Дэз поманил их пальцами и жестом велел тише. Вывел в короткий коридор, где пахло мокрым деревом и дымом. Открыл окно. Снаружи, прямо под подоконником, виднелась узкая лестница, ведущая вниз, к навесу и лошадям.
— Быстро. И без шума, — сказал он.
Мира, уже держась из последних сил, спросила, почему.
Дэз опустил взгляд — будто ему было неприятно произносить это вслух.
— Вы дети. Не преступники. Просто бежите.
Лето не стал спорить. Он первым полез вниз — и, оказавшись на земле, поднял руки.
Мира скинула ему сумку. Она глухо стукнула о его плечо — тяжёлая, набитая так, что внутри снова зашуршал пергамент. Лето только сильнее сжал ремень — ни вопроса, ни попытки забрать у неё «поудобнее».
— Спасибо вам, — сказала Мира, спускаясь.
Дэз ответил не сразу. Словно выбирал, стоит ли говорить ещё одно.
— Будьте хорошими, — произнёс он наконец.
И закрыл окно.
Мира спрыгнула вниз. Лето уже держал поводья. Она вскочила в седло, не оглядываясь. И через минуту они были в дороге — прочь из городка, прочь от этой таверны, от цепких рук Отты и от слова «награда», которое теперь преследовало их, как лай за спиной.
Глава 7
Когда Теодор прибыл в Астарию, столицу империи, он направился прямиком к дому Трана — младшего брата Галена. Тран служил в гвардии императора, в личной охране Его Высочества.
Дом оказался скромным, почти тесным для человека такого положения: узкий фасад, низкие окна, ухоженный, но без лишней роскоши. Теодор отметил это мельком — в столице, где камень стоил дороже земли, даже верные люди Трона жили не так, как о них судачили в провинции.
Хозяйка встретила его на пороге. Набожная, тихая женщина, она помогла Теодору устроиться, хлопотала у очага и то и дело благодарила Отца и Мать за гостя, словно боялась сказать лишнее слово без молитвы.
— Сегодня прилетел ворон, письмо для вас, милорд, — сказала она, протягивая аккуратно свернутый свиток. — Супруг во дворце. Ваш слуга уже к нему направился — сообщат императору о вашем приезде. Гален писал, дело срочное… Будем надеяться, государь примет вас в ближайшие дни. А пока прошу к столу: всё накрыто.
Теодор поблагодарил хозяйку и, оставшись один, разломил печать. Письмо было от Раэлин. Поиски детей успехом не увенчались, и она приняла решение объявить об их пропаже официально.
У Теодора неприятно сжало внутри. Он хотел избежать огласки — не из трусости, а потому что понимал, как быстро слух становится оружием. Пропажа Мирайн и Лето могла сыграть на руку тем, кто и так готов был искать в его словах слабину — особенно в деле против Рейтрана.
Приняв, что обратного хода уже нет, он заставил себя отложить письмо и спустился к обеду. Сидеть за столом было трудно: мысли возвращались то к кухне, где нашли тело, то к восточной роще, по которой ускакали дети. После он написал ещё несколько писем в имение — коротких, распоряжательных, и отдельно попросил Раэлин сообщить о положении старшей дочери, о котором она в письме умолчала.
Едва он успел отправить воронов, как в дом вбежал запыхавшийся слуга.
— Милорд… вас ждут во дворце. Немедля.
Хозяйка всплеснула руками, на её лице мелькнуло одновременно благоговение и тревога.
— Видно, император считает вас важным господином, милорд… Да ниспошлёт Матерь благодать вашим деяниям.
Теодор взял необходимое, велел оседлать лошадей и вместе со слугой направился ко дворцу. День клонился к вечеру, улицы густели людьми: торговцы сворачивали лотки, носильщики ругались у телег, мальчишки сновали между плащами, а в узких переулках пахло дымом, горячим жиром и сыростью камня. Жизнь столицы текла иначе, чем в графствах, и Теодор уже отвык от этой толчеи и шума, который не умолкал даже на закате.
