Андрей Жолуд "Последний замысел Хэа"

– Спасибо, – герцог хлопнул того по плечу, – ну что, Упитанный, понял, как надо работать?

Капитан кивнул:

– Ваше высочество воодушевляет одним своим присутствием.

– Да, забыл тебя спросить, – Длинноногий скорчил гримасу, – что там по поводу обвинений? Будто бы селение Червивого крадёт чужой лес. Они что, пойдут на меня войной? – последнее слово он даже не выговорил, а пропищал.

– Полагаю, беспокоиться не о чем, мой герцог, – Упитанный приосанился, выпрямился на стуле, от чего стул легонечко хрустнул, – они не посмеют. Причина не столь значительна, чтобы тревожить гильдию воинов, да и согласия нет. И стража у вас самая крепкая.

– Стража – да, – подтвердил Длинноногий, – Благодаря тебе, всё благодаря тебе, капитан. Я ведь знал, кого поставить главой собственной стражи. Скажи, Бледный?

– Скажу, – дознаватель посмотрел на Упитанного, и тот осел. Снова.

– Все-таки, стража стражей, – заметил герцог, – а гильдия воинов – это серьезно. Нельзя доводить до конфликта.

– Работаем, – Бледный кивнул. Небрежно, словно с работой полный порядок.

– Кто, ты? Но ты дознаватель.

– Работаем над теми, кто над этим работает.

– Ах, так, – герцог заулыбался, – похвально. Весьма похвально, – он откупорил бутылку и разлил на троих, – за наше селение Червивого.

– За Ва?ше селение, – сказал капитан. И выпил до дна.

"Вот болван, – думал герцог, – не капитан из тебя, а шут. Есть такой в "Приключениях Листика". Впрочем, тот был умнее".

Он посмотрел на бокал. Свет, что шёл из окна, придавал жидкости роскошный сине-зеленый оттенок, казалось, будто это и не вино, а кровь зримых душ, искрящаяся в сосуде. Кажется, одна из мистерий Озерного Края включает нечто подобное.

Длинноногий опять развалился и сделал глоток.

– Совет Длиннолесья, – он скривил свои губы и покачал головой, – пустой и никчёмный совет. Как, впрочем, Совет любого зримого Леса… Трещат как те острокрылы – каждое селение, бла-бла-бла, имеет свой сектор, бла-бла-бла, для хозяйственных, бла-бла-бла, нужд. И не поспоришь. А всё почему? Потому что их много. Был бы один человек – можно было бы договориться. А толпа – она недоговороспособна. Ведь так, капитан?

– Так, Ваше высочество, недвоспособна.

В дверь постучали.

– Войдите, – Длинноногий отставил бокал и развалился.

– К Вам гость, – сказал голос, – из гильдии воинов.

– Да чтоб тебя шкодник, – герцог нахмурился и посмотрел на Упитанного. Взгляд был тяжёлый, и капитан под тяжестью взгляда ещё сильнее вдавился в стул. Стул затрещал, – пускай проваливает… Хотя нет, зови. Гостей надо принимать радушно.

Он поставил бокал и постарался принять самую безмятежную позу.

Дверь распахнулась.

На пороге стояла Она.

Четыре дня и четыре ночи провел Длинноногий на этой земле. Многих женщин встречал. Со многими расставался. С одними время тянулось быстро, другие сами тянули время. Но ни одна не стоила той, что стояла сейчас перед ним.

Густые черные волосы падали на обнаженные плечи, как падает водопад в далеком Заводье. Чуть вздернутый нос, большие зеленые глаза, чувственные губы, сжатые в ниточку – всё это придавало лицу волевое, и в то же время задорное выражение. Линии плавные, божественные, словно ваза, которую ваял лучший гончар селения (этот олух, кстати, так и не сделал заказ, а, может быть, сделал, но не вернул).

Короче, перед ним стояла Она, Герцогиня. Вот только, как сказать ей об этом?

Герцог поднялся:

– Вы зажигаете. Этими глазами. Что-то во мне зажигаете. Как вы это делаете?

Гостья молчала.

– Прошу Вас, садитесь. Наше совещание всё, – он зыркнул сидящим. Те тут же поднялись и вышли. Стул, на котором сидел Упитанный, снова издал некий звук, на этот раз более тонкий.

– Всё свежее, даже виноград, – заметила девушка ("о, этот голос"), – не какие-то сушки.

– Угощайтесь, – пролепетал Длинноногий, – Вы не поверите, сударыня, но этому винограду больше года. Ещё раз, прошу Вас, садитесь, – он показал на диван, – лесной сад еще не зацвёл, но так хочется чего-нибудь свеженького. Есть у меня один парень, с Озёрного. У них, говорит, делают так. Берут, значит, глину, солому, ваяют посуду, и, знаете – всё сохраняется. Свежее свежего. Извините за каламбур… Не стесняйтесь, ради Обиженного, садитесь.

– Вы верите в Бога? – спросила девушка. Но осталась стоять.

