Страница 2 из 3
Но горевала я недолго, потому что к тому времени все буквы уже «выведала», а потому пошла и записалась в библиотеку. Конечно, не сама сообразила. Старшая сестра подружки Тани подсказала, что в клубе есть библиотека, там много книжек, и библиотекарь тётя Галя даёт их домой почитать.
Клуб находился на другом конце посёлка, на самом берегу Камы. Одной туда мне путь был заказан. Но что такое запрет родителей по сравнению с желанием читать?! Ну, в угол поставят. Так не впервые же, а за книги можно и в углу постоять…
И я решилась. Отпросилась дома сходить в гости к подружке, а сама что есть мочи рванула к запретно-заветному клубу. Библиотекарша тётя Галя удивилась, увидев перед собой такую крошечную читательницу. Но книжку выдала, наказав вернуть в целости и сохранности.
Дело было зимой, темнело рано, поэтому домой я возвращалась уже в сумерках. Радостная и счастливая, неслась рысцой по пустынной улице, бережно прижимая к груди «Краденое солнце».
Неудавшийся побег
Так вышло, что самым моим любимым занятием в детстве стало чтение. Наверное, читать любила даже больше, чем «бегать» с ребятами по улице. Однако моё пристрастие к чтению крайне огорчало взрослых и часто служило причиной моих наказаний. За провинности меня обычно ставили в угол — без книжки, естественно.
И вот как-то, отстояв в углу очередной срок, решила я из дому бежать. К побегу готовилась несколько дней — собирала немудрёные съестные припасы. Посчитав однажды, что уже пора, рано утром завязала в узелок схороненные кусочки и направилась прочь от дома.
Куда? К железной дороге, конечно. Отец работал машинистом паровоза на узкоколейке и брал иногда меня с собой, так что направление было известно.
Только вот не учла, глупышка, что в это время папка с ночной смены домой возвращается именно этой пустынной дорогой, вдоль болота. Его-то я первого и встретила, и он вернул беглянку домой. Меня, конечно, опять в угол затолкали, а отец потом долго ещё рассказывал, как возвращался с работы и дочурку свою старшую встретил с узелочком. И главное — чумазую. Этим обстоятельством отец больше всего возмущался:
— Хоть бы умылась, путешественница, — рассказывая о побеге дочери, заключал отец.
Ага! Стала бы умываться, так ещё раньше бы сцапали. Умывальник-то возле печки стоял, а там рядом бабушка спала…
Кукла Люся, кукла Сашик
Почему, размышляла я, у меня в детстве кукол не было? Ну, ни одной, хоть самой завалящей!
Эх, а когда бы мне было в игрушки играть, если у меня живые «куклы» были: сестрички и братик.
Ой, как я не любила, когда меня заставляли с ними «сидеть». Страшно не любила! Ага, это так называлось:
— Любашка, посиди с Людмилкой!
Или с Валюшкой (с ней меньше, но тоже бывало), Сашиком, Танюшкой…
А потом бедолага Танюшка, она на 10 лет была младше меня, «сидела» уже с Раечкой и Зоечкой — мамиными дочками от второго брака.
А чуть позже, после смерти мамы, Раечка с Зоечкой в возрасте семи и шести лет достались мне в «наследство». Мне не было ещё 22 лет, и у меня уже своих двое мальчиков было…
Ну, и когда мне было в куклы-то играть?!
Моя любимая игрушка
«Лишь сделаю рукой движенье — и новое в глазах явленье!»
Мало игрушек было у меня в детстве. А вот такая — была. Это калейдоскоп: узкая трубочка из картона, раскрашенная снаружи. А внутри! Там играли и переливались всеми немыслимыми цветами разноцветные камушки, отражённые в трёх зеркальных пластинках.
Ага, я его разбирала, чтобы посмотреть, что там внутри. А потом опять можно было составить зеркальца под углом друг к другу, ссыпать камушки и разглядывать причудливые узоры часами — ни за что не повторятся!
В 2013 году в Германии я купила себе калейдоскоп. Только принцип действия у него другой. Я его не разбирала: жалко же, он неразборный и на совесть склеен! Да и никаких камушков там нет, просто выпуклое зеркало ловит изображение того, на что направлено, и преобразует его в мозаику — с помощью других зеркал.
Забавно, да. Но то, простенькое, со стеклянными камушками, было интереснее…
Большая маленькая девочка
Это я ещё совсем малышка была, сама не помню, бабушка рассказывала, что стала я как-то жаловаться, что у меня болит животик.
— Ой-ёй-ёй, как болиииит! — причитала я-малютка и хваталась за свою… коленку.
Оказалось, что упала, стукнулась коленкой и заплакала. А когда стали спрашивать, отчего рёв стоит, я и выдала «легенду» про животик.
Мне кажется, сейчас я поняла себя-малышку.
