– Снимайте! – театрально, со слезинкой в левом глазу, бросила сумку перед ним на стол Хулиганка, словно сумка – это символ ее власти. А я все это время никак не могла собраться, я все смотрела, как смешно шевелятся его усы и из головы не шли строчки из стихотворения Чуковского:
Таракан!
Таракан, Таракан, Тараканище!
Он рычит, и кричит,
И усами шевелит…
Я не сдержалась и прыснула, но вовремя прикрыла рот ладонью.
– Плакать не нужно, барышня, – принял за рыдания мой смех Таракан. – Впредь будьте осмотрительнее и помните, вы теперь у нас на особом контроле. Можете быть свободны, – он отвернулся к окну, демонстрируя, что общаться больше не намерен. Мы быстро покинули кабинет, я смеялась всю дорогу до редакции. Хулиганка насупилась и не разговаривала со мной.
Телефон на столе тренькнул, заставив меня поднять отяжелевшую голову.
– Алло, – не без труда отвечаю, – редакция газеты…
– Как ты, жива? – перебивает знакомый голос.
– Анька, ты как?
– Нормально, усосала литр рассола, накидалась Нурофеном и айда пахать, что тут скажешь?!
– Мне бы твою жизнерадостность, – вяло завидую я.
– Что, опять Ташка-какашка?
– Они обе. Ну еще похмелье. Слушай, давай пообещаем друг другу больше не пить посреди недели.
– Без «Б» вообще, только давай обещание с понедельника начнем, потому что сегодня вечером неплохо бы подлечиться, хотя бы пивасом.
– Без ножа режешь, – сглотнула я и пересохшая гортань больно засаднила. – Как добралась? – перевожу разговор.
– Нормально, таксист такой участливый попался, домой затащил, даже хотел было остаться, но увидал Танюшку, а она такая: «Папка-папка». Прикинь? – ржет в трубку, – Эт я научила, чтоб мужиков отваживать. Годный лайфхак, таксист тут же испарился, даже денег не взял. Так что, у тебя или у меня?
– Спишемся, – бесцеремонно бросаю трубку.
От тарахтенья подружки голова разболелась еще сильнее и грозила разрастись в мигрень. Отпроситься бы домой, но нет, только не это. Снисходительный, нарочито фамильярный тон Хулиганки – ни за что, лучше закину в себя еще обезболивающего и дотерплю до вечера. В редакции у меня нет друзей, здесь каждый сам по себе. Ташка дружит с толстой, как дубовая кадка, верстальщицей Люськой и тонкой, словно тростинка, корректоршей Лизкой против Хулиганки, которая дружит со старой бухгалтершей Анной Палной и бывшей библиотекаршей Гульнарой, грузной дамой средних лет, еженедельно печатающей до тошноты одинаковые статьи о пенсионерах, блюстителях правопорядка и родных библиотеках. Гриша и я сами по себе. Есть еще компьютерщик и отдел рекламы, но у них своя кухня. А у нас своя – все как в заезженном сериале: вражда кланов, одиночки и отверженные.
Но я и не думаю принимать чью-либо сторону, наоборот, подливаю масла в огонь. Заказываю себе раз в месяц шикарные букеты, приезжаю на своей тачке (подержанной и купленной в креди́т, но для всех – это подарок поклонника), хвастаюсь раз в полгода новым телефоном (в креди́т, легенда та же) и постоянно пощу фотки с вечеринок. Ташка – одинокая старая дева, для нее каждая моя новая шмотка, словно пощечина. Привыкшая все донашивать за матерью и сестрой, она просто исходит от ненависти. Но для них с редактором я связующее звено, общая ниточка – они дружно меня ненавидят. Пожалуй, это единственное, что их объединяет. Ну как я могу у них это отобрать?