У дворцовых ворот их ожидал Тран — в белой, до слепоты чистой броне с золотым солнцем на груди. Рослый мужчина, с густыми тёмными волосами, в которых только-только проступала седина, он выглядел так, будто сам был частью той стены, что отделяла Трон от остального мира.
— Граф Олластер, — прозвучал его низкий голос. — Его Высочество ждёт вас. Совет тоже собран… Значит, дело и правда серьёзное.
Теодор кивнул и, прежде чем двинуться следом, отметил взглядом гвардейцев у ворот: их было больше, чем он помнил по прошлым визитам.
— Здесь всегда столько охраны? — спросил он, стараясь говорить ровно.
Тран на мгновение задержал взгляд на карауле, будто сам прислушивался к камню под ногами.
— Сегодня утром император приказал усилить стражу. Причин не назвал, — ответил он. И, не давая продолжить расспросы, добавил уже привычным деловым тоном: — Я вас провожу.
Он положил ладонь на рукоять меча и повёл Теодора к дверям дворца — бодрым шагом человека, который давно привык не спрашивать “почему”, если приказ уже отдан.
Вокруг становилось всё темнее. Лампы ещё не зажгли, и Теодор осторожно поднимался по лестнице, прислушиваясь к трости и шагам, чтобы не оступиться.
Они прошли через череду холлов — холодных, пустых, звенящих эхом — и наконец оказались в большом парадном зале императора.
Пол там будто светился белизной мрамора. Камень уходил ввысь, перетекая в колонны, которые держали огромный купол, обитый золотом. В центре купола распласталось солнце — не просто знак, а символ, превращённый в приказ: смотри, помни, преклонись. В этом помещении человек невольно чувствовал себя ничтожным — маленьким, слабым, как будто забытым богами.
В конце зала тянулись ступени к трону. За троном возвышался витраж — то же солнце, что и наверху, только в стекле, в огнецветных прожилках, как рана. Герб императорского дома Вигилиусов. Сотни лет назад они пришли сюда с Севера, объединили разрозненные земли и назвали их империей Бореалис. Первые императоры возводили дворцы так, словно строили не дом, а доказательство собственной божественности — и этот зал, как и весь дворец, был создан именно для этого.
На троне сидел гладковыбритый мужчина. Длинные волосы цвета спелой пшеницы были зачёсаны назад, лицо — спокойное, почти безличное. На голове — корона: из венца, будто лучи, поднимались зубцы; каждый украшен камнем — знаком графства империи.
У подножия ступеней по трое с каждой стороны расположились представители Совета. Дорогие одежды, перстни, цепи — всё сияло, но сами они держались в тени, словно предпочитали оставаться частью декора, а не голосом. На фоне Трона они казались меньше, чем были на самом деле.
Теодор пристально посмотрел на императора и на полукруг Совета, затем пошёл вперёд. Глашатай объявил его прибытие так громко, будто выводил на середину не человека — приговор.
Лорды и придворные следили за каждым его шагом: кто-то усмехался, кто-то перешёптывался, кто-то откровенно ждал зрелища. За Теодором шёл Тран. Он ступал ровно, по-гвардейски, будто и здесь сохранял строевой ритм. У основания ступеней Тран остановился и встал рядом с остальными слушателями, оставив Теодора одного под взглядом Трона.
Теодор преклонил колено.
— Граф Олластер, владыка Алитеи, герой Войны… Встаньте, — голос императора прозвучал ровно и властно, и зал сразу стих. — Что привело вас ко мне? Случилось нечто важное?
— Ваше Величество, — ответил Теодор, поднимаясь медленно; колено отозвалось болью так резко, что на миг потемнело в глазах. — В моём доме совершено преступление. Убийство. И я прошу у вас справедливого решения.
