Лицо адмирала приняло то самое задумчивое выражение, которое наступает, когда вышестоящее командование в очередной раз потребовало невозможного. Наконец он всё обдумал и спросил:
– Кими-кун, у тебя есть любимые пластинки? Ты увлекаешься, например, джазом?
– Признаться, я не очень разбираюсь в музыке.
– Ну хоть какие-то пластинки дома есть. Можешь вспомнить?
– Есть записи сочинений Адриана Леверкюна в исполнении Берлинского академического. Вы могли слышать про этого композитора.
– Ты понимаешь, что ты в беде, Кими-кун? Это же новая венская школа, я ничего не перепутал?
– Ну, его относят к этому направлению, хотя он всю жизнь творил отдельно…
– Ты должен это узнать, пока не испытал на себе. Говорят, джаз ведёт в бездну порока. Так вот, музыка авангардных композиторов венской школы не просто ведёт, а прямо обрушивает в бездну онанизма и одиночества. Кто увлечётся такой музыкой – станет либо морфинистом, либо музыкантом в провинциальном симфоническом оркестре.
– А что из джаза мне надо послушать, чтобы поступить в школу разведчиков?
– Не хочешь в симфонический? Я тебя понимаю. Там ещё скучнее, чем на утренней вахте.
– Я хочу быть полезен стране.
– Насчёт джаза – поспрашивай одноклассников. У них могут быть пластинки. В крайнем случае на чёрном рынке закупишься, там ещё довоенные коллекции продают. Сама по себе музыка не имеет большого значения. Я хочу, чтобы ты понял кое-что другое. Джаз – это не только музыка, какие-то определённые ноты или инструменты. Джаз – это ещё пропитанные сигаретным дымом дешёвые клубы, где украдкой наливают виски и при должной настойчивости можно разжиться кокаином. Это негры в неестественно великолепных костюмах, в каких ходят даже не богачи, а гангстеры и сутенёры. Это прекрасные продажные девицы за соседним столиком. Это танцы ночь напролёт. Это идея полного отхода от нот – и внезапной импровизации. Это неправильные аккорды и гармонии, которые можно слушать бесконечно. Одним словом, джаз – это эпоха, мир, образ жизни. И конечно, не только в Америке. Во Франции есть свой джаз. У нас развлекались в дыму джаза ныне забытые моги и мобы эпохи Тайсё, которые в наше время выросли в усталых пап и мам больших городов. Я не очень хорошо знаю, что происходит в Советском Союзе, но уверен – и там есть, возможно, подпольные, но джаз-банды.
– Думаю, это можно разведать.
– Соглашусь. Так вот – точно так же, как джаз не сводится к нотам или инструментам, профессор Окава Сюмэй не сводится к статьям и книгам, которые он написал. Его философия – это не его комментарии и пересказы чужих книг. Это даже не те книги, которые написал он сам. Его философия – это сама его жизнь, прожитая определённым образом. Весь набор его дел, проектов, свершений, участия в школьных бунтах, военных мятежах и попытках государственного переворота – вот настоящий корпус его трудов, а не пыльные тома собрания сочинений. Возможно, профессор Окава Сюмэй не так глубоко знаком с нашей традицией, как монах Дайсэцу Судзуки, его прозрения не так глубоки, как у профессора Китаро Нисиды, а логические построения не так безукоризненны, как у великих немецких философов. Но мы не можем нанять ни Сунь-цзы, ни Канта, ни другого из упомянутых мной великих людей на государственную службу. На войне и в бедствии используешь то, что есть под рукой. У нас есть только Окава Сюмэй, и только он способен создать совершенно необходимую нам школу разведчиков. А вот Кант, я полагаю, с таким поручением бы не справился.
– Похоже, у нас руководствуются «Книгой пяти колец». Как там сказано? «Хорошее дерево, даже узловатое и суковатое, всегда можно с разумением использовать в постройке».
– Ты совершенно правильно всё понял. Мы используем всех. Потому что дело предстоит важное, и теперешняя война – лишь этап. И этап не особо существенный. Как верно заметил один пламенный патриот: «Чтобы цветная раса могла сопротивляться европейцам и американцам, необходимо создать милитаристское государство. Наша страна очень быстро поднимается как новое государство Востока. Она должна лелеять надежду в будущем возглавить Восток и вести его за собой».
– А кто это сказал?