– Климова! Быстро ко мне в кабинет! – визжит Ташка за стенкой. Ну что еще там у нее стряслось? Иду, еле волоча ноги, в соседний кабинет. За дверью, в чуланоподобной каморке, соседствуют ответ-секретарь, ее стол занимает половину комнаты и завален черновыми вариантами наших статей, и верстальщица Люська в углу, напоминающая гигантского паука в коконе. Стоит переступить порог и в горле начинает першить от дешёвых каталожных духов, которыми на пару приторговывают соседки по кабинету. Стену прямо напротив двери украшает рекламный постер из каталога, а в шкафу вразнобой стоят пустые склянки из-под парфюмерии, выставленные как образцы продукции. На рабочем столе помимо макетов газеты, неряшливо разбросаны каталоги, фото племянницы и икона Николая Угодника. Ташка верующая и каждые выходные проводит в храме, отчаянно замаливая грехи. Вероятно, по этой причине, она считает дозволительным для себя: чинить мелкие пакости коллегам и сплетничать обо всем что движется.
– Да кто ты такая?! – началось, – Кем ты себя возомнила? Звонят и просят: «Викторию Анатольевну к телефону», – косится на верстальщицу.
– Да, и тогда еще, помню, тетка приходила к ней, тоже по имени-отчеству обращалась. Было-было, – тараторит Люська.
– Таисия Львовна, я…
– Не надо! Такое обращение заслужить надо! Впредь по имени представляйся. Я такое не потреплю! Я...
Захлопываю дверь не дослушав. Дура неудовлетворенная. Подарю ей на будущий год гигантский дилдо, на Тайного Санту. Глядишь подобреет. Телефон нервно тренькает, на экране загорается смс:
[13:15, 30. 6. 2022] БывшийНЕБРАТЬ: Надо встретиться.
Глава 3. Встреча №2. Школьные годы чудесные
Говорят, все проблемы родом из детства. Я бы конкретизировала – корнями они глубоко уходят в школьные годы. Что за дурацкая фраза: «Школьные годы чудесные»? У кого-нибудь есть чудесные воспоминая о школе? Уверена, что нет, во всяком случае не у тех, кто сейчас меня окружает. Люди на белых пластиковых стульях заерзали, многие были в балахонистого вида спортивных костюмах, как и выступающая девушка. Оно и понятно – это же АА, кому хочется здесь выделяться? Лишь руководитель группы Андрей – красивый голубоглазый мужчина лет пятидесяти – сидел, гордо расправив плечи. Он ни от кого не прятался, был честен с собой, и это немного раздражало. Весь такой из себя правильный, как будто хакнул жизнь, а может, так оно и есть. Народ затих и потупил взор, можно продолжать.
А у меня было три школы и каждую я по-своему ненавижу. Первая и называлась соответствующе, уж извините за тавтологию. Хорошая школа, в самом центре нашего городка. Дети здесь были, в основном из благополучных семей, неровня мне. Родители моих одноклассников: учителя, врачи, милиционеры и даже настоящий грек – владелец мясокомбината. Они приносили в класс игрушки, о которых я могла только мечтать, на дни рождения раздавали дорогие конфеты и сладости. После летних каникул играли с морскими ракушками и рассказывали о своем отпуске с родителями. Я их не понимала, я им завидовала и тихо ненавидела за их безмятежное детство. Чем я могла похвастать? Разве что принести раковины перловицы с речки Черемшан, о которые все постоянно резали ноги, прыгая с разбегу в воду. Одноклассницы меня сторонились, называли брезгливо «бедная», будто бедность – зараза, какую можно подхватить при рукопожатии.
С юных лет пришлось столкнуться с социальным неравенством. Понимаю, что мама хотела как лучше, когда отдавала меня в эту школу. Возможно, она считала, что я с детства смогу обзавестись полезными связями или предполагала, что в школе для богатых мне дадут лучшее образование… К обеспеченным детям здесь и вправду был совсем иной подход. Во время контрольных работ учитель подсаживалась к ним и громко шептала правильные решения, не забывая при этом их журить, как, мол, такая отличница и забыла решение. Ни умнее, ни успешнее я, как вы понимаете, не стала.
Моя первая учительница Нина Анатольевна была знаменита своими садистскими наклонностями. Я часто слышала из разговоров родителей, что она очень строгая и у нее «особые» методы воспитания, но никто не жаловался – не принято было. Во времена моего детства, если ребенка били, значит заслужил, со страниц газет об этом не писали. Когда Нина Анатольевна прохаживалась с инспекцией по рядам, сердца наши замирали. Любое неосторожное движение и бах! – линейкой по лбу. Больше всего мы сочувствовали тем, кто сидел у стенки, им доставалось сильнее всех. До сих пор перед глазами образ учителя, двумя пальцами зажимающий подбородок незадачливого одноклассника, голова которого глухо бьется об стенку.
