Страница 8 из 12
- А они откуда знают?
- А им, наверное, деды рассказывали... А ещё здесь было много жемчуга.
- Прямо у нас? Тут?
- Говорят, прямо тут.
Луша оглядела родную Русу. Река неглубока. В жаркое лето мелела так, что можно перейти с одного берега на другой. Чистая голубоватая водица не скрывала песчаное дно и манила к себе своей свежестью. Но обманывала. Рано ещё, май только.
- А вы раньше где жили?
- Тоже на Русе, только вёрст двадцать туда, - махнула рукой Луша вверх по течению. - Там деревня есть, Камышовка называется. Там у меня подружки остались. И бабушка. Я вот думаю, вот эта водица, которая сейчас мимо нас проплывает, она же недавно рядом с Камышовкой была. Может, бабушка в ней руки помыла. Или просто глядела. А теперь я смотрю. Это почти как с бабушкой увидеться.
Стёпка посмотрел на печальное лицо своей подружки.
- Вас наш хозяин купил?
- Нет, мы приданое... А бабушка старенькая. Такая в приданое не годится. Вот она и осталась одна.
- Глянь-ка, вспомнили хозяина, а он тут как тут.
Луша обернулась. По дороге верхом ехал господин Ночаев. Стёпка с Лушей встали, приготовились поклониться, когда он мимо будет проезжать. Но он направил коня к ним.
- Сидят, как два воробья, - засмеялся он. - Только воробьи на ветке, а они на бережку.
Луша и Стёпка молча смотрели на ласковую улыбку хозяина.
- Что ж вы... коров не растеряли?
Стёпка тревожно огляделся.
- Да нет, барин, все на месте.
- Это сейчас все, а вон та, рогатая, уже в лес рога свои навострила. Смотри, убежит - беда будет.
Со Стёпкиной точки зрения рогатая корова и не думала в лес убегать, но с хозяином разве будешь спорить? Стёпка побежал поворачивать корову в другую сторону.
Помещик соскочил с коня, подошёл к Луше.
- Это у кого же такая пригожая дочка выросла?
Луша почувствовала себя неуютно. И, хотя барин по-прежнему смотрел ласково, девочке хотелось бы, чтобы он ехал мимо. Она опустила голову, не зная, что делать в таких случаях.
Вдруг не менее ласковые пальцы коснулись Лушиного подбородка и приподняли голову:
- А почему такая большая девочка застеснялась?
Луша застыла не шевелясь, из последний сил терпя, чтобы не отклониться от неприятно-тёплых пальцев помещика.
- Почему на вопросы не отвечаешь? Или немая?
- Нет, я умею разговаривать, - Луша заставила себя хоть что-то ответить.
Послышались быстрые шаги Стёпки. Он торопился к ним.
Помещик легко провёл пальцами по Лушиной щеке, убрал руку, вскочил в седло и ускакал.
Луша заплакала.
Стёпка молчал. Снова сели на берег. Но река и весь мир утратил свою прелесть.
Луша всё терла щеку, стараясь стереть невидимые следы пальцев барина, которые она всё ещё ощущала. Но ничего не выходило. Эти следы не стирались.
Луша побежала к реке. Стёпка испугался, рванул за ней. Но Луша стала неистово умываться холодной водой. Она плакала и всё мыла и мыла лицо. Потом внезапно успокоилась и замерла, глядя покрасневшими глазами на реку.
- Пусть вода унесёт его пальцы далеко-далеко. В другой мир.
23
Варя не спит. С утра уже сбегала к Несупе. Пережила ночь Агаша. Теперь будет жить. А дальше? Дед обещал несколько дней её у себя подержать, но рано или поздно надо искать ей пристанище. Да и благодетельница в любой момент может спросить про девушку. Где тут уснуть бедной головушке? Уснула. Беспокойная ночь накануне дала о себе знать. Горестно со всхлипыванием вздыхает. Но сон постепенно разглаживает скорбную морщинку между бровей.
Долго не спит и Ерина. С вечера собрала берестяную котомку, положила туда свои нехитрые наряды. Завтра чуть свет пойдёт в новую жизнь. А сегодня вертится на своём сундуке, никак не найдёт удобное положение. Может, последнюю ночь здесь лежит. Хотя, вряд ли. Всё же отпускают и дворовых девок изредка домой, да и не убьют, поди, в первый же день. Не об этом надо тревожиться. А о другом. Знает Ерина себя, знает, что нет у неё почтения к чинам и положениям. Понимает она, что не сможет склониться перед сварливой и жестокой помещицей. А не подчинишься - исход ясен, проверен подругами по несчастью. Нет... тут надо идти другим путём. И на путь этот наставляла её цыганка Ида много лет. То ли знала она, что судьба у Ерины такая, то ли знания особые не нужны. И так понятно, куда пути проложены для крепостных. Вот и думает Ерина, как правильно повести свою линию. Но тут думай - не думай, а на месте надо разбираться.