Мне было годика 3, как сказала бабушка. Тогда как раз с полгода назад родилась моя сестричка Валя. Видимо, когда она плакала, взрослые её жалели, приговаривая:
— Животик заболел у маленькой…
А я, что ли, большая была?!
Вкус зимнего винограда
Я ещё в школу не ходила, а в магазин за хлебом меня уже посылали. Идти надо было далеко, как мне тогда казалось: с окраины посёлка, где мы жили, до его центра. Вот закрою глаза — и вижу эту дорогу до магазина, одну из двух. А на карте посмотрела — и запуталась…
За хлебом тогда приходилось в очереди стоять, и продавался он не буханками, а по весу. Ага, подходишь к прилавку и просишь:
— Мне килограмм хлеба чёрного.
Белый тоже был, но почему-то его редко кто покупал. Наверное, потому что он дороже был.
И вот как-то захожу в магазин, а там… запах! Незнакомый такой, слегка кисловатый, но вкууусный! Виноград, говорят, завезли…
Видно, я опрометью домой бросилась да упросила бабушку бежать скорее за виноградом. Потому что точно помню его вкус, я его потом в Ленинабаде не раз встречала: слегка пожухлый у веточки, сорт… зимний какой-то, а я зимой виноград не люблю.
Как воробьи в лужице
Смотрела на «купающихся» в лужице перед подъездом воробьят и почему-то вспомнила, как в раннем детстве, лет в пять или шесть, мы так же пурхались в карьере, заполненном после дождя водой — вроде как в море плавали. «Море» нам было по колено, но мы упорно изображали из себя пловцов, ползая на четвереньках по дну.
С того времени у меня на коленке остался шрам, еле видимый уже. Я тогда наткнулась на горлышко стеклянной бутылки и распорола себе коленку до кости. Бррр — до сих пор страшно вспоминать, как я тогда испугалась…
Моя первая фотосессия
Летом после 1-го класса, услышав, что в посёлок к нам приехал фотограф, собрала своих сестриц — их тогда у меня только две ещё было: пятилетняя Валя и двухлетка Людмилка, — умыла их, причесала, как могла, сама в школьную форму принарядилась, косицу заплела, и пошли мы запечатлеться на память. Фотограф на забор покрывало в цветочек повесил и на его фоне нас щёлкнул…
Нет, денег у меня не было при себе, деньги же отдавали за готовые фотографии.
Не помню, чтобы меня за это ругали. Думаю, что родители просто обалдели от моей самостоятельности. А бабушка долго потом вспоминала и дивилась:
— От ить, цё удумала! Взяла и повела хвотограхвироваться!
А чего? Оставили на меня двух малолеток — ни с подружками в куклы поиграть, ни с мальчишками в войнушку побегать. Так с ними всё своё детство и просидела…
Зато фото на память осталось.
Драчунья
Честно сказать, сомневалась, есть ли такое слово в русском языке. Я-то его только к одному человеку применяла всю жизнь — к моей сестре, второй после меня в нашей многодетной семье. Потому что Валька на самом деле в детстве была ужасной драчуньей. Чуть что, лезла в драку — со мной, с третьей нашей сестрой Людой, младшеньким тоже порой доставалось.
Я всегда считала, что хуже всего быть в семье старшей — это ведь пожизненная ответственность за малявок. Но с годами, послушав Валю, поняла, что второй-то, может быть, ещё тяжелее: всего на каких-то два с половиной года младше, а тебе все на старшую указывают: бери с неё пример; будь такой, как она; учись не хуже…
Ой, я бы точно тоже драться начала!
Впрочем, с тех пор много воды утекло, Валентина Викторовна давно уже стала респектабельной дамой, ответственной и трудолюбивой, бабушкой троих внуков.
«А помнишь, конфету не дали…»
Вчера купила конфетки: жёлтый горошек в сахаре с помадкой внутри.
И вспомнила, как приехала к нам в гости тётя Зина, папина сестра, — вся из себя такая городская, загадочная.
Уж не помню, чем её бабушка кормила, а вот к чаю для тётки были куплены конфеты в коробочке — как раз вот такие драже в сахаре, с помадкой и с лимонным вкусом. Нам тех конфет лишь чуть-чуть попробовать позволили. А потому как — гостья…
Тёти Зинины бурки
Тётя Зина вышла из вагона вся такая из себя чудная и даже по виду нездешняя — в лохматой шубе и белой шали-паутинке поверх шляпки. А на ногах-то! Эко чудо какое: валенки не валенки, никогда таких не видела! Ну так — из города, чай, тётка прикатила в нашу глушь.
Восьмилетняя деревенская девочка, коей я в то время была, таких «мадам Фу-Фу» только в кино видела. Сама-то ходила в стареньком пальтишке на вате, шерстяном полушалке и подшитых папкой серых валенках.
А тётя Зина приехала к нам с поручением от отца, он уехал к сестре в гости, да и решил там остаться, устроился на работу. А через полгода отправил сестру за семьёй, вот она и заявилась.
