Про профессора Окаву Сюмэя написано слишком много – и всё не по делу. Поэтому придётся рассказать про него с начала и во всех подробностях.
Окава Сюмэй был одним из самых деятельных интеллектуалов военного времени. При жизни в американских газетах его называли самым опасным человеком Японии.
В наши дни всем уже ясно, что это был настоящий боевой мудрец, которого ожидаешь встретить скорее где-нибудь в горах Сычуани, а то и в классической древности. Укрытое пеплом забвения в послевоенную эпоху, в наши дни это имя всё ярче разгорается над просторами пробуждающейся Евразии – вот почему каждому из нас следует побольше узнать про этого великого человека.
Он родился в Сакате – небольшом городке на морском берегу, что окружён уютными зелёными холмами.
Если двинуться от этого города на север, окажешься в суровых, так и не освоенных горных лесах, которыми порос весь север главного острова Японского архипелага. Эти места, хоть и неприветливые, тоже могут быть полезны для государства, но они так толком не освоены, – ведь нужно осваивать кучу новых колоний, от Суматры до Карафуто. Так что после Сендая до самого более-менее заселённого побережья Аомори досужие пассажиры увидят только сосны, редкие халупки путевых обходчиков и нищие, затравленные деревеньки.
В этих деревеньках живы древние обычаи, потому что на усвоение новых у тамошних жителей нет ни денег, ни возможностей. Стариков относят в горные леса, как только они одряхлеют настолько, что точно не могут вернуться. А лишних младенцев по-прежнему оприходуют, причём прогресс добрался и сюда: раньше просто решали головой об забор или душили руками, а теперь заворачивают головку в газету, пока малютка не задохнётся.
Но юный Окава смотрел совсем в другую сторону, на юг. Там, на юге, располагалась далёкая загадочная столица, а ведь только в столице человек его склада мог себя по-настоящему проявить.
Его славные предки были врачами при дворе местного князя. К моменту рождения Окавы влияние поистратилось: семья губернатора лечилась уже у другого врача. Весь шик, доступный его отцу, врачу-окулисту, ограничивался тем, что он отказывался принимать недостаточно культурных пациентов, а в конюшне держал превосходного арабского скакуна – и развозил на нём лекарства. Воспитанию сына он никак не мешал, и с самого детства Окава мог целыми днями играть в войнушку с двумя младшими братьями или читать классических философов, мечтая о карьере мудрого кунг-фу мастера.
Примерно в том же возрасте впервые обнаружилось его слабое зрение. Возможно, оно было врождённым. Сам Окава утверждал, что зрение ослабло после того, как ему дали по голове в сражении с недобитыми местными ниндзя, ведь в горах северного Хонсю их до сих пор несметное множество…
Читатель волен выбирать ту версию, которая ему ближе, а Окава Сюмэй с тех пор обзавёлся замечательными круглыми очками в черепаховой толстой оправе. В таких очках любой покажется образованным.
А ведь Окава в придачу ещё и вправду был образованным, причём с детства. Он обладал как раз тем редким, но выразительным качеством, обладателей которого европейцы обычно считают умными, – у него ещё в детстве был отлично подвешен язык. Окава мог говорить о чём угодно, сколько угодно и так восторженно, что всем, кто слышал, даже казалось, что они что-то поняли.
Ближе к семнадцати годам Окава заявил отцу:
– Папа, даже ты ничего не можешь сделать с моим зрением. Я думаю, что окулиста из меня не получится. Можно я вместо этого поеду в Токио изучать классическую немецкую философию?
– Сынок, наш род – древний и уважаемый, – ответил отец. – Вся округа знает фамилию Сюмэй. Поверь, с такой фамилией ты смог бы стать окулистом, даже если бы родился без глаз.
– Пойми, отец, я всё-таки хотел бы исцелять душу, а не тело, – сообщил Сюмэй.
– Ты что, начитался христиан?