В пятом классе на смену Нине Анатольевне пришла восточная красавица Аина Абдулловна – миловидная учительница английского языка, которая хорошо относилась ко всем без исключения детям, а еще она была знакомой моей мамы. Я ликовала, наконец-то темные времена прошли. Больше не будет ни криков, ни прилюдных экзекуций, а лишь участливое: «Nice to meet you!» О, это был один из жесточайших уроков, которые мне уготовила жизнь. Счастье мое длилось недолго, ровно одну четверть пятого класса. С первых дней, на общем родительском собрании, она громогласно заявила, что намерена воспитывать лидеров, лучших из лучших. Что в классе будут одни лишь «начальники». Цветовод? К черту! Пусть будет «Начальник по уходу за растениями». Однако же мы – дети простых смертных, должны были знать свое место, поэтому спустя два месяца, была проведена контрольная чистка. Я и несколько моих одноклассников, не вписывающихся в класс лидеров, были отправлены в соответствующие нам школы – по районам.
Много раз мне снился этот день. День, когда меня выгнали из школы №1. Мама не пошла со мной, она лишь передала гневную записку, в которой осуждала знакомую, единолично решившую посреди учебного года выбросить «лишнего» ученика из класса. Мне вручили мое тонкое личное дело и под громкие, полные восторга крики одноклассников «Good bye! Good bye», я покинула свою первую школу.
Затем была другая. Школа номер восемь оправдывала свое название полностью. Это была катастрофическая противоположность Первой. «Зато ты будешь учиться в школе, которую строила твоя бабушка», – попыталась утешить меня мама. Здесь дети не приносили игрушек, не вели философских бесед на тему «Отчего затонул Титаник?», здесь была совсем иная атмосфера, в которую я тоже никак не вписывалась. Новые одноклассники были угрюмыми, они словно были много старше прежних. Мальчишки и девчонки курили, ходили по вечерам гулять и рассказывали о себе такие истории, от которых у меня волосы вставали дыбом. Следующие пять лет школы прошли в постоянном страхе и смятении. Я, наконец, вроде бы оказалась на своем месте. Все здешние родители – простые работяги, многие пили, кто-то даже сидел, но отчего-то меня трясло от осознания этого факта. Учителя тоже разительно отличались, если в Первой школе они был нарочито холодны и высокомерны, то в этой чрезмерно панибратски позволяли себе общаться с воспитанниками. Доводилось встречать нетрезвых преподавателей, а внешний вид некоторых приводил меня в отчаяние. Первый год был самым сложным, мне хотелось бежать без оглядки в свою прежнюю школу, ломиться во все двери и умолять принять меня обратно, обещать и божиться, что я изменюсь, стану лучше, достойнее.
Привыкла. Научилась, тихо, крадучись проходить по коридорам, не привлекая к себе лишнего внимания. Оказалось, что в новой школе в авторитете не учителя, а дерзкие отъявленные хулиганы из самых неблагополучных семей. Если в Первой школе доносы поощрялись, являясь чем-то само собой разумеющимся, то здесь же мне с первых дней дали понять, что правила иные. В классе была жесткая система ранжирования одноклассников. У девочек на вершине популярности – отличницы, затем хорошистки. Одноклассницы занимали третий ряд, скопом решали контрольные, ходили одной бандой и были друг за друга горой. Особняком держалась отличница Ленка Укропова, к ней я и примкнула. Не знаю, почему она не дружила с другими? Другие девчонки это объясняли тем, что она якобы не с их улицы – весомый аргумент для местной школы. Ребята были территориально связаны между собой: вместе росли, играли, ходили в один сад, а затем и школу. Но я так думаю, что дело было в характере Ленки. Единоличница она была, ни за что никому не хотела уступать, помогать другим, делиться с ними своими трудами – для нее это уже слишком. Ведь пятерки были чем-то вроде смысла жизни. Почему, я поняла позже, побывав у нее дома и познакомившись с ее матерью.