При слове «убийство» по залу прокатился шорох — как ветер по сухим листьям. Где-то вскрикнула женщина, кто-то поспешно воздал молитву, кто-то усмехнулся.
Император едва заметно качнул головой, позволяя продолжать.
— Во время свадьбы моей дочери была убита служанка…
— Убили вашу девку — и с этим вы явились тревожить императора? — раздался голос из рядов. Лорд Улиссес, хранитель печати, даже не пытался скрыть насмешки. Смешки отозвались в толпе. — Или служанка была… особая?
Он лениво провёл пальцами по залысине и улыбнулся так, словно говорил о забавной придворной сплетне.
— Нет, милорд, — отрезал Теодор, не повышая голоса. — И вы прекрасно понимаете, что дело не в ваших намёках.
Ожидаемая манера для того, кого называли за глаза Псом Трона: Улиссес любил унижать и проверять, сколько крови у человека в жилах, прежде чем он осмелится говорить вслух.
Теодор продолжил, глядя уже не на насмешника — на трон.
— Дело не только в том, что убита служанка, принадлежавшая моему графству. Меня волнует то, кем совершено это злодеяние.
В зале повисла тишина — будто кто-то стянул струну. Теодор вдохнул глубже: внимание было поймано.
— Прежде чем назвать имя, — произнёс он, — с позволения Вашего Величества я зачитаю запись лекаря, осмотревшего тело. Я не стану вдаваться во всё, что было сделано с этой девушкой, — здесь присутствуют дамы. Но сказанное в сухом докладе и так достаточно, чтобы понять: это было не несчастье и не драка. Это было намеренное зверство.
Император коротким жестом разрешил.
Теодор развернул лист. Голос его звучал медленно и отчётливо, без дрожи — только с той тяжестью, которая появляется, когда человек читает не слова, а чужую смерть. Он не смягчал формулировок, но и не смаковал: называл факты, раны, следы насилия — ровно столько, чтобы каждый в зале перестал воспринимать «служанку» как слово.
Когда он закончил, зал будто выдохнул разом — и тут же взорвался.
Кто-то из дам вскрикнул, прикрыв рот ладонью; несколько человек отвернулись. Советники переглядывались нервно, словно проверяли друг друга: кто первым решится сказать, что это уже не пустяк и не домашнее дело.
— Так вы готовы произнести имя этого… нарушителя? — спросил император, когда слуга передал ему документ от Теодора.
— Да, ваше Величество. Есть показания свидетельницы. По всему, что мы имеем, мы можем утверждать: убийца — Рейтран Тоссер.
По залу прокатился глухой вздох. Те, кто стоял ближе к Генри Тоссеру, невольно отступили на шаг, будто боялись коснуться его тени.
Император чуть подался вперёд.
— Вы понимаете, насколько серьёзно ваше обвинение, граф?
Пауза — и голос стал ровнее, почти будничным:
— Вы обвинили Рейтрана Тоссера, племянника графа Тоссера и, по линии императрицы, моего родственника — пусть и не кровного — в убийстве. И сделали это при свидетелях. Отказаться от сказанного уже не получится.
Теодор обернулся — на Совет, на ряды придворных, на лица, где любопытство мешалось с ожиданием крови. Потом снова посмотрел на трон.
— Я уверен, ваше Величество. Свидетельница видела убийцу достаточно близко: описала внешность, одежду… и герб Тоссеров на поясе. Других представителей их дома в тот день в моём имении не было.
— И кто ваш свидетель? — сухо спросил лорд Травис, щуплый старик из Совета, ведавший внутренними делами.
— Служанка, милорд.
Травис медленно покачал головой.
— То есть обвинение держится на словах вашей же служанки… Слабый свидетель, граф.
Шёпот в зале поднялся снова, как ветер под куполом. Теодор почувствовал, как сомнение, едва поселившись, начинает расползаться.
Император перевёл взгляд на фигуру за плечом Теодора.