– Я прочитал достаточно христианской литературы, чтобы моя верность учению Будды стала алмазно-непоколебимой.
– Это радует. А вообще-то душу лечить проще, чем тело. Тело слишком легко сломать, а душу можно терзать бесконечно.
– Отец, меня волнует важнейший вопрос: что есть жизнь? Этот вопрос и к медицине относится! И пока я не найду ответы на все вопросы, которые так болезненны для моего сердца, я никогда не буду в покое. Печаль, боль и агония переполняют меня! Они всегда со мной, они, можно сказать, и есть моя настоящая семья!
– Да я уже понял, как сильно тебе хочется дурить людям голову! – не выдержал отец. – Ладно, я не возражаю. Если ты так решил – проваливай! Я с тобой семнадцать лет под одной крышей живу, уже убедился, что переубеждать бесполезно. Могу даже из родовой книги вычеркнуть. На тот случай, если ты боишься, что опозоришь семью, – и раз ты говоришь, у тебя уже появилась другая.
К счастью, отец спешить не стал и из родовой книги философски настроенного сына не вычеркнул. Так что семью Окава со временем не опозорил, а прославил.
А пока юный Окава выдержал серьёзный экзамен и поступил в легендарную Старшую школу № 5 в Кумамото. Пусть и не Гакусюин, но тоже престижное место.
Уже со стороны видно, как серьёзно проходит там обучение. Двухэтажное здание из красного кирпича в британском стиле, тесные сводчатые коридоры второго этажа, – когда их видишь, то невольно вспоминаешь Италию. Ещё есть здоровенный, в два этажа, кирпичный куб химической лаборатории, а сразу под ним – огородики. Сколоченные из белых досок общежития с огромными окнами напоминали добротную провинциальную гостиницу, а внутри, помимо коридоров и двухместных комнат, можно было отыскать и пианино, и даже бильярдный стол.
Но самым важным была, конечно, опека Старшей школы № 5 со стороны кабинета министров. Да, дети самих министров учились в Гакусюине. Но любому министру необходимы помощники, чтобы взвалить на них всю работу. Вот их-то в пятой школе и готовили.
Министр образования так и сказал в своей речи по случаю открытия школы: «Задача Старшей школы № 5 – готовить людей, достойных направлять умонастроение масс».
И Окава Сюмэй тренировался направлять умонастроение масс уже с первых дней в новой школе. Он сделался главным редактором журнала при школьном литературном кружке и вступил в дискуссионный клуб. В заметках он ссылался на три непререкаемых авторитета: Карла Маркса, Иисуса Христа и крупного американского экономиста Ричарда Эли. И там усвоил, что главное в идее – чтобы она вызывала хотя бы смех, а название эссе должно шокировать («Не правда ли, деньги вещь немного развратная?»).
В августе 1906 года Окаве Сюмэю впервые выпал шанс испытать свою способность «направлять умонастроение масс». А повод подал барон Курино Синъитиро.
В наше время этот деятель уже подзабыт, а вот тогда находился на самом пике карьеры.
Этот барон был человек очень загадочный и влиятельный. Когда-то в туманной юности, что выпала на революцию Мэйдзи, он успел даже посидеть в легендарной Шестиугольной тюрьме в Киото, а теперь работал важной фигурой. Ещё не загадочные гэнроку, но где-то близко. Не занимая официальных должностей, периодически отправлялся послом в очередную великую державу и там решал всё на месте.
И вот пошёл слух, что его сына, который до того безбедно лопал улиток эскарго во французском пансионе, собираются перевести в Старшую школу № 5.
Разумеется, если бы сам барон вздумал перевестись в Старшую школу № 5, её ученики не рискнули бы перечить. Но переводился его сын. Никому не известная личность. На фоне могущественного отца он выглядел особенно жалко.
Вечером понедельника, как только занятия закончились, почти все ученики собрались в актовый зал. Некоторые опасались идти, но старшие затащили их за шиворот. Как и в любой народной революции, организация здесь значила много.