Дружба с Ленкой, если это можно так назвать, служила хоть каким-то утешением. Она частенько поколачивала меня за то, что я списывала математику, но сидеть с ней было спокойнее. Девочка она плотная и с характером, так что хулиганы побаивались с нами связываться. Это с ней мы вместе впервые попробовали сигареты. Я достала пачку, ну как достала? Мама тогда работала продавцом и дала мне ее со словами: «Уж лучше я буду знать, чем за моей спиной». Она и сама тогда начала покуривать, поэтому с легкостью поделилась. Мы отправились с Ленкой в недостроенный торговый центр.
– Принесла? – вопросительно уставилась подружка.
– Ага, смотри какие! Дорогие. У мамы стащила, – соврала я, чтобы казаться крутой.
– Давай, вот, у меня спички. Да закрой ты от ветра!
В полумраке заброшки замелькали два огонька и уже через полминуты мы зашлись от кашля. Кто же знал, что курить это больно. В фильмах все просто: красотка закидывает ногу на ногу, элегантная мужская рука подносит зажигалку, пухлые алые губки вытягиваются в трубочку и затем выпускают красивые клубы дыма. У нас все вышло как-то не так. Откашлявшись, мы решили попробовать снова. Курить мне не понравилось, но пасовать перед подругой не хотелось. Я нашла решение – не вдыхать дым, а просто набирать его в рот. Позже мы уже вовсю развлекались, ловко выдувая кольца дыма. Излюбленными нашими местами стали гаражи, заброшки и общественные туалеты. Мы безумно собою гордились, чувствовали себя соучастницами какого-то громкого преступления, настоящими взрослыми девчонками. Пытались походить на одноклассниц, которых сторонились, но безумно хотели быть как они: гулять допоздна, встречаться со старшаками, краситься и носить джинсовые мини-юбки.
У парней все было иначе. Во главе класса стояли самые дерзкие хулиганы. Я не помню их имен, по имени к ним никто не обращался (даже учителя вызывали по фамилии), у всех были прозвища – погоняла: Фолик, Абоба, Титька... Каждое погоняло имело глубокий смысл для владельца, оно определяло его статус. Девчонкам обычно прозвищ не придумывали, разве что особенным, вроде нас с Ленкой. Ее, понятное дело, прозвали Укропчик, а ко мне прилипли обидные: Стукачка, за то, что сдала в первый же день прогульщика (ну я же не знала этих порядков!) и Бублик (за то, что имела неосторожность прилюдно перекусывать на перемене), позже мутировавшее в Бублероид.
Один мальчишка, совсем уж не был похож на пятиклассника, он чуть ли не вдвое был выше нас. И прозвища у него не было – еще бы, кто бы посмел?! Все звали его просто по фамилии – Помендейкин. Про него говорили, что он несколько раз оставался на второй год и не умеет читать. Хорошо запомнился эпизод, когда Помендейкин на уроке географии все никак не мог найти Гренландию. Этот грозный высокий «дядька» стоял, беспомощно прокручивая в руках указку, а мне хотелось выкрикнуть: «Да вот же она, дубина, ты же на нее смотришь!» Но к тому времени я была уже ученая и сидела, прикусивши язык.
Но самый страшный и злой мальчик носил погоняло Ташкент. Поговаривали, что он родом из тех мест, мать сбежала, а отец сидел и сам парнишка давно уже на примете у блюстителей правопорядка. Больше всего на свете я боялась этого мальчика, если другие хулиганы могли напасть по какой-то причине и нападки их носили больше увеселительно-унизительный характер, то этот парень был крайне жесток, для него веской причиной мог стать нечаянно брошенный в его сторону взгляд.
У пары хулиганов-главарей была шайка из пяти-шести дружков-шестерок, с которыми они ходили неразлучно. Вместе они щемили одноклассников рангом пониже или тех, кто помладше. Кто-то дружил с параллелями, иногда разворачивались схватки за территорию и назначались стрелки. Боже, вспоминая это сейчас, я ужасаюсь, ощущение такое, что я не в общеобразовательной школе училась, а в детской колонии. Но все это правда – безобра́зная и жестокая.