Видимо, заметив мой любопытный взгляд на свою обувку, тётя Зина гордо пояснила:
— Это, деточка, бурки.
Бабушкины рассказики
Не помню, чтобы бабушка баловала нас сказками: про репку там, про лису и зайца с их избушками, про Машеньку с медведями…
Нет, бабушка рассказывала нам истории из жизни, которые ей самой казались забавными. Интересного в её жизни было немало, потому что детство и молодость Анфисы Егоровны пришлись на первую половину стремительно развивающегося XX века. К примеру, в соседнем селе появился первый телефон — уж такая невидаль для того времени. Все знали, что с его помощью можно разговаривать с другими деревнями, а что к чему, как он работает, как им пользоваться, никто не понимал. Объяснили только, что разговор передаётся по проводам.
Бабушка с юмором, преображаясь (артистка она у нас была!), рассказывала, как одна селянка, у которой пропал сынишка, в отчаянье подскочила к телефонному столбу и давай кричать:
— Першина гора! Першина гора! Сын потерялся!
И бабуля заливалась весёлым смехом: вот дурная баба! И мы с Валей тоже хохотали в голос над бестолковой женщиной…
Першина Гора — деревня в Верхнекамском районе Кировской области, упразднённая в 2012 году.
Про фильм-оперу
Бабушка работала техничкой в поселковом клубе, и я часто после школы бегала к ней — вроде как помогать, а больше в библиотеке ошивалась.
Но вечером в клубе шёл фильм, и мы с бабулей частенько оставались на сеанс. Много я тогда фильмов посмотрела, некоторые до сих пор хорошо помню. Привезли как-то фильм-оперу. Тут у меня загвоздка с памятью: я всегда считала, что это была «Катерина Измайлова», но по времени не подходит, этот фильм вышел в 1966 году, мы в это время уже уехали из посёлка. Тогда, значит, мы смотрели «Иоланту», потому что главной героиней там была красивая женщина.
Самое забавное — бабуля моя неграмотная, всю жизнь прожившая в глухой деревне, естественно, про оперу и не слыхивала, но со знанием дела мне объясняла: есть, мол, такие народы, которые вот так разговаривают — песнями…
Не вырубить топором…
Когда мы с Чуса уезжали, там уже построили новый клуб. Я примерно представляю, где он стоял, но как выглядел, совсем не помню. А в старом клубе на берегу Камы я часто бывала, бегала туда в библиотеку и в кино. В кинозале слева от экрана было написано: «В науке нет широкой столбовой дороги, и только тот может достигнуть её сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по её каменистым тропам».
Или то было справа, а слева — это: «Математику уж потому учить следует, что она ум в порядок приводит».
Представляете? До сих пор помню. Вот только, что висело справа, а что слева, запамятовала…
Клуба того давно уже нет, говорят, а что стоит (и стоит ли) на том месте, я не знаю. Может, и берег тот был не так крут, как мне кажется теперь…
И только цитаты эти врезались в память.
Папка
Мы именно так его и называли.
И когда в третьем лице о нём говорили: «папка идёт», «папка сказал»…
И когда обращались к нему…
Оп-па! Вот тут я и зависла. А обращались ли мы когда-нибудь к отцу?
Не помню… Но должны же были — за всю-то жизнь!
Отец наш был старше мамы на 9 лет и имел над ней неограниченную власть. А может, не потому что старше был, а просто сильнее характером…
Но об их взаимоотношениях я сегодня говорить не стану. Тем более, что позже, нажив пятерых детей, они благополучно разбежались в разные стороны, оставив своё потомство на бабушку, мамину маму.
Отца боялись все, кроме бабушки и меня. Мне повезло быть его первым ребёнком, и он меня любил. Да и характер у меня был (почему — был-то?) его, отцовский.
— Гурьевское отродье! — выговаривала мне бабушка, когда натыкалась на моё упрямство. И добавляла:
— Ох, и чежело тебе будет жить с твоим карактером.
И, конечно же, была права…
А отец звал меня «бабушкиной подружкой», потому что я всегда за неё заступалась.
Справедливости ради, именно отец купил мне первые туфельки на каблучке. Это было в конце 8-го класса. Я до сих пор их помню: оливкового цвета, с матовыми пряжками, мне тогда все девчонки завидовали.
Когда мне исполнилось 33 года, у отца выявили рак гортани. Он всю жизнь (по-моему, с раннего детства) курил. Я ходила к нему в больницу, а потом навещала дома, что-то по хозяйству помогала. Он даже научил меня новому способу закрутки огурцов, которым я пользуюсь и сейчас.
Жил он один в собственной однокомнатной квартире, выданной ему как инвалиду Великой Отечественной войны. Ни моей мамы, ни бабушки уже не было в живых, папка оставался единственным родным предком.
Хоронили мы его все — все его дети, любимые и не очень…