— Я правильно понимаю, вашим поверенным лицом выступает Тран Рейнхарт, служащий в моей гвардии, младший брат графа Галена Рейнхарта, владыки Вермейи?
Тран шагнул вперёд и склонил голову. Император спросил, что он знает о происшествии.
— Ваше Величество, — отчеканил Тран, будто по строевой привычке, — несколько дней назад мой брат сообщил мне о случившемся. Он находился в поместье графа Олластера и присутствовал при расследовании. Подтверждает: тело осмотрел лекарь, запись составлена по правилам. И слова свидетельницы он слышал лично — говорил с ней.
— То есть и второй герой войны, граф Рейнхарт, участник этого обвинения, — уточнил лорд Улиссес с неприятной усмешкой. — Тогда почему он не явился сам? Его слово весит куда больше, чем речь гвардейца.
Теодор замялся. Он не хотел говорить о пропаже — не здесь, не сейчас, не при этих глазах. Но Улиссес уже держал поводок, и дернуть было поздно.
— Моя дочь… и сын графа Рейнхарта пропали, милорд.
Улиссес улыбнулся шире — ровно настолько, чтобы улыбка казалась ножом.
— Пропали? Какое удобное слово. Их украли? Или, быть может, они сбежали?
— Доказательств похищения нет. Поиски продолжаются.
— И всё же… — не отпускал Улиссес. — Почему о пропаже объявили только сегодня?
— Сначала мы пытались найти детей своими силами.
Теодор уловил, как лорд готовится к следующему удару, и опередил его — повернулся к трону.
— Ваше Величество, я прибыл просить справедливости по преступлению, совершённому в моём доме. О пропаже детей я готов говорить после — если вы сочтёте это уместным.
Император чуть склонил голову.
— Я понимаю ваше желание, граф. Вопросы лорда Улиссеса и впрямь не относятся напрямую к делу об убийстве… но у него, возможно, есть причины для таких уточнений.
Улиссес покорно наклонил голову перед троном — и тут же, не скрывая, посмотрел на Теодора сверху вниз.
Император продолжил:
— Как было сказано, обвинение чрезвычайной тяжести. Обычно решение по таким делам принимает Совет совместно со мной. Однако сегодня здесь присутствует и вторая сторона. Граф Тоссер… мне доложили, что у вас есть, что сообщить по этому делу.
Теодор отступил, освобождая место. Генри уверенно вышел в центр зала. С высоты своего роста он бросил на Теодора быстрый взгляд — ровно настолько долгий, чтобы тот почувствовал: его уже «поставили» на доску.
— Мой император… — разлился по залу елейный голос графа. — Вы правы: я наслышан об описанном графом событии. Оно ужасно. Только чудовище способно на такое. Если бы подобное случилось в моём замке, я бы поднял всех людей и собственноручно лишил виновного жизни.
Он сделал паузу, давая словам осесть, словно пеплу.
— Но, ваше Величество, члены Совета… — Генри глубоко вдохнул и поклонился. — У меня есть основания полагать, что всё было иначе.
У Теодора внутри будто вспыхнуло пламя. Наглость Генри не просто поражала — она выглядела отрепетированной. Теодор шагнул было вперёд, но император остановил его жестом: слушать.
— Да, мой племянник, Рейтран Тоссер, действительно был приглашён на свадьбу дочери графа Олластера. Он пробыл там почти до самого утра. И он видел преступление, о котором говорит граф. А ещё… — Генри поднял над головой сложенный конверт. На краю бумаги темнел надлом, на воске — след печати. — …возле тела он обнаружил это письмо.
В зале шевельнулись. Кто-то подался вперёд, чтобы разглядеть воск. Теодор на мгновение забыл даже о колене: взгляд сам уцепился за печать.
— Милорд, позвольте уточнить, — раздался скрипучий голос лорда Трависа. — Если ваш племянник свидетель, почему он не прибыл вместе с вами?
Генри печально развёл руками — почти по-отечески.