Отличники, отчего-то среди мальчишек имели совсем низкий ранг. Они были в числе отверженных, их называли по тюремному – опущенные. Бедолаги ежедневно подвергались избиению и унижениям, которые обязаны были выдерживать стойко, не пролив ни единой слезинки и не дай бог кому-то пожаловаться. Самые жестокие шутки были у Ташкента. Он любил играть «в калькулятор» с умным, но непопулярным мальчишкой. Хулиган, вооружившись калькулятором, задавал примеры на умножение трезначных чисел. Коля, так звали одноклассника, должен был решить их за пять секунд, если не справлялся или не успевал, Ташкент со всего размаху бил его куда придется. Мне было жаль его, но не очень, потому что свою обиду отверженные одноклассники срывали на тех, кто был слабее, чем они, на мне в том числе.
А где же были взрослые? Ходили рядом, жили своей жизнью: работали, пили, гуляли. Иногда проще не замечать, этим они и занимались. Однажды мне не повезло оказаться на пути у Ташкента, я назвала его психом, за что в меня тут же полетел стул. Всю следующую неделю я проходила с синяком под глазом. Мама попыталась восстановить справедливость своими методами. Она выгребла из сумочки всю косметику и наполнила ее разборными частями металлической мясорубки. Едва завидев врага, она тотчас же бросилась на него, нанося сокрушительные удары по голове и спине обидчика. Ташкент не растерялся, он уворачивался, чертыхался, но вынужден был отступить. Замок не выдержал и содержимое маминой сумочки разлетелось по школьному коридору. С невозмутимым видом она подобрала части мясорубки на глазах одноклассников и учителей, затем победоносно покинула школу. Какое-то время после инцидента меня не трогали и даже начали называть по имени.
Третья школа была деревенская. Я совершенно не ожидала, что снова сменю школу, даже смирилась и свыклась со своей бандитской. Но жизнь дала резкий крен. Умерла бабушка, и родители наконец-то разошлись. Случилось это в один миг, я не успела ничего толком осознать. Отец пил, мама терпела и ждала чуда – так было всегда. В детстве, когда была поглупее, я верила в мамины попытки бросить отца. После очередного скандала с битьем посуды и бессонной ночью мама собирала вещи со словами: «Ухожу, завтра же уезжаю к маме!» Я на радостях начинала паковать свои пожитки, а утром обнаруживала, что воз и ныне там. Никто никуда не едет, и вообще все делают вид, что ничего не было. Позже, привыкла к маминым театральным сборам, меня больше не доводили до истерики заявления вроде «брошусь под поезд», я больше не следила за ней и не боялась оставлять ее одну.
Ну как же я радовалась! Не помню, чтобы за мои пятнадцать лет было что-то, что могло бы принести мне столько счастья. Наконец-то я покину эту ужасную школу, наконец-то не будет в моей жизни больше пьянства и дебоша. Мне больше не надо будет спасаться бегством и ночевать у соседей, околачиваться на улице и мерзнуть на вокзале, прикрывать собой маму, спасая от разъяренного отца. Кончено! Пусть деревня, пусть школа за три километра от дома через поле, пусть колхоз и деревянный домишко с туалетом на улице. Пусть! Пусть! Пусть! Свобода – разве это не достойная цена?
В новую школу было идти страшно, уж больно горький опыт у меня был. Но жизнь и здесь преподнесла сюрприз. В десятом классе оказалось всего две девчонки и пятеро парней. Все поуходили после девятого, остались те, кому некуда податься или надеялись поступить в институт. Это были самые спокойные два года моей школьной эпопеи. Я не могла в это поверить! Было удивительным – просто ходить на занятия, не отсиживаться на переменках в библиотеке, не дрожать от страха перед одноклассниками, а в учителях видеть отзывчивых и добрых товарищей. Но здесь меня постигла другая беда.
Жизнь в деревне не была такой уж радужной – нет, это вам не сказка со счастливым концом. Оказалось, что мама не была готова к взрослой жизни. Она столько лет мечтала о свободе, но добившись ее, никак не могла сориентироваться, как дальше жить. Словно ребенок, который долго истерил, требуя дорогую игрушку, но, заполучив ее, стал бить и ломать, потому что не умеет с ней обращаться. Она почти никогда не работала, нас кормил отец. Все, что он не успел пропивать, мама направляла в хозяйство и вкладывала в свои хотелки. После развода мы оказались в затруднительном положении. Продолжая жить не по средствам, она скопила долги и кредиты. Мы часто жили на хлебе и воде. Меня это нисколько не смущало, я готова была платить такую цену за свободу, она, как оказалось – нет.
