Страница 2 из 6
– Смотри, богомольцы идут, – показал пальцем Васька на нескольких человек, бредущих по дороге.
– Или нищие, – возразил Минька и тут услышал негромкое пение. «Благословлю Господа на всякое время…»
Только богомольцы, часто проходившие через село, пели псалмы. Нищие ничего не пели, лишь тянули заунывными, противными голосами: «Пода-айте Христа ради!»
Приятели уселись на жердины. Солнце ласково припекало Миньке макушку, и он почти позабыл о невзгодах, засвистел, как скворец.
– Вырасту большой, тогда Архипку одолею. Пусть ужо подойдёт, я как ударю, он полетит до самого города.
Воробей не сводил глаз с богомольцев – мужиков и баб, пыльных и босых, с тёмными от солнца лицами, с палками в руках, чтобы собак отгонять. Странники остановились у околицы, сбросили заплечные мешки и, решив отдохнуть, расположились на траве.
– Ребятки, это Ефремовка? – спросил один из богомольцев, весь заросший курчавой русой бородой, в чёрном зипуне.
– Ефремовка.
– Значит, правильно идём.
Он развязал узелок с нехитрой едой: ржаным хлебом, луком и коричневыми варёными картофелинами, стал есть, макая пёрышки лука в тряпицу с солью.
– Дяденька, а вы куда идёте? – спрыгнул с жердины Минька. – В монастырь?
Лицо богомольца засветилось улыбкой.
– По святым местам ходим, намоленным. Много повидали.
Минькины глаза сверкнули любопытством.
– А чудеса какие-нибудь видели?
– А как же, милый, – ответила старушка, маленькая, беленькая, вся в морщинках.
Она размочила кусочек хлеба в чашке с водой и жевала его беззубыми дёснами.
– Много чудес видали… Как икона плачет слезами драгоценными, как миро. Ежели этим миро помазать больное место, то исцеление тому будет. Видали, как свечи сами собой загораются, как слепые прозревают и глухие слышать начинают.
– А ещё странника одного, у которого огонь из руки пышет, – вспомнил богомолец.
Он растопырил пальцы, сунул Миньке под нос:
– Смотри, вот так сделает, а оттудать огонёк как от свечки. Много на свете чудес всяких… Про Марка Пещерника слыхали?
Приятели замотали головами.
– Есть в Киево-Печерской лавре пещеры, где монахи упокоены. Преподобный Марк копал могилы для иноков. Было дело, не успел он выкопать могилу и говорит, мол, передайте брату, чтобы погодил умирать, место ещё не готово. А ему: «Помер уже, мы обтёрли покойного, хоронить надо-тка». А Марк опять: «Скажи умершему, чтобы побыл на этом свете ещё день, пока я приготовлю для него могилу. А когда возвещу, то и обретёт жизнь вечную».
Ребята рты раскрыли. Что же такое невообразимое просит этот Марк?
– Мёртвый послушался и открыл глаза. Молчал и не ел, только смотрел. А как могила была готова, так сразу испустил дух.
Богомолец очистил картошину, отправил её в рот и проговорил невнятно:
– Вдругорядь выкопал Марк тесную могилу, и монахи не смогли помазать елеем покойника. Иноки стали ругмя ругаться на Пещерника, а он смиренно покаялся и сказал усопшему: «Брат, возьми елей и полей себя», и покойный протянул руку, взял елей и вылил на себя. Все испужались, конечно… Слушались усопшие Марка, ибо ангелом он оказался в человеческом обличии.
Он отряхнул хлебные крошки с бороды.
Богомольцы отдохнули, надели заплечные мешки, подобрали палки и побрели по дороге через село.
Васька растянулся на траве, зевнул, засмотрелся на голубей.
– Как думаешь, люди летать умеют?
– Где ты видал, чтобы люди летали? – фыркнул Минька.
– Покойники воскресают, то уж тут-то… Небось, Мишка, ты смог бы полететь. Надо залезть на колокольню и прыгнуть. Давай попробуем, а? – загорелся Васька.
Воробей рассердился:
– Вот глупый! Как можно без крыльев летать? Кабы мне крылья всамделишные…
– А ты руками пошибче маши.
– Потом, как мамка в поле уйдёт, – уклончиво ответил Минька, подумав, что за полёты без спроса ему, пожалуй, здорово попадёт.