Пока в зале шумели и спорили, ученик выпускного класса Окава Сюмэй вскарабкался на трибуну и грохнул по ней бамбуковым мечом для кэндо.
– Послушайте! – начал он. Что он говорил дальше – никто не запомнил. Похоже, он одновременно требовал, чтобы в их прекрасную Старшую школу № 5 перестали переводить кого попало, кто пропитался иностранным духом и чужд патриотизму. И в то же время – разрешить школьникам всей империи переводиться куда угодно. Вдруг кто-нибудь из учеников Старшей школы № 5 желает посетить уроки прославленных преподавателей Гакусюина – или, напротив, проучиться годик в деревенской школе где-нибудь на Хоккайдо, чтобы лучше узнать жизнь простого народа. Возможности учеников должны быть равными!
Его вдохновлённая речь, пусть и непонятная, определённо имела успех. Впрочем, такие речи всегда имеют успех – ведь их произносят перед аудиторией, которая заранее ждёт и верит.
Начался мятеж. Школьники всех классов построились в колонну и двинулись к домику администрации. Они несли перед собой бумажные флаги, на которых были написаны огромные иероглифы, которые выражали безграничную преданность императору. А в журнале школьного литературного кружка, который редактировал Сюмэй, оказалось напечатано стихотворение с такими выражениями, какие даже в парламентских прениях редко услышишь.
Директор вышел на ступеньки и призывал учеников к порядку. Те, с обязательным поклоном, вручили ему письмо, где очень вежливо выражали свои возражения. Тот пообещал поразмыслить и попросил учеников разойтись.
Размышлял он долго, и пока он размышлял, уроков в Старшей школе № 5 не было. Школьники собирались кучками в коридорах и ожесточённо спорили, размахивая руками. Наконец, на третий день, директор школы принял решение – уйти в отставку.
Пока утверждали нового, непрошеный сын барона уже куда-то делся и проблема разрешилась сама собой. То, что случилось, прозвали потом Инцидентом Курино – по фамилии барона, разумеется. Потому что до имени его сыночка никому не было дела.
А Окава Сюмэй стал местной школьной легендой, про которую до сих пор вспоминают.
Потом легендарный выпускник учился на религиозно-философском факультете Токийского университета и написал очень подробную работу о сочинениях индийского монаха Рюдзю.
(На этом месте Кимитакэ стало особенно не по себе – потому что этот древний Рюдзю несколько дней назад всплывал в одном разговоре.)
После завершения курса Сюмэю предложили позицию профессора религиозной философии в университете Досиса. Университетов тогда было много, и им срочно требовались профессора. Но Сюмэй понимал – направлять умонастроения достаточно больших масс с университетской кафедры не получится. Он мечтал быть не преподавателем, а просветителем, не учителем жизни, а одним из тех, кто эту жизнь направляет.
Поэтому он предпочёл устроиться переводчиком с немецкого при штабе Императорской армии. За это платили лучше. К тому же это оставляло достаточно времени для штудий в библиотеке, где он читал всё, что имело отношение к философии, от Ригведы до Кропоткина.
Тогда же Окава Сюмэй появляется в документах политической полиции. Впрочем, за ним могли присматривать и в гимназии. Он не завербован, и постоянного наблюдения нет, его дела проверяют самые бесполезные сотрудники и по остаточному принципу. В этих донесениях он фигурирует под оперативной кличкой Жираф.
Именно из этого источника адмирал узнал, кто превратил юного амбициозного интеллектуала в молодого перспективного идеолога. Это был Окакура Тэнсин, японский культуролог, очень знаменитый в Соединённых Штатах, в основном за свою книгу о чае. Но Окаву Сюмэя пробудило от академического сна другое его сочинение – «Идеалы Востока», исполненное японского духа и написанное по-английски.