Мама всегда была паникершей. Однажды, сразу после похорон бабушки, мы лежали на полу, и она прошептала:
– А давай вместе напьемся таблеток?
– Зачем?
– Что хорошего нас здесь ждет? Денег у нас нет, как мы будем жить? К отцу я не вернусь.
– Не надо к отцу! Все наладится, вот увидишь. Заработаем денег. Посадим картошку и лук, а осенью сдадим.
– Ты думаешь? – просветлела на миг мама. – А как же дрова? Чем баню будем топить? Дрова нынче дорогие.
– А давай сарай бабушкин разберем, на что он нам?
Мама успокоилась и заснула. На следующий день мы наскоро разобрали сарайчик, дровяник пополнился. А еще я заметила, возвращаясь со школы домой полем, что по пути много валежника, который можно бесплатно собирать. Так, после уроков, мы отправлялись по дрова. Мама начала промышлять магией. Это было время без интернета, а люди, так же как и сейчас, очень интересовались оккультизмом и тонкими материями. Поэтому мама, как человек сильно подверженный этим течениям, быстро все подхватила и стала гадать своим подружкам на картах. Со временем к нам стали приезжать люди из города погадать и полечиться – так появлялись кое-какие деньги и продукты, некоторые расплачивались натурой. Просить денег или назначать твердую таксу мы стеснялись, а хотелось. Зато, иногда мы ели аж по три торта в неделю! Жили по-прежнему бедно, но дружно. Правда, мама, отчего-то, становилась все тоскливей и тоскливей.
Затем беда пришла, откуда не ждали – я влюбилась. Все же страх очень полезен, он, конечно, разрушает организм при длительном воздействии, но ты хотя бы все время начеку. Стоит расслабиться и все – быть беде. Его звали Маркус – необычное имя для глухой деревушки в глубинке России. Родители иммигранты, бежали к нам, чтобы спастись от народных волнений на родине. Купили домик в деревне за бесценок, подтянули родственников и стали жить веселой гурьбой, заполонив почти что всю улицу. Когда приезжала к бабушке погостить на лето, я всегда боязливо обходила их переулок стороной. Меня пугали темные люди, громко разговаривающие на непонятном языке, куча босоногих и грязных детей вокруг и женщины в длинных платьях. Бабушка тоже стращала, что если не буду слушаться, то отдаст приезжим.
Почему именно он? Просто он был первый, кто обратил на меня внимание как на девушку. Я не могу сказать, что это были какие-то красивые ухаживания или комплименты. Нет, он просто обратил на меня внимание. Всю свою жизнь я старалась быть невидимкой. Дома, чтобы не напороться на отца, в школе, чтобы не обратить на себя ненужное внимание одноклассников. Бесшумно двигалась и неброско одевалась, весь мой мир умещался на книжной полке школьной библиотеки. Моими лучшими друзьями были Гоголь, Чехов и Майн Рид. Они рассказывали мне об удивительном времени, о крепкой дружбе и настоящей любви, но не смогли научить отличать белое от черного.
Он был на три года меня старше, нигде не учился и ничем не занимался, просто лежал дома и ждал повестки из армии. Но мне он казался ужасно мужественным. Смуглая кожа, карие глаза, восточный акцент – ммм…, как мало надо пятнадцатилетней девчонке! Конечно же, он меня растлил. Конечно же, рассказал обо всем своим друзьям. И снова я заняла свое место на скамье отверженных. Позже, я узнала, что подобный трюк он проделывал со многими девчонками до меня. Никому я в этом не призналась, тихо рыдала дома по ночам в подушку, оплакивая свою честь и поруганную первую любовь. Единственный выход для себя я нашла в том, чтобы сделать вид, что ничего не было, что меня это не касается. Его забрали в армию, а я осталась. Со временем эта история забылась, и никто уже о ней не вспоминал. Семья Маркуса в один день, как-то внезапно исчезла, просто вернулась на родину, а его самого сильно избили в армии, он чуть не лишился рассудка и мне хочется думать, что его настигла кара.