– Не важно. Имя этого человека хорошо известно родителям некоторых твоих одноклассников. Но своим детям они его не говорили. Не хотели лишних вопросов. Вот и ты – сохрани эти слова в своём сердце, а потом не задавай лишних вопросов. Солдат Императора должен быть умён, много знать и превосходно уничтожать врага. Но если он случайно узнает лишнее – то всё подразделение в опасности. Так что не задавай ненужных вопросов, Кими-кун. А лучше хорошенько поразмысли, как много врагов ты можешь убить своей кистью.
– Я буду думать об этом постоянно, – ответил Кимитакэ. – Обещаю.
– Это ты хорошо решил. Сама смерть отступает перед тем, кто думает в правильном направлении. А сейчас я хочу, чтобы ты взглянул ещё кое на что.
Адмирал повернулся вбок и принялся рыться в одинаковых синих папках. Кимитакэ ожидал целого облака пыли, но пыли не было – получается, папки были получены совсем недавно. Наконец он вытащил какой-то журнал и бросил его на стол перед Кимитакэ.
Сначала школьник подумал, что это какой-то английский литературный журнал. Потом пригляделся и узнал знаменитое издание – хотя и не очень понял, где директор школы его раздобыл и почему показывает.
Это был один из номеров легендарного британского журнала «Ланцет» за 1942 год.
– Что вы хотите, чтобы я здесь увидел? – спросил Кимитакэ. – Это связано с каллиграфией или с разведкой?
– Это связано с нашими героическими соотечественниками, – ответил адмирал. – Если ты хорошенько полистаешь этот номер, то найдёшь там статью за подписью Масадзи Китано. Это профессор и армейский хирург второго ранга, командир Главного управление по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии. Ассенизаторы, если по-простому.
– И даже среди фекалий он находит время для научной работы, – осторожно предположил Кимитакэ.
– Собственно, продвигать науку – и есть его основная обязанность. И судя по размерам тестовой группы, наш армейский хирург второго ранга всецело предан своей цели.
Тем временем Кимитакэ уже отыскал нужную статью. Кроме японского имени автора, она мало чем отличалась от соседних.
Кимитакэ принялся разбирать английский текст, по-прежнему недоумевая. Неужели от него хотят перевода научной статьи?
– Он пишет про испытания всевозможных опасных инфекций на маньчжурских обезьянах, – сообщил Кимитакэ. – Выборка у него громадная – около пяти тысяч обезьян в конце концов только умерло.
– Да, именно это там и написано. А после статьи напечатан список рецензентов. Все они – именитые медики и биологи. И все они прекрасно знают, что никаких особенных обезьян в Маньчжурии не водится. Там водится лишь один вид обезьянообразных, в котором нет ничего особенного для данного региона. И даже ты знаешь какой.
В кабинете воцарилась тишина. Школьник обдумывал, директор ждал.
– Это что – на людях? – осторожно спросил Кимитакэ.
– А ты догадлив, – заметил адмирал. – Ты и правда годишься в разведчики.
– Получается, он заморил где-то пять тысяч…
– Только в рамках этого исследования. И кто-то, возможно, всё-таки выжил.
– А что происходит с теми, кто… ну, пережил эксперимент? Их содержат как-то. Если их отпускать, они могут поднять шум.
– Выживших отправляют на новые эксперименты. Зачем их отпускать? Разве мы отпускаем лабораторных мышей?
– И всё это свободно публикуется в английских журналах.
– Современная наука границ не знает, – заверил адмирал. – Англия и Германия тоже были в состоянии войны, когда Эйнштейн обнародовал теорию относительности. Если будет надо – и экспедицию в тропики организуют, и даже обезьян в Маньчжурии найдут. Вот увидишь, и нашему хирургу второго ранга ничего не будет, если его только русские не похитят или китайские подпольщики не доберутся. Они люди идейные, таких не переболтаешь. А вот коллеги своего не выдадут. Возможно, когда на море станет безопаснее, он будет снова на международные медицинские конгрессы ездить.
– Хорошо устроился.
– Держи это в памяти, когда Окава будет экзаменовать, – заметил адмирал. – Ты должен придумать, как стать автором английского журнала. Чтобы не попасть туда же в качестве маньчжурской обезьяны.
– А когда этот экзамен начнётся? Я не опоздаю с подготовкой?