Из этой весьма занимательной книги можно было узнать, что два столпа англосаксонской цивилизации – это материальные вещи и военное превосходство, а у восточной – духовность и мораль. И долг всех пока ещё свободных народов Азии – защищать свой Дух от напора европейской Материи. Ведь если не образумятся – недолго им оставаться свободными. Все области Азии окажутся под пятой белого человека, все цветные расы будут порабощены расой белых людей. В то время как Азия – это одно!..
Взгляните на порабощённую англичанами Индию. Цветущая страна Будды и мудрецов-отшельников превратилась в страну умирающих от голода ткачей и раджей, погрязших в постыдной роскоши. Волны океана индийской жажды прогресса неуклонно разбиваются о волноломы английских предрассудков.
Всякий европейский философ хочет быть радикальнее тех, кто писал до него. Окава Сюмэй верно следовал этой традиции. Окакура Тэнсин пил чай в уединённой беседке и предостерегал. Окава Сюмэй пил саке с радикально настроенными младшими офицерами – и видел себя воином, что посвятил свою жизнь возрождению Азии. К тому же примерно в это время умер его отец – а значит, вправить мозги молодому радикалу было уже некому.
Идеи эти были и вправду мощными. В них поверили даже многие европейские исследователи, чем лишний раз показали подлинный уровень своих познавательных способностей.
Но чтобы эти идеи начали распространяться, подобно лесному пожару, понадобилась Первая мировая война.
Нам, японцам, что живут на далёком и благодатном архипелаге, сложно даже представить, каким ударом для старой Европы стала Мировая война – точно так же, как европейцам сложно представить, что значила для нас Русско-японская.
В Европе Вторая мировая стала началом восстания масс и популизма в политике. А сопротивляться было некому: слишком много погибло там детей влиятельных родителей. По старой памяти, в бой бросили элитные части, лучших офицеров, сыновей самых лучших семейств – и все они сгорели под артиллерийским огнём. По итогам Япония, вовремя примкнувшая к Антанте, успешно захватила немецкий пивоваренный завод в Шанхае, вошла в пятёрку сильнейших мировых держав, основателей Лиги Наций. И даже среди них оставалась единственной империей по-настоящему старого порядка. Дети выпускников европейских университетов, которые сами окончили Гакусюин и Старшую школу № 5, не потеряли ни семейных капиталов, ни карьерных перспектив.
В 1919 году о том, что Япония – это авангард и надежда всей Азии, говорили уже повсюду: и в парламенте, и на страницах газет и даже в коридорах некоторых особенно продвинутых старших школ. Прежде Япония училась у Европы, тщательно отбирая нужное – и отбрасывая лишнее. А теперь Европа показала, что ничему хорошему уже не может научить. Не считать же вершиной европейской мысли расплодившихся, как тараканы, коммунистов!..
Разумеется, такая смена настроений не могла пройти мимо британской разведки. В Токио был отправлен особый агент – индус, который якобы ехал в свободную Японию поизучать всякие науки без чуждых его духу материалистических примесей.
К тому времени Окава Сюмэй уже напечатал столько статей и завёл столько знакомств, что его приглашали прочитать здесь и там курсы лекций. Особенно он любил выступать перед иностранными студентами из колонизированных народов, а двух студентов-индусов даже поселил у себя в токийском домике (и за счёт этого мог частично покрывать аренду).
Именно на этих двух студентов и вышел британский агент. И узнал от них, что в Японии ширится огромное движение по борьбе за права угнетённых народов. И так получилось, что во главе этого движения стоит их любимый учитель, профессор Окава Сюмэй. Он им это по большому секрету рассказал, как-то раз за завтраком.
Агент сообщил в Лондон, что лидер движения, опасного для британских колоний, обнаружен в Токио. Это сообщение так и сгинуло бы в недрах британской разведки, которая слышала и не такое. Но японская контрразведка тоже знала своё дело.