– Ладно, в другой раз обязательно полетаем. Давай на речку махнём, а?
Минька вспомнил, что ему велено было вернуться к обеду, и затряс головой:
– Мамка не разрешила.
– Да её ещё дома нету. Пойдём, Миш, – стал уговаривать приятель, но Минька ослушаться не смел.
Мать оказалась уже дома и гремела печной заслонкой, доставая чугунок. Минька умылся у рукомойника, перекрестился на икону, забормотал: «Отче наш, иже еси на небесех…» – и сел за стол. Мамка поставила тарелку щей, таких горячих, что приходилось дуть в ложку, и большой ломоть хлеба.
– Где бегал?
– Мы с Васькой кораблики пускали. Видала, какая там лужа?
Мать улыбнулась, и лицо у неё смягчилось, стало совсем как раньше, при тятьке.
– Детворе всякая лужа в радость, а нам, бабам, грязища. А ведь раньше, когда девчонкой была, и запруды с ребятами делали, и деревяшки-щепки пускали вместо корабликов. Весело было, что ты!
Минька, глядя на мать, сам повеселел, разнежился и принялся, болтая ногами, рассказывать про Марка Пещерника.
Мать слушала и кивала:
– Правильно странник сказывал. Бог даст, съездим мы с тобой в Киев, у мощей помолимся, чтоб ослобонили нас святые от всякой бесовщины…
На станции Минька бывал, когда ходил с матерью на почту, смотрел, как приезжают паровозы с вагонами, слушал свистки, украдкой трогал гладкие рельсы. Неужели взаправду он сядет в поезд и поедет в Киев?
– В сам Киев?! По чугунке?! А когда, мам?
– Как денежек накопим, – ответила мать.
Она достала из погреба кринку простокваши, холодной и густой, наложила полную плошку, даже толчёным сахаром посыпала.
– Кушай, Мишка… ничего, сегодня можно.
Плошка стояла далеко – не дотянуться. Минька уставился на неё, напружинил глазёнки, и плошка – раз! Сама собой поехала по столу, будто кто-то её толкнул.
Опомнился Минька, да поздно. Втянул голову в плечи.
– Я нечаянно… оно само получилось… я не хотел! Мамка, прости!
Мать побелела, глаза стали колючими, заледенели.
– Опять, значит? Измываешься над матерью? – тихо сказала она и вдруг заплакала, вскочила и со злостью стала стегать Миньку по спине полотенцем.
– Господи, да что же это… Всю душу мне вымотал, чёртово ты племя! Выколачиваю из тебя дьявольское, а толку нету! Выдь из-за стола, бесёныш! К иконам! На колени! Молись и кайся, пока солнце не сядет!
Минька медленно поднялся и, натыкаясь на табуретки, как слепой, побрёл в спальню и там упал на коленки.
– Да воскрес-нет Б-бог, и расточатся вра… врази…
Голос его не слушался, слова прерывались рыданиями.
– За что такое наказание? – причитала в кухне мамка. – Бьюсь, бьюсь, и всё понапрасну, опять глазюками вещи двигает!
– …яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси…
Грешник
Великим грешником Минька стал прошлым летом. Он хорошо помнил, как сидел с Мурзеем на подоконнике и смотрел в окно. Возле дома Анисимовых остановилась каурая лошадь, запряжённая в телегу. На соломе лежали стулья, новые, фасонистые, с резными спинками, как успел разглядеть Минька. Небось в город за ними ездил Васькин отец. Коренастый, широкоплечий, с маленькой рыжеватой бородкой, дядя Семён вытаскивал стулья по одному и заносил в дом, нарочно не торопясь, чтобы соседи видели, какие красивые стулья. Васька подсоблял отцу. В телеге виднелись ещё и мешки, Минька был уверен, что набиты они баранками, лимонным хлебом, пеклеванником и леденцами.
Он сглотнул слюну. Как ни скупилась мамка на «баловство», всё же иногда покупала в лавке ландрин и сахар. Миньке страсть захотелось взять кусочек из сахарницы с вишенками, да её мамка убрала высоко на поставец, чтобы Минька не достал даже со скамейки.