– Верю, – герцог потупил взор, – верую в Господа Бога Обиженного, и в служников его исполнительных, и в Великое Разделение, и в таинство Расставания души и тела, и в Остров Незримых Душ, и да не тронут меня шкодники лукавые, ибо просто совратить с пути истинного душу мою грешную, ведь нарушаю я заветы Твои, Господи.

Он плеснул в два бокала:

– Позвольте узнать Ваше имя?

– Быстрорукая.

– Длинноногий, волей Его Мудрости Случая правитель этого селения.

– Не сказала бы, – девушка пригляделась, отчего Длинноногий стал как-то и ниже, и уже, и мельче.

– Может, у меня и нет таких длинных ног, как у Вас, сударыня, – герцог отошёл чуть подальше, чтобы разница в росте не бросалась в глаза, – но я в свое время прыгал метров на десять. Был самым прыгучим. В Червивом.

– Ого, – удивилась девушка, – с такими-то данными.

– Не смейтесь, пожалуйста, – Длинноногий вздохнул, – выпейте.

Гостья взяла бокал, и, даже не пригубив, вернула обратно.

– Значит, Вы верите в Случай?

– Как же не верить, сударыня? Случай сделал меня герцогом.

– И в Бога Вы тоже верите.

– Верю.

– И как это всё уживается?

Длинноногий пожал плечами:

– Да шкод его знает.

– Вера в Мудрый Случай – ересь, так говорят стражи.

– Так говорят, сударыня. Но одно и другое, – герцог отмахнулся от кружившей над ним твердотелки, – они не мешают, друг другу. Не мешают, – твердотелку пришлось прихлопнуть, – кто знает, что нас там ждёт – Остров, а, может быть, жребий? – Длинноногий вздохнул и, сказал, будто бы извиняясь, – я, сударыня, знаю, зачем Вы пришли, – он подошел к Быстрорукой, и заговорил уже тише, – так трудно иногда быть правителем. Любая трагедия в селении – твоя личная трагедия. Вы знаете, что я имею в виду. Я имею в виду несчастье, которое нас постигло. Вы, наверное, думаете, был другой выход. Не было, сударыня, не было, – герцог нахмурил брови, – все деревья в нашем секторе Леса живые. Все. Кроме одной поляны. То есть, мы думали – кроме одной. А оказалось… – он помолчал, как-то неопределённо жестикулируя и гримасничая, – я говорил – не спешите, делайте всё по инструкции. Саммаки, да еще вислоухие – звери свирепые, – при этом определении Быстрорукая хмыкнула, – особенно, если ими овладевают деревья. Вы бы слышали, бог мой Обиженный, что здесь творилось, когда привезли тела. Ужас, сударыня, – он посмотрел на заросшее, покрытое сыпью лицо. Портрет Червивого, первого правителя селения, – людей стало больше, нужна древесина. Что было делать? Мы не украли чужое, сударыня, Лес – он ничей, Лес никому не принадлежит. Да, его поделили на сектора, но поделили несправедливо. Согласитесь, несправедливо. Да, возможно, мы и нарушили закон. Но надо жить не по закону, надо жить, по справедливости.

Быстрорукая отмахнулась:

– Я не по этому делу.

– Да? – герцог расцвел, – а я тут стараюсь, что-то доказываю. Болван!

– Я ищу одного человека, – девушка посмотрела в окно. Синий свет плащеносок придавал этому красивому лицу дополнительную целеустремленность. Герцог ахнул, так благородно смотрела сейчас Герцогиня.

– Не так давно он ушёл в ваше селение. Его зовут Мутный. Он мой жених.

В Длинноногом что-то хрустнуло и рассыпалось на мелкие осколки. Такого поворота событий он не предвидел. "Уж лучше бы явилась сюда по делам своей гильдии".

– Вот как. Этого имени я не знаю.

– Возможно, он назывался иначе. У него светлые волосы, слегка вьющиеся. Голубые глаза. Чуть шепелявит. И этот… рубец… над правым глазом, – Быстрорукая поморщилась, вспомнив, откуда у Мутного этот рубец.

Длинноногий сел.

И задумался.

– Был тут один. Только не верю, что он ваш жених. Этот оказался разбойником.

– Где он? – Быстрорукая будто окаменела.

Герцог нахмурился.

Потом посмотрел на девушку.

Снова нахмурился:

– Его казнили. Его и четырех остальных…

– Покажите, – потребовала воительница.

– Нет. Извините… но я не могу этого сделать. И никто в Червивом не сможет. Он там, на равнине, под пылающими небесами.

Бесполезный открыл глаза.

Было тихо, только в углу монотонно посапывал пыхчик, собирая домашнюю пыль. "Беззаботный, – подумал парень, – сосёт себе всякую хрень, чтобы пустить в чью-то морду."

Люди держали пыхчиков вместо метлы. Эти небольшие неуклюжие шестилапы подолгу бродили по углам, засовывая свой нос во всякие дыры и набивая мешочек. Их выпускали на воздух, не забывая при этом привязывать (хотя это было не обязательно – пыхчики далеко не убегали, вообще бегали они весьма неохотно), и за вечер мешочек пустел. Домашние питомцы, собаки там, плащеносцы, знали зверька и обходили его стороной, овечки и козы – и вовсе не замечали, но пришлым, бегунам или саммакам, приходилось несладко – пыль почему-то всегда попадала в глаза.