– Ты не опоздаешь. Он уже начался. Мы решили не мучать школьников лекцией и сразу перейти к проверке. Можешь идти.
Кимитакэ поднялся из-за стола и только сейчас ощутил, как одеревенели его ноги.
Уже возле выхода из комнаты он остановился и спросил:
– У меня один вопрос, господин директор. Вот вы сказали про русских и про китайских партизан. А если бы вам этот хирург второго ранга в руки попался – вы бы что с ним сделали? Разрешили бы и дальше заниматься наукой?
– Я хочу, чтобы ты знал, Кими-кун, – ответил директор школы. – В сердце адмирала Яманаси нет змей. За свою карьеру я много раз ошибался, много раз наказывал ни за что и награждал незаслуженно. Но в сердце адмирала Яманаси нет змей!
4. Экзаменация
Актовый зал самой престижной школы Японии был построен по европейскому проекту, стилизованному под старинный зал для тренировок. Белёные кирпичные стены венчала красночерепичная крыша, изогнутая в старинном стиле.
Перед ним уже стояли старшеклассники, сбившись в небольшие группки. Их ученическая форма казалась особенно чёрной на фоне белоснежной стены. Юкио тоже был здесь, его было легко опознать по длинной, лоснящейся причёске. Он стоял чуть позади кучки, что собралась вокруг старосты класса, не говорил ни слова, но внимательно слушал. Его красивое, точёное лицо с выразительными чёрными глазами и длинными, как у девушки, ресницами навевало жуть – внутреннее напряжение так и полыхало под фарфорово-белой кожей.
Ёко с ним уже не было. Видимо, убежала в женский корпус делиться новостями с подругами.
Кимитакэ хотел спросить, здесь очередь или вызывают. Но тут лакированные алые двери распахнулись и оттуда вывалилось грузное тело Тоёхару.
Здоровяк рыдал, спрятав в ладони пухлые щёки. Шагая наугад, он чудом не свалился со ступенек, потом всё-таки спустился на дорожку и зашагал куда-то не туда.
Что же там такое делают?..
– Ты чего, успокойся, плакать не надо, – робко произнёс староста. – Мы ведь сейчас… на заре новой эры…
– Это не заря, – вдруг подал голос Юкио. – Это зарево.
И прежде чем хоть кто-то сумел хоть что-нибудь сообразить, длинноволосый схватил Кимитакэ за руку и потащил к зиявшему входу.
Тоёхару так и стоял на дорожке, не в силах ни сдержать слёз, ни убраться с пути. Юкио походя столкнул его в кусты, а Кимитакэ вдруг понял, почему его всегда смущала фамилия этого незадачливого здоровяка.
Тоёхарой назывался один из городов Южного Сахалина, которым управлял его дедушка.
Тем временем Юкио втащил приятеля внутрь актового зала и так быстро захлопнул дверь, что по просторному помещению прокатилось эхо.
Зал был совершенно пуст. Только на сцене поставлены низкие столики, а за ними – трое.
Одним был заместитель директора гимназии по хозяйственной части. Про него ходили слухи, он был как-то связан с военной полицией и докладывал туда о настроениях среди школьников. Его серый с синим отливом костюм неуловимо напоминал старинные сюртуки, какие в эпоху Мэйдзи носили, а на носу громоздилось немыслимое в теперешнюю эпоху пенсне.
Слева сидел какой-то генерал в тяжёлых очках в черепаховой оправе и что-то писал в блокнот химическим карандашом.
А посередине возвышался тощий и долговязый профессор Окава Сюмэй. Очки у него были круглые, в тонкой оправе. Было заметно, что это очень энергичный человек и усидеть, даже в торжественной обстановке, ему непросто. Он то заглядывал в блокнот своему соседу, то прятал руки, то вдруг опять суетливо клал их на стол.
На столе было разложено в каноничном порядке то, что ещё во времена Лао-цзы называли «четыре драгоценности кабинета ученого мужа»: тушь, тушечница, кисть и свиток превосходной бумаги. Рядом лежал вполне современный канцелярский нож. Видимо, прошедшим испытание полагалась справка на особо отрезанном куске.
Юкио отпустил приятеля и смело зашагал в сторону комиссии.
Пока он шёл, Кимитакэ успел подумать о многом. О том, что он и староста как раз в той половине класса, у которых нет дворянского титула. О полицейском, который допрашивал его насчёт загадочной гибели дедушки. О войне, которая идёт уже несколько лет и пропитала сам воздух, как соль пропитывает воздух у моря. Об обезьянах далёкой Маньчжурии.