Не спит и Дуняша. Тихо лежит, прислушиваясь к беспокойному верчению сестры, и слёзы льются и льются по двум дорожкам, и тонут в старом отцовском армяке, что у неё вместо подушки. И дышит Дуняша старательно через рот, чтобы сестра не услышала шмыганье носом. Нет уж, хватит Ерине и так неприятностей, чтобы и теперь утешать её глупую. Сколько можно!
Лежит Дуняша и вспоминает, как на протяжении всей её жизни, сколько она себя помнит, всегда в трудные минуты пряталась за спину Ерины. И та всегда её защищала.
Вот и сегодня... Так ли уж Андрей привлёк Ерину, что она с радостью побежала под гнёт старой помещицы? Ой, сомневается Дуняша.
Раз за разом вспоминает слова кухарки тётки Нюры: «... схватит за виски, коль попадёшься под горячую руку, а то по щеке ударит...», и ужасом наполняется сердце, представляя, что эти виски и щёки сестры.
На соломенном чердаке барской конюшни задремал Андрей, а рядом, прижавшись к его спине лежит Груня. Спит Андрей, не спит Груня. Хочется с Андреем ещё поговорить, послушать его речи ласковые, и это желание прогоняет сон. А Андрею надоело речи ласковые на девок расходовать. И без речей проходу не дают. Вот и отвернулся от Груни. Ну её...
Ходит дед Перепёлка по своему привычному маршруту, стучит в свою колотушку. Спите, люди добрые. Всё у нас спокойно, чужих нет.
24
Едва забрезжил серый свет в чердачных щелях, зашевелился Андрей, сел, почесал мускулистую грудь через рубаху, пригляделся, кто это с ним. А, вспомнил. Зевнул, полез вниз. Надо домой сходить поесть. А то сейчас погонят ни свет, ни заря со своими поручениями, так за целый день не выберешь времени крошку в рот закинуть.
Дома Акулина уже гремела котлами.
- Яви-ился, - неласково встретила она Андрея. - Как брюхо подводит, тогда только и вспоминаешь мать.
- Ну чего опять стряслось?
- Как чего? Ты когда забор поправишь? Невжель глаза твои не видят, что вот-вот совсем завалится? А и завалился бы уже, да не знает, на какую сторону лучче лечь.
- Где топор? Пойду подправлю.
Вышел во двор. Эх, тут не поправлять, тут новый строить давно надо. Только вот когда? Нет у конюха праздного денька, лошадки каждый день хозяевам требуются. Даже в воскресенье нет покоя.
Постоял, не зная на что решиться, то ли снести его к едрене, нет забора и этот не забор. Даже уже упёрся, чтобы завалить его на сторону. Но в последнее мгновение передумал. Мать тогда орать будет - не захочешь ничего.
Пошёл по двору в поисках подходящих брёвен, нашёл несколько штук. Подпёр покосившиеся бока.
Оглядел свою работу, пытаясь оценить. Да вот оглядеть едва успел, а оценить не привелось. Послышался торопливый бег босых ног, а потом и Митька - помощник появился:
- Дядька Андрей.
- Что?
- Тебя управляющий ищет.
- Тьфу ты... перекусил.
Андрей кинул топор в угол и, не глядя больше на забор, не заходя в дом попрощаться с матерью, пошёл к конюшне. Митька затрусил рядом, с некоторым подобострастием заглядывая Андрею сбоку в лицо.
Немного погодя из хаты вышла Акулина.
- Андрей! Ты где? - стала заглядывать в сараи. - Во, уже и след простыл. Наработался помощничек.
Подошла к забору, долго изучала его прищуренным взглядом. Наконец промолвила насмешливо:
- Ну, теперича не упадёт. Рад бы свалиться, да костыли не дадут.
Увидала топор, нагнулась за ним, закряхтела:
- Что ни говори, а барская порода чувствуется, - подняла, понесла на место.
25
Бывали минуты, когда страшно жалела Акулина о содеянном. Так тошно было, что выть хотелось. Но всё же так лучше, неизбежно решала она.