Дикие пыхчики водились в одном только месте – на озёрах Озерного Края, и местные жители наладили промысл, за счёт которого многие жили.

Как и все шестилапы, зверьки в неволе не размножались. Поэтому охотники зорко следили за тем, чтобы нужное количество пыхчиков оставалось нетронутым, и в то же время оберегали коробочки. Как маячки брум или кубышки носатиков, эти растения служили колыбелью для будущего потомства.

Бесполезный сел. За окном стояло дерево, на котором росли небольшие цветы, покрытые замысловатым переплетением линий. Чем-то похожим на сетчатые коконы ползунов. Зелёный свет, что они излучали, и бодрил, и успокаивал. Снилась какая-то хрень, и теперь она отступала. "Деревья бегунов, – сказал себе парень, – бегуньи. Их в этой части немного, но гостевой дом построили рядом". Он уже отметил отзывчивость и доброжелательность местных жителей. Теперь он оценил и их гостеприимство.

Бесполезный протёр глаза, которые не хотели до конца разлипаться и тут же вскочил.

"Первая!"

Эта мысль ужалила где-то в паху, и безмятежность растаяла, словно туман.

Ему повезло. Когда он, уставший, дошёл до ближайшего селения Леса, в этом самом селении находились проводники. Он рассказал, что случилось. Рассказал, и заснул. Потому что валился с ног.

"Повезло, – подумал тогда Бесполезный, – сейчас такое время, сонхваты только что плодоносили, и Долина буквально кишит проводниками. Подремлю в гостевом, буду ждать".

Теперь он проснулся, но ждать было трудно. Даже не трудно – ждать было мучительно…

Раздвинув шторки-верёвки, сплетенные из внутренностей кубышек, парень вышел во двор.

Это был Лес Долины, или просто Долина, как говорили в народе. Рядом лежали холмы, но, в отличие от Прихолмья, которое к ним прижималось, Долина была в стороне.

На равнине дул ветер, прохладный, сухой и не меняющий направления. "Дыхание гор" – называли его местные жители. Даже в Прихолмье подобного не было. Возможно, всё дело в долине, узкой и длинной, где ночью селились сонхваты, от которой Лес и получил своё название. Холодный горный воздух, пересекая холмы, спускался в долину и проезжал по ней, словно брума на задних колесиках. Кожаные, а иногда и меховые плащи в этой части носили и днём, но только за Лесом, в Лесу было тепло.

Бурные речки с холмов накладывали особый отпечаток на уклад местных жителей. Количество водяных мельниц, которые здесь стояли, было, наверное, больше, чем где-то ещё. Чем на всей остальной равнине. С помощью мельниц мололи, пилили, раздували меха. В Долине находились центры различных ремесленных гильдий – гильдии кузнецов, гильдии стеклодувов, гильдии плотников.

Хотя вот с последними было непросто. Гробовщики и корабельщики с Большого и Малого Приморья были как будто бы плотниками, но имели свои собственные гильдии. Причём добились этого сами. Более старшее поколение еще помнит конфликт, который прозвали "войной гробовщиков". Стражи приняли сторону плотников – они всегда возвращали традиции, но отступили – производство гробов прекратилось, а с ним прекратилась и основная статья дохода. Ведь без гробов и ритуальных лодок тела на Остров не отправляли, а, значит, пришлось бы искать другой, узаконенный способ прощания с покойником.

И этот способ нашли. Им оказалось сжигание. Если тело горит, душа воспаряет к Обиженному, а после уходит на Остров.

В Озерном Крае сжигали давно, и посредничество стражей в этом вопросе казалось ненужным. Пришлось срочно, на коленке, переделывать Писание, написанное Шестипалым, и объяснять, что сжигание тела – это уже более поздние приписки. Ну и договариваться с гробовщиками. А заодно и корабельщиками.

В посёлке, куда пришёл Бесполезный, жили кузнецы. Здесь раздавался стук наковальни, шум раздуваемых мехов и журчание падающей воды. Каждые сутки, каждый час, каждую минуту. "Наверное, по набору звуков можно определить, в каком ты селении. Даже не глядя" – подумал парень.

И огляделся.

Ме?ста между деревьями много, и небольшие деревянные домики с покатой крышей и торчащими то тут, то там башенками не стояли вплотную, а были разбросаны на достаточном удалении.

Ребятишки весело кричали, играя с язычками – небольшими растениями, которые выбрасывали длинный липкий язык, чтобы поймать твердотелку. Твердотелок ловили, насаживали на конец длинной нитки и таким образом дразнили язычок.

Другие дразнили пыхчиков, и театрально огорчались, когда те опорожняли содержимое мешочков. Важно было закрыть глаза, и закрыть глаза вовремя, иначе потеха становилась опасной.

Более тихие пускали кораблики, благо ручейков через селение протекало немерено. Кораблики плыли вниз по течению и застревали в водных тянучках, а ребятишки их доставали и снова пускали в воду.

На это смотрел Бесполезный.