– А ну, дай дневник, – потребовал новоявленный проверяющий.
– Па, не сейчас. Я занят, – отмахнулся Валерка.
– Чем ты таким занят, что игно… ик… игнорируешь отца?
– Ничем, – Валерка опять погрузился в монитор.
– Вот именно ничем, – поднял указательный палец Вениамин Сергеевич. – Будешь заниматься ничем – будешь дворником как я. А тебе учиться надо. Дай дневник, сказал.
– Ну, папа, – законючил сын, ему не хотелось отрываться от игры.
– Дневник, – вырос рядом отец и дал мальчику изрядный подзатыльник.
– Ты че? – соскочил со стула Валерка, потирая затылок.
– Не пререкайся с отцом, а делай, что он говорит, – гаркнул отец. – Давай дневник.
– Не дам! – закричал Валерка, сдерживая поступившие слезы. – Ты чего дерёшься?
Отец никогда и пальцем его не трогал, а тут…
– Ты еще и споришь? Я отец, могу и ремень взять.
Для убедительности Вениамин Сергеевич схватился за пряжку на ремне брюк.
– Чего? – сзади появилась внушительная фигура супруги. – Ты что себе позволяешь, Веня?
Валерка тем временем выскользнул из дома, прихватив велосипед из прихожей.
_
Час назад…
Валерка выехал к спортплощадке за домом. Там уже кружила компания знакомых подростков.
– Валерыч, привет, – махнул рукой рослый парень.
– Привет, – отозвался Валерка, тормозя со скрежетом по асфальту. – Чем занимаетесь?
– Да вот размышляем. А ты че хмурый такой?
– Да так, – мальчик пожал плечами. О конфликте дома не хотелось говорить, но настроение было препоганым.
Мальчишки потусовались немного кучкой, объехали пару кругов наперегонки вокруг спортплощадки. Энергия и злость требовали выхода.
Через какое-то время Валерка заметил белобрысую макушку, мелькающую из-за кустов.
– Ребята, я знаю чем заняться. Вон едет беспонтовый Ванька – маломерка. Погоняем?
– Уууу, фьюить, – одобрительно засвистела команда.
Маленький светлоголовый мальчишка заметил погоню не сразу. На большом не по росту велосипеде он продвигался медленно вдоль дома по протоптанной тропинке.
– Сбивай беспонтвого! – радостно взвопил Валерка и выбился в лидеры преследователей. Вся ватага двинулась за ним.
Низкорослый Ванька вздрогнул, оглянулся и приналег на педали.
_
Минуту назад…
Ванька вложил все силы, чтоб оторваться от погони. Ребята всегда над ним подшучивали, и иногда открыто издевались над его небольшим росточком. В компании и игры его не брали, но никогда дело не доходило до открытого противостояния.
Сегодня что-то было не так. Ванька нутром почувствовал это, едва увидел невдалеке дворовую компанию велосипедистов. Поэтому, когда прозвучал воинственный клич Валерки, мальчик внутренне был готов дать стрекача по всем правилам погони.
Единственное спасение – подъезд родного дома, было недалеко. Запыхавшийся Ванька напрягся из последних сил, стараясь увеличить расстояние от преследователей. Он выскочил из-за поворота и чуть не столкнулся с машиной соседа. Прямого столкновения удалось избежать, но открытую дверь автомобиля по касательной он все же задел…
– Ааааууу! Бл… Ссс… – донеслось в след удаляющемуся мальчику…
Костёр в лесу
Тимофей, тяжело дыша, шел по едва заметной тропинке, припорошенной снегом. Легкая курточка не спасала от холода – тело бил озноб, а руки без варежек посинели, но мальчик этого не замечал. Зимний лес в ранних сумерках черной стеной окружал его со всех сторон. Едва заметная просека, уже поросшая мелколесьем, светлой лентой уводила вдаль.
Где-то рядом каркнула запоздавшая ворона, Тимофей вздрогнул от неожиданности и втянул голову в плечи. Мальчик остановился и огляделся, стряхивая остатки кошмарного видения.
