем. Солнце в самом зените, мама изредка бросает взгляды на калитку – ждет. И вот скрипнет калитка и заходит во двор отец в полинялом защитном костюме и кирзовых сапогах. На загоревшем лице осела дорожная пыль. Под усами прячется улыбка, а в руке у него букет ярко-оранжевых саранок – сибирских лилий, для мамы. Мама захохочет от радости, смутится. И, смотришь и понимаешь, ничего красивее и желанней для нее в этот момент нету, чем этот огненный букет саранок в мозолистой загорелой руке вернувшегося из лесу мужа…
***
Часы показывали 8:15. Августовское солнце лезло под шторы и ползло по синему ковру. Ленка заворочалась под одеялом, вчера она так и уснула со мной. В это время она обычно встает на работу, чтобы к девяти быть в детском саду.
– Это Света звонила?
– Ага.
– Что она сказала?
Я пересказала ей разговор, умолчав про полицейских, искавших следы крови на матрасах, – это ей знать ни к чему. Хотя бы пока. Ленка приподнялась на постели, потянулась.