Сообщение было перехвачено и расшифровано. Министру доложили: в Токио действует широкое патриотическое движение, про которое мы ничего не знаем, а возглавляет его некий Окава Сюмэй, по роду занятий – опасный мыслитель.
И, таким образом, становится понятно, каким образом профессор Окава Сюмэй сделал политическую карьеру.
Дошло до того, что в 1939, юбилейном, году срочно изыскали самую лучшую бумагу, чтобы напечатать его очередной фундаментальный труд «2600 лет японской истории».
3. Доклад об обезьянах Маньчжурии
Рассказ закончился. Они снова были в комнате казённого домика директора самой престижной школы Японии. И тесные стены из тонкой фанеры, заклеенные выцветшими обоями и загроможденные книжными шкафами, казались теперь совсем хрупкими.
– Мне только одно непонятно, – произнёс Кимитакэ. – Как такой великий человек вообще может поместиться даже в актовом зале нашей школы? Я думаю, настолько великий человек должен выступать под открытым небом и обязательно верхом на слоне.
– Слона мы по случаю военного времени обеспечить не можем. К тому же выступление – не главное. Он собирается основать свою собственную, особенную школу разведчиков.
– А у нас что, – осторожно осведомился Кимитакэ, – неужели не было такой школы?
– Была, но выпускники были так себе, – адмирал невольно поморщился. – И мало их было. Приходилось использовать всяких странных добровольцев, к нам даже из «Общества чёрного дракона» приходили, но и от них толку было мало.
– Но почему? Неужели для таких патриотов есть что-то невозможное.
– Там все беды и были от патриотизма. Понимаешь, в разведчики идут такие отбитые патриоты, что не было никакой возможности даже толком научить их языкам. Даже письменный перевод им едва давался.
– Но зачем обязательно знать язык? Наши разведчики могли маскироваться, например, под купцов или монахов. Раз они не могли скрыть японское происхождение, почему бы им не скрыть связи с японской армией?
– Хорошо думаешь, – заметил адмирал. – В правильном направлении. Если и дальше будешь думать, у тебя появится шанс попасть на обучение к Окаве Сюмэю.
– Думаете, я там буду полезен?
– Я думаю, ты неплохо проведёшь там время – а я всегда за это.
– Только вы сперва расскажите, что было не так с разведкой.
– Мы прекрасно понимали, что под корейца замаскироваться сложно – у японцев даже лицо другой формы. Поэтому легенда всегда была под японца. Но без знания языка было непросто вести работу даже с местными агентами. Ты, я думаю, догадываешься, что шпиону не обязательно чисто говорить на языке – достаточно хорошо воспринимать его на слух. Но если он смог этим овладеть, получать информацию становится невероятно просто. Когда до человека доходит, что иностранец способен понять, что он говорит, – этот человек становится всё равно что голый. А вопрос как бы невзначай на родном для человека языке и вовсе пронзает его не хуже короткого меча. Он понимает, что укрыться некуда, что его видят насквозь. И ему остаётся только смириться и сотрудничать.
– Неужели Гакусюин привлёк его только потому, что наши выпускники хороши в европейских языках? Мы же не собираемся вести разведку в Европе.
– Вести разведку вы будете там, куда пошлют. А что касается условий приёма – это не Гакусюин, туда будут брать действительно лучших. В том числе иностранцев. Мы вот освободили какое-то количество колоний – и нам нужны теперь местные кадры, которые будут проводить прояпонскую политику. Потому что, как ты сам понимаешь, европейцы тут не годятся, даже если они каким-то чудом наловчились в местном языке. Китайцы, малайцы, вьетнамцы и камбоджийцы – станут ещё и японцами. Примерно то же самое, что уже проделано на Тайване. Тебе это может быть знакомо, ведь твой дед осваивал Карафуто.
– Ну, моему деду было проще. Русские ушли вместе с армией, айну было немного. Он вообще планировал перебить всех этих айну, когда поселенцев накопится достаточное количество. Всё равно они не азиаты.