Он заблудился. Заблудился в зимнем лесу. Но это казалось не таким страшным, как то, что он оставил позади.
Дорогу вперёд преграждало поваленное толстенное дерево. Тимофей на негнущихся ногах доковылял до него, смахнул онемевшими пальцами сугробик снега скорее машинально, чем из предосторожности, и тяжело плюхнулся на ствол. Дерево чуть скрипнуло, но не дрогнуло. Да и веса в восьмилетнем мальчике было как в мешке с шелухой – так говаривала бабушка, которую он помнил смутно.
Ворона на дереве покрутила головой, удивленно рассматривая непонятное существо, потом взмахнула крыльями, тяжело оттолкнулась от ветки, сбрасывая на Тимофея залежалый снег, и взлетела, прощально каркнув.
Только сейчас Тимофей почувствовал, что очень устал и замерз. Да и не мудрено. Он проплутал целый день, а курточка, доставшаяся ему от соседского Антошки, который, в отличие от вечно голодного Тимофея, рос не по дням, а по часам, была совсем не по погоде, но Тимофей пробегал в ней всю зиму, ибо другого ничего не было. Зимние ботинки были малы и уже прохудились. Набившийся в них снег таял, обволакивая пальцы холодной влагой. К тому же, мальчик в спешке, даже не надел носков.
Тимофей подышал на окоченевшие пальцы, потер руки друг о друга и засунул их в карманы, тщетно пытаясь сжать в кулаки.
Что теперь делать? Куда идти? Скоро ночь. Дороги назад он не помнил. Можно попытаться найти ее по своим же следам, но быстро наступающие сумерки и мелкий снег, сыплющий весь день, не дадут это сделать. Это Тимофей понимал даже своим детским умом. К тому же никакая сила не заставила бы его вернуться домой.
Последнее, что он помнил в этот последний день уходящего года, перед тем, как оказался здесь в лесу на поваленном дереве, это кровь. Много крови. И мать с растерянно-безумным видом, сжимающую в руке нож. А на полу бездвижно лежал отчим с черной дырой в глазу. И много крови… До ужаса много крови…Темной, липкой. Она была повсюду: на полу, на стенах, на скудной кухонной мебели, даже пятно на плафоне лампы запечатлелось в мозгу как крик.
Тридцать первое декабря началось в их семье с похмельного мероприятия и проводами старого года. Тимофей уже давно не ожидал подарков к празднику, но надежда на маленькое чудо все же не покидала детских мыслей. Мальчик мысленно писал письмо не Деду Морозу, как большинство его ровесников, а братьям-месяцам из любимой сказки про двенадцать месяцев. Он желал только одного: обрести настоящую любящую семью.
В этот раз пьяный скандал закончился трагедией. Очередные ругань и крики подозрительно стихли, сопровождаясь загадочной возней, и мальчик осторожно выбрался из комнаты и заглянул на кухню…
Дикий, животный страх заставил тело судорожно дернуться, выворачивая пустой желудок наизнанку. Тимофей наспех оделся в то, что попалось под руку, и убежал, куда глядят глаза. В ближайший лес.
Вида крови Тимофей никогда не боялся. Он часто, как и все дети, попадал в передряги с царапинами и разбитыми коленками, но никогда не паниковал и не плакал, даже когда было очень больно. Слезы для чего? Чтоб тебя пожалели, помогли, успокоили. Это Тимофей знал, но так же знал, что никто не придет к нему на помощь, и привык справляться сам с таким. Он срывал лист подорожника, плевал на него, обтирал о штанину, счищая придорожную пыль, и прикладывал к ранке. Боль успокаивалась от прохлады, а кровь подсыхала. Этому его научил все тот же соседский Антошка, а бабка у него знала толк в таких делах.
Но сейчас, мальчик трясся, прибавляя дрожь к ознобу от холода, вспоминая море крови на кухне своего ветхого дома на окраине города.