Ну и о том, что родина в опасности, само собой.
И ещё о том, что он понятия не имеет, про что будут задавать вопросы. Адмирал так ему про это и не сказал и наверняка неспроста.
В этом отношении экзамен был до ужаса похож на саму жизнь.
– А почему вас двое? – нарушил молчание заместитель директора. – Сказано же: по одному заходить.
– В силу особых обстоятельств, – отозвался Юкио, – некоторые особенно талантливые ученики нашей школы весьма ценны для государства. Разумеется, враги были бы очень рады им как-то навредить, желательно насмерть. Поэтому к таким учащимся приставлен телохранитель из числа других, бесполезных учащихся. Чтобы с ними ничего не вышло.
– Не думаю, что тот, кого ты притащил, способен тебя защитить, – произнёс заместитель директора и бросил на Кимитакэ такой презрительный взгляд, что чуть не прожёг в нём дырку.
– Совершенно верно, – ответил Юкио. – Это я его защищаю.
– И кто тебя на это уполномочил?
– Название Стальная Хризантема вам о чём-нибудь говорит?
Члены комиссии переглянулись. Не очень ясно, к какому выводу они пришли, но заместитель директора прекратил свои расспросы.
– Ваше имя, – скомандовал генерал, открывая новую страницу в блокноте.
– Сатотакэ Юкио, – ответил Юкио, сложив руки за спиной. – Сатотакэ пишется теми же иероглифами, которые в китайском чтении звучат: РИ-ДЗЭН. Полагаю, вы легко их определите.
– Странные знаки, – заметил военный. – Если у вас в семье и правда имя в фамилию перешло, то имя «Сатотакэ» так не пишется.
– Возможно, моя фамилия произошла не от имени, – ответил Юкио. – Возможно, это какое-то прозвище или искаженное иноземное слово. Например, латинское слово Legion, они могли узнать его от миссионеров-католиков. Японец, скорее всего, произнесёт его как «ридзэн». А иероглифы уже потом подобрали.
– И с чего бы миссионерам-католикам называть кого-то Легионом?
– Они имели в виду, что «Легион имя мне, потому что нас много».
Окава Сюмэй заулыбался и повернулся к военному.
– Он хорош, – произнёс профессор. – Европейскую классику знает. Запишите это.
Генерал записал, а потом спросил:
– Какими языками вы владеете.
– Japanese, – ответил Юкио. – Fluently.
– Почему вы считаете, что подходите для особой школы переводчиков?
Вместо ответа Сатотакэ принялся стаскивать с себя чёрный френч школьной формы. Под френчем не оказалось ни рубашки, ни нижней майки. И прежде чем члены комиссии успели сообразить, что вообще происходит, френч полетел на пол, а обнажённый до пояса Юкио уже подскочил к столику и схватил канцелярский нож прямо у них из-под носа.
– Я так считаю, что вам придётся меня взять, – всё таким же невозмутимо-холодным голосом произнёс он. – Потому что если вы меня не возьмёте, я выпущу себе кишки прямо вам на стол. Это вызовет смерть для меня и огромный скандал для вас с Министерством образования. А вам проблемы не нужны. Вам ученики нужны, а не проблемы.
Кимитакэ успел заметить, что тело у его друга такое же точёное, не сильное, но изящное, с безукоризненной осанкой и с неплохим мышечным корсетом. Конечно, не античная статуя – скорее, европеец под воздействием японского искусства, который рисует изысканную обнажёнку для столичных эстетов. Какой-нибудь Обри Бёрдслей.
А ещё заметил, как нестерпимо ярко горит солнце на лезвии занесённого канцелярского ножа.
Потом тишина закончилась.
– Превосходно! – воскликнул генерал. – То, что надо! Вот это самоотдача, вот это страсть! Молодой человек, мы вас берём! Пишите приглашение! Такие нам нужны! Такие нам нужны.
Юкио поклонился комиссии – так низко, что чуть не угодил краем волос в чернильницу. И зашагал обратно. По дороге он поднял куртку и снова в неё забрался.
Тем временем Окава Сюмэй уже отложил кисточку и поднял готовое приглашение.
– А бумагу возьмёте?
– А вы меня без бумаги не возьмёте?