– Метод твоего дедушки тут не подходит – китайцев и малайцев слишком много. Придётся перетягивать их на нашу сторону.
– И это хотят поручить – мне? Да эти китайцы со смеху помрут, когда увидят моё тщедушное тело.
– Нет. Ты можешь быть интересен своими успехами в древнем искусстве боевой каллиграфии. Мне вот доложили, – на этом месте лицо учителя стало очень загадочным, – что ты недурно сражаешься кистью. Даже выиграл несколько боёв. И это было не сочинение непристойных танка, совсем нет. Это была древняя магия Знака.
– Это только слухи, – заверил Кимитакэ директора школы и всё равно ощутил, что уши предательски покраснели.
– Скажи, а ты не знаешь случайно других ребят, которые таким увлекаются? – вдруг спросил адмирал. – Ты мог их встречать в кружке или на подпольных каллиграфических боях. Я уверен, что среди простонародья есть пара толковых мальчишек.
– Иногда мне кажется, что у нас во всей стране остался только один подлинный знаток каллиграфической магии, – заметил Кимитакэ. – И это, к сожалению, я. А ведь это древнее искусство достойно лучшего.
– Можешь быть спокоен, таких немало, – заявил адмирал. – Вы просто очень хорошо прячетесь. А среди китайцев их наверняка сотни и тысячи. Прячутся, хитрецы, среди гор где-нибудь в Сычуани. А что, если их американцы завербуют? Или, что ещё хуже, они сами завербуются в коммунисты? Ты лучше меня знаешь, что они могут устроить против нашей героической армии. Нам и так от тунгусских шаманов в Маньчжурии несладко, а тут ещё начнётся магия Высокой Культуры… В наше время всё, что может быть использовано как оружие, должно быть поставлено на службу государству, вот так!
– Я был бы, конечно, счастлив погибнуть в бою.
– А вот я бы не был. Не хотелось бы терять такого толкового ученика в простой пехотной стычке.
– Но кто-то же должен воевать!
– Можешь не беспокоиться, у государства и так достаточно пригодных по здоровью деревенских призывников, которые погибнут не только героически, но и с большей пользой. От ребят вроде тебя требуется другое – усердная учёба. Всё дело в том, что господин Окава Сюмэй собирается открыть не просто школу разведчиков, а нечто наподобие древних школ ниндзя, по заветам синоби, соединённым с новейшими достижениями точных наук. Он хочет готовить разведчиков-магов, разведчиков со сверхспособностями. И ему нужны ребята вроде тебя, которые умеют что-то необычное. Что-то, что приведёт врагов в недоумение… Скажи, что ты об этом всём думаешь?
– Я всегда мечтаю о великом, – ответил Кимитакэ. – О прекрасном всё мечтаю я.
Адмирал помолчал, подумал, поизучал опустевшую бутылку. Потом поставил её на пол и констатировал:
– Я склонен думать, что вы сработаетесь с Сюмэй-сэнсэем. Ему вот такие нужны!
Кимитакэ перевёл дыхание и произнёс:
– Меня несколько смущает…
– Что такое? Боишься, что вьетнамцы покусают?
– Я читал некоторые сочинения Окавы Сюмэя.
– Зря ты это делал. Впрочем, не важно. И что?
– Мне кажется, или там что-то… странное. Читать интересно, но, по-моему, он слишком смело обобщает. Иногда кажется, что он просто издевается над читателями.
– Что поделать – великие религиозные деятели или хотя бы поэты обычно действуют всего в шаге от безумия. И сама эта грань очаровывает публику, словно пассы канатоходца. Все с нетерпением ждут: когда же он переступит? Когда же он упадёт? Хотя всем ясно, что если канатоходец и вправду грохнется, то представление будет окончено.
– Но что, если он затащит туда же, на проволоку, всех нас, своих учеников?