Отчима ему не было жаль. От него он слышал только ругательства в свой адрес по поводу и без. Родного отца он никогда не знал. А мать он любил. Только не такую, какой он сейчас ее запомнил. Это была не она, а какая-то чужая для него женщина. Он любил мать, когда она еще не стала такой, когда она еще умела жалеть и гладить его по светлой голове, плести венки из одуванчиков, и делать петушков из травинок, когда она играла с ним в прятки и целовала в лоб перед сном. Это было давно. Очень давно.
До того, как появился отчим. Вместе с водкой и пьяными компаниями, криками, скандалами, драками. И постепенно мать превратилась в такую же. Теперь для сына у нее находилась только ненависть и крики "подай-принеси-уйди с глаз долой". Тимофей принимал это, он даже не знал, что можно жить иначе, и всеми способами старался вернуть ту, прежнюю маму. Он был послушным: не канючил, не мешал, не просил ничего, исполнял все просьбы, заботился о том скудном десятке кур, что остались от былого хозяйства, но все попытки вернуть любовь остались незамеченными. Его забывали накормить, купить одежду взамен изношенной, и никто никогда не хвалил и не гладил по голове. Его даже не отвели в школу в семь лет. Кое-как помогали соседи: кто сунет пирожок в руку, кто обедом накормит, кто отдаст вещь с выросшего сына. Так и жил мальчишка до сегодняшнего дня. Одно еще светлое воспоминание было. Это тетя Рая. Сестра мамы. Она жила далеко. Вместе с большим добродушным мужем и маленьким Валеркой, двоюродным братом Тимофея, который был всего на год младше его самого. И однажды они с мамой ездили к ним в гости на поезде. Это единственное путешествие Тимофей запомнил как экскурсию в рай. Светлый город, уютный чистый дом и милая женщина с добрым лицом и ямочками на щеках, которая постоянно обнимала мальчика и приговаривала:
– Тимошка, ты как одуванчик. Сам тоненький, а голова светлая и пушистая. Я буду звать тебя Одуванчик.
И звонко чмокала в щеку. От нее пахло так уютно и нежно, что хотелось зарыться в ее руки и замереть надолго.
Тимофей даже улыбнулся при воспоминании об этой женщине.
Но что делать сейчас? Он замерзнет тут в лесу, и его обглодают дикие звери. Впрочем, уже было все равно. Мальчик уткнул нос в тонкий воротник и прикрыл глаза. Нестерпимо захотелось спать.
– Ц-ц-ц тя, – раздалось вдруг совсем рядом.
Тимофей нехотя разлепил веки.
– Ц-ц-ц тя…
Перед ним на снегу сидела белка, что-то стрекотала на своём беличьем языке и внимательно смотрела глазами- бусинками.
–Ц, – произнес Тимофей, едва шевеля потрескавшимися от холода губами.
–Ц-ц чок, – забубнила белка, сделала скачок в сторону и оглянулась на мальчика.
– Ты меня куда-то зовешь? – совсем не удивился Тимофей.
Белка радостно запрыгала вокруг кругами, продолжая цокать скороговоркой.
– Мне не до тебя, – сказал Тимофей, растягивая слова, и даже попытался улыбнуться. – Я скоро совсем замерзну и умру. Решай свои проблемы сама, белочка.
Но белка не отставала. Она снова прыгнула в сторону и призывно оглянулась, Тимофею даже показалось, что она махнула лапкой. Затем непоседа вернулась и взобралась мальчику на плечо, цепко держась за курточку. Застрекотала в самое ухо, обдавая Тимофея неожиданным теплом. И снова прыжок в сторону от просеки.
– Ладно, – нехотя согласился Тимофей. – Какая разница, где замерзать, но, может, сделаю напоследок доброе дело. Похоже, что у тебя что-то стряслось.
Казалось, что белка закивала головой с острыми ушками и еще сильнее зацокала.
Тимофей окоченело сполз с дерева и еле передвигая ногами пошел за шустрым зверьком.
Белка скакала вперед, возвращалась, будто проверяя, идет ли человек за ней, то вдруг появлялась на стволе дерева, юрко обегая его вокруг, то принималась чистить роскошный хвост, в ожидании, когда мальчик сделает шаг. И трещала без умолку.