Вот такими они были – мои лихие школьные годы. Каждая школа одарила меня опытом и знаниями, многие из которых мне дорого обошлись и без которых я бы с легкостью обошлась.
Глава 4. Опять двадцать пять
Так, тихо! Спокойно. Контролируем себя. Какого черта так колотится сердце?! О... Боже, он звонит!
– Алло, – голос предательски дрожит.
– А я не понял, что это сейчас было? – раздраженно проворчал мужчина в трубку. – Я тут как на ладони, у всех на виду. Давай бегом в машину!
Что? Тоже мне раскомандовался! Нет, только посмотрите какая наглость: пропал на месяц, теперь внезапно объявился и как ни в чем не бывало назначает встречи. И я тоже дура. Вот зачем я сразу же побежала к нему, стоило только присвистнуть. И надо же, удивительное дело – голова-то прошла. Наврала в редакции, что пошла брать интервью у директора фабрики, а сама к бывшему на свиданку. Вот что мне делать, когда на реальное интервью понадобится идти? Хулиганка, конечно, интеллектом не изуродована, но даже она сразу раскусит обман. Ну и влипла же я. Так, спокойно! Спина прямая, каблук твердый. Вперед и не робеть!
– Привет, ну как ты? – стараюсь говорить нарочито холодно, неимоверным усилием воли отстраняюсь от поцелуя и объятий.
– Ты чего в кафе сбежала? Передумала? – довольный смешок. – Или решила носик припудрить перед встречей?
– Что? – опять дрожит голос, пытаюсь сдержать улыбку, но получается неважно, просто ненавижу себя в такие минуты. – Даже и не думала об этом. Просто по делу забежала, передать кое-что.
Иногда бывает так сложно сдержать свои эмоции. Когда я получила это злосчастное сообщение, сердце так и затрепетало. Сколько раз прокручивала этот сюжет. Как он пишет мне, предлагает снова встретиться, раскаивается и просит прощения, а я буду холодна и безразлична. Насочиняла кучу ответных СМС, но в итоге решила, что накажу его молчанием. Пусть пишет, а я буду нарочно читать, но ответом не удостою. Ага, как же! После слов, что он ждет меня внизу, понеслась на встречу сломя голову, не помня себя от радости. Очнулась перед самой машиной, когда отступать было некуда. Юркнула в кафе отдышаться. В туалете никак не могла успокоиться и смыть с лица довольную улыбку. Помню, как в школе нас однажды пересадили, и мне посчастливилось сесть с мальчиком, в которого я влюбилась. Не могу вытравить из памяти этот позорный момент, как я иду с краснющим лицом, пылающим словно факел и улыбкой до ушей. До сих пор она меня подводит! Не в состоянии выдавить из себя улыбку для фото, зато расплываюсь как мартовский кот совершенно не к месту. Вот и сейчас то и дело норовлю расхохотаться от счастья.
– Да что с тобой такое? Обиделась? Ты это брось! Прекрасно же знала, с кем связывалась, давай обернись. Это, в конце концов, неприлично! – тянет меня за плечо, в попытке развернуть меня от окна к себе.
– Послушай, ты писал, что у тебя ко мне дело?
– Сразу к делу. А я думал, ты по мне соскучилась, – сжал мою руку, сердце сейчас выпрыгнет из груди. – А впрочем, ты права, давай отъедем в укромное место и поговорим. Только ты назад пересядь, сама понимаешь.
Он завел свое подержанное Ауди, и мы поехали. Позади него, на пассажирском сидении, вдруг нахлынули воспоминания. Как впервые поцеловала его. Это был солнечный день. Мы тогда писали о нашумевших сектантских группировках, и он по долгу службы меня сопровождал. Много общались, сблизились. Я обвила его шею руками и нечаянно для себя шутливо поцеловала в щеку. Так, все и началось. Меня не смущало, что он старше и женат. Высокий и коренастый, занимает пост в силовых структурах – воплощение сильного, властного мужчины. А жена – это даже удобно, прямо как муж напрокат. Тебе любовь и внимание, а носки постирать – это, пожалуйста, к другой женщине. Да, я безнравственная. Но если выбирать, то уж лучше быть той, с кем изменяют, а не наоборот.