Если бы у человека был выбор, где жить-расти-поживать, вряд ли нашёлся такой, который предпочёл тёмную хату крепостных крестьян. Нет, всякий бы захотел богатые хоромы и сладкую жизнь. И чем богаче и слаще, тем лучше. Только выбора такого у людей нет. И живут-поживают там, куда угодили с рождения. Нет выбора… почти никогда.
Не было его и у Акулининого сыночка. За него она сделала. Совсем не задумываясь о последствиях, в какой-то безумной круговерти.
Может, оно и не удивительно, ведь тогда как разумом помрачилась. На её глазах всё было. Страшно.
Людей в повозке сначала не узнала, давненько не заезжала сестра Глафиры Никитичны в их сторонушку. Слух прошёл, что ребёнок у неё родился. Но когда в сизых сумерках возница завернул прямо перед её носом через замёрзшую реку, успела разглядеть. Даже взглядами встретились и несколько мгновений не отводили глаз.
Позже Акулина не раз вспоминала этот взгляд. О чём думала в тот момент женщина? Может, чувствовала что-то? На простых крестьян баре не шибко-то смотрят.
И сама Акулина глядела прямо. Когда это бывало, чтобы крестьянка глаз не опустила? Но тут почему-то не опустила.
Это потом уже сообразила Акулина, что не туда свернул возница, да поздно было. Не знал он, видать, что не полностью замёрзла река, был проезд, и была полынья.
Повозка и нырнула под треснувший лёд, Акулина разинула рот в немом крике. А женщина как-то успела своего младенца на лёд положить и с огромной силой, откуда такая взялась, толкнула его по направлению к ней. И как на санках, подъехал чужой ребёнок, укутанный в меховое одеяльце из беличьих шкур, прямо под ноги стоявшей в оцепенении Акулины. А у неё свой ребёнок на руках. Взяла чужого на вторую руку и бросилась домой.
Не думала тогда детей менять. До того испугалась, увидев страшную картину на реке, что совсем ничего не думала. Тряслась вся, как в лихоманке.
Положила детей рядом на лавку, подумалось где-то на задворках сознания, что ровесники. Развернула того, чужого, чтобы определить пол. Мальчик… как и её Андрейка. Развернула своего и уложила в мягкое, нежное, ароматное.
И только тогда поняла, для чего всё это делает.
Никто не узнал и ничего не понял. Напряглась, когда муж наклонился вечером над малышом. Вроде даже вглядывался пристально, но потом отвернулся, пошёл по своим делам. Вздохнула облегчённо.
А Глафира Никитична первый раз видела своего племянника. Ей и невдомёк, что это вовсе и не племянник.
Так и стали жить.
Легко ли воспитывать чужого ребёнка? Нет… Всё не то. И плачет не так, и запах не тот, и чувства к нему не те.
Но тяжелее видеть своего и не иметь возможности даже прикоснуться.
Поэтому, хоть Акулина и обеспечила своему сыну райскую жизнь, самой пришлось испытать много горечи и разочарования.
Лишь много позже решилась раскрыть мужу свою тайну. Перед самой его кончиной. Муж сказал тогда:
– Дура.
Вот и всё. Не одобрил…
26
К Ночаевым потянулись с визитами соседи поприветствовать старых знакомых.
Приезжал Афанасий Петрович. Долго не задержался, всё спешил. Дел много по устройству маслозавода. Но на именинах обещал непременно быть.
- А как ваш супруг, незабвенный Василий Иванович? – поинтересовался помещик у Татьяны Владимировны.
Они вдвоём сидели на открытой террасе.
- Болеет всё чаще в последнее время. Доктор запретил волноваться, велел больше отдыхать. Да не получается у него не волноваться и отдыхать. Я побуду здесь, у дочери, ещё неделю, а потом домой. Может, меня послушает, побережёт себя.
- Да... Жизнь наша... Всё в хлопотах, всё куда-то бежит, что-то строим. А если остановиться, задуматься - зачем?
- Жениться вам надо. Да детишек нарожать. Вот и решится вопрос зачем.
- Хм... Оно и сам иной раз думаю.
- Дорогой Афанасий Петрович, тут уже не думать, тут действовать надо.
Татьяна Владимировна окинула оценивающим взглядом собеседника. Немного обрюзг, полноват. Сказывается пристрастие к обильным обедам с наливочкой. Полуседая голова с залысинами. Но богатство, сила, умение вести дела - это имело большее значение в глазах женщины.
Вскоре Овчаков откланялся.
Татьяна Владимировна задумалась. Готов жених. Хоть бери голыми руками и завтра под венец. Но Сонечка? Любимица. Без её согласия...