Он сверлил глазами сахарницу, вытянул руку и представил, что она становится длинной-предлинной, и засмеялся: как ходить, если руки будут волочиться по полу? Всякий наступит, а то и телега переедет… больно поди-ка. Лучше бы сахар сам в рот прыгнул.
Минька так напрягся, что покраснел и мелко задрожал. Сахарница стояла себе, стояла, а потом пошатнулась и свалилась с поставца на пол. Раздался звон разбитого стекла, сахар разлетелся по кухне.
Минька подбежал, потрогал осколки. Как же сахарница упала, может быть, мыши бегали и уронили? Он сунул в рот маленький кусочек сахара, остальные собрал и сложил на тарелку. Выбросил в помойное ведро осколки и вернулся на подоконник. Дядька Семён тем временем занёс в дом все стулья и вытащил из соломы сапоги с длинными голенищами. Точно, Васькин тятька на ярмарку ездил.
Минька доел сахар, облизал губы, и снова ему захотелось взять хоть крошку. Он застрял взглядом на тарелке. Можно, пожалуй, стибрить, мамка не заругает, даже не заметит. Не успел подумать, как кусочек сахара сверху сам по себе поднялся и завис над столом. Вытаращил глаза Минька. Наклонил голову к плечу, и сахар проплыл в воздухе на аршин.
– Глазами двигаю… Иди сюда, иди… – зашептал Воробей и через секунду-другую поймал кусочек, зажал в ладони.
Никогда Минька не слыхал, а тем более и не видал, чтобы предметы сами летали, если нарочно не бросить. Он попробовал спихнуть глазами нож со стола – получилось.
Минька возликовал. Он очень обрадовался, услышав за окном свист, обернулся и замахал руками. Васька пришёл похвастаться новым картузом с лакированным, блестящим козырьком. В другое время Минька бы рассмотрел обновку как следует, но теперь разве до неё!
– Гляди, что я умею! – выпалил он, уставился на приятеля, и картуз вдруг поднялся на два вершка, пролетел по избе и упал Миньке в руки.
– Видал? – Он подбросил картуз, и тот завис в воздухе, медленно проплыл и опустился потрясённому Ваське на голову.
– Как… как это? Леску с крючком закинул, да? – Он сорвал обновку, повертел в руках, отыскивая невидимую леску.
– Глазами торкаю. Вот, смотри! Сейчас кринку подвину.
Тяжёлая глиняная кринка дрогнула, поползла по столу и остановилась у края.
– Здорово… – прошептал приятель, – как это у тебя получается?
– Я смотрю вот так… – Минька уставился на Ваську, и у того поднялись кверху полы рубахи, – и думаю, что хочу сдвинуть.
– А ну я попробую!
Как ни старался Васятка стронуть с места кринку, она стояла себе преспокойно. Друг пыхтел, сопел, покраснел от напряжения, а ей хоть бы что.
– Не выходит… – вздохнул Васька, – Миш, а как ты почуял, что можешь двигать? Тебя как будто шибануло, да?
Минька замотал головой. Ничего не шибануло, он и сам не понял, как так получилось.
– Вот ребята обзавидуются! А лошадь сможешь поднять?
– Не-е, она тяжёлая, лошадь-то.
– А яблоки сорвать сможешь? У деда Викентия яблоки сладкие, а собака во дворе злющая. Теперь отведаем яблочек, верно?
Минька смутился.
– Так воровать грех. Меня мамка прибьёт, если узнает.
– Дурак ты, Мишка. Кабы мы нарвали яблоки, то грех, а они сами к нам прилетят. Разве это воровство?
Воробей засопел, возразить ему было нечего. Ветер тоже срывает яблоки, и если они шлёпаются по другую сторону забора, то становятся вроде как ничейными.
– Ладно, идём.
Минька заправил рубаху в штаны и вместе с Васькой вышел на улицу. Они пробежали мимо чужих дворов до углового дома, обошли его и очутились в аккурат напротив яблони за щелястым забором.
– Никого… – прошептал Васька, заглядывая в огород. – Давай, Мишка!
Минька впился глазами в большое краснобокое яблоко. Его повело в сторону, и черенок оторвался от ветки. Яблоко перелетело через забор и упало прямо в Минькины подставленные ладони.
– Держи, Васятка.
– Ух ты… – выдохнул приятель. – А ещё?
Минька проделал то же самое во второй раз и захрустел яблоком.