– Иду я, иду, не суетись, – говорил Тимофей, разминая ноги. Кровь заструилась по онемевшему телу, и мальчик даже вдруг немного согрелся.
Нетоптаные сугробы замедляли ход, но снег был плотным и не позволял ногам проваливаться глубоко.
"Куда я иду?" – несколько раз задал себе вопрос мальчик, но продолжал путь под настойчивую болтовню животного.
Тимофей шел, еле переставляя ноги, как ему показалось, долго. Сумерки уже сгустились, лес выглядел черным пятном, и только белый снег под ногами давал понять, где низ, а где верх.
Вдруг белка затихла, и путник остановился в нерешительности.
Куда же пропала белка? Но, впрочем, этот вопрос уже не волновал Тимофея. Потянуло запахом дыма, а в уже ночной темноте показался огонек.
Мальчик оцепенело пошел на свет, не спуская с него глаз, будто тот мог в миг исчезнуть. Он не смотрел под ноги, отчего несколько раз упал в мягкий снег. Он поднимался, даже не отряхнувшись, и снова шел вперед, как завороженный. И хоть в своем детском уме он уже принял мысль о своей смерти, но инстинкт самосохранения взял свое. Свет – значит, люди. А люди – значит, помощь. Хотя на какую помощь он рассчитывал? Отогреться? А дальше что? Но так далеко мальчик не заглядывал.
– Ууу, Петрович, смотри, лес ожил. Сам леший к нам явился. Чего ему зимой не спится?
На утоптанной поляне у яркого костра копошилось четверо мужчин в тулупах и валенках.
Когда Тимофей предстал перед ними, то, действительно, мало походил на реальное существо: весь в налипшем снегу, с бескровным белым лицом и скованными движениями.
Говоривший мужчина лет сорока с аккуратной бородкой подбросил веток в огонь.
– Добро пожаловать, хозяин леса. К нашему шалашу, так сказать.
– Ванька, это не леший. Это ж мальчонка, – пробасил другой мужчина того же возраста в натянутой до бровей шапке.
– Да вижу я, не слепой. Это ж я так, смехом.
– Смехом? Да он же замерз совсем. Аж синий. Эй, пацан. Ты откуда тут ночью? Далеко от прогулок. Да не стой там, иди сюда к огню.
Тимофей проскрипел по снегу непослушными ногами. Жар костра обдал его как кипятком, но больно не было. Он подошел почти вплотную к костру и подставил замерзшие руки к огню.
– Эй, – окликнул бородатый. – Не стой близко к огню. Не заметишь, как загоришься.
Тимофей послушно сделал шаг назад.
– Эй, малец, на, чайку горячего, на травах, – произнес третий мужчина – длинный и худой как палка, протягивая мальчику железную кружку с дымящимся напитком.
Тимофей взял горячую кружку обеими ладонями и сделал маленький глоток.
– Не обожгись, осторожнее, токо заварил, – запоздало предупредил длинный.
Тимофей судорожно сглотнул и снова припал к кружке. У него с утра маковой росинки во рту не было и ни глотка воды. Чай показался ему божественной пищей.
– Слышь, Петрович. Его покормить бы надо. Смотри, какой худой. Ты откуда, пацан?
Тимофей между глотками неопределенно махнул рукой в сторону.
– Понятно. Городской, значит, – подытожил бородатый. – А здесь-то как оказался? Вроде далековато забрел.
– Белка, – только и смог ответить мальчик. Голос его прозвучал почти шепотом.
– Вань, потом спрашивать будешь. Дай отогреться ребенку. Вот бутерброд возьми.
Тимофею протянули хлеб с самой настоящей колбасой, какой он и не помнил давно. Мальчик жадно накинулся на угощение.
Сзади что-то ухнуло, Тимофей резко оглянулся. Четвертый мужчина, на вид самый старший, с морщинистым лицом, водрузил сзади него кряж дерева.
– Садись, в ногах правды нет. Негоже гостю стоять у стола. Тем более, что ночь праздничная, особенная.