Если снова окунаться в историю, то да – наверное, это результат моего воспитания. Мы все идем знакомою тропой. Мама тоже встречалась с женатыми мужчинами. Один особенно хорошо мне запомнился. Его звали Рафаэль – прекрасное имя итальянского художника эпохи Возрождения досталось простому татарину-работяге. Это был добрый человек. Не из тех маминых возлюбленных, которые нагло врывались в нашу жизнь со словами: «Все, теперь я буду твой папка!» Он был другой. Скромный и сердечный человек. Отчего-то жалел нас очень. Однажды привез мне лекарства, когда я сильно заболела, а мама, как обычно, не была дома. Наверное, поэтому я теперь западаю на мужчин постарше. Себя оправдывал тоже просто: жена не смогла родить сына, вот и ищет утешения в других женщинах. Нам всегда нужно себя оправдывать. Вероятно, так мы снимаем с себя тяжкий груз ответственности за свои поступки, дескать, не такие уж мы и гнусные у нас на это есть свои резоны.
– Приехали! – вырывает меня из цепких объятий Мнемосины его радостный возглас.
– Ты к себе меня привез?
– Да, жена с детьми уехала к родителям. А что, хотелось в машинке, как в старые добрые? – его руки крепко обхватывают меня сзади, и горячий поцелуй оставляет влажный красный след на шее.
– Отвали, – злобно фыркаю я. – Какого черта ты делаешь?!
– Вика, а нельзя ли как-то обойтись без этого, а? Давно не виделись, я соскучился. Давай просто отдохнем, а? Я же вижу, что тебе тоже нравится. Ну не ломай ты комедию! Мне этого на работе и в семье хватает. Пошли в дом, соседи увидят.
Ну каков наглец?! Закипаю от злости, но послушно следую за ним. В чем-то он прав. И в самом деле, что это я? Сама с ним поехала. И да, тоже соскучилась, но он бы как-то хоть завуалировал, что ли? Нельзя же так в лоб! Одним словом – опер.
– Давай устраивайся, вино будешь или может виски? Конечно будешь, чего я спрашиваю, – забренчал он склянками, доставая из шкафчика пузатый бутылек.
– Я тебе что, алкоголичка? – снова обижаюсь.
– Держи, – протягивает бокал, не обращая внимания на мои протесты, в золотисто-янтарной жидкости бьются друг о друга красивые кубики льда.
Молча распиваем первый бокал. Крепкий напиток мгновенно растекается по телу и овладевает им. Оковы сброшены и напряжение угасает. Свет приглушается, жизнь становится проще, а собеседник интереснее.
– Снова сученыши что-то затевают, – он первым прерывает молчание.
– Что? – недоумеваю.
– Да, сектанты эти.
– А, ты про работу. Слушай, давай не темни, чего ты от меня хочешь?
– Тебя хочу, – похотливо улыбается и протягивает ко мне руку. – Ну ладно тебе, Снежная королева, не куксись. Тобой заинтересовался мой коллега, по работе. Есть к тебе предложение, ты как, готова послужить Родине?
– Что ты имеешь в виду?
– Да делать особо ничего не придется. То же, что и сейчас, встречаешься с людьми, беседуешь – это ведь у тебя хорошо получается. Сама говорила, что люди тебе открываются, болтают всякое о себе.
– Шпионить, что ли? – виски ударило в голову, и обычно тихий неуверенный голос превратился в громкий возглас.
– Ты чего шумишь? – улыбнулся мне мой визави. – Что, заводские настройки сбились? Иди поближе и не придется кричать.
– Я тебе что, шпионка какая, да и зачем мне это? – совсем охмелев, я обиженно капризничаю, но сажусь к нему на коленки совсем как маленькая девочка.
– Нет, не шпионить, просто делай свою работу и получай двойную оплату. Что там тебе твоя Хулиганка платит, какие-то жалкие кутарки. Ты же достойна большего, – его руки нахально блуждают под моей блузкой, а губы ищут поцелуя.
– Да погоди же, – сла́бо вырываюсь я, – расскажи толком, что за человек.
