Потом из переулка выкачнулся пьяный. Остановившись, он подумал и сел на землю. Я было прошел, но потом вернулся. Пьяный смотрел на меня как сквозь воду.
– Куда вам? Давайте руку!
– Гуся!.. Я тебе дам гуся… – и он заматерился.
– Давайте, давайте…
Я с трудом его поднял. Мужик стал немного соображать.
Я повел его, и он все хотел меня поцеловать. От него гадко пахло.
Мой «попутчик» радовался, что его кто-то ведет, и ему тоже, наверное, хотелось идти и идти… Так мы и шли вдвоем по спящей улице.
У его дома какая-то женщина поднялась с лавочки и вопросительно-тревожно посмотрела на меня.
– Нализа-ался, – отчаянно протянула она.
Я очень устал и с облегчением пошел назад.
Но дома долго не мог заснуть – никак не затихал костер внутри. И был лишь один способ его погасить: я взял лист бумаги и стал писать, почти не исправляя:
Дай губ твоих, Юля –
Я небо потрогать хочу!
Дай очи колдуньи –
Я облаком душу смочу!
Дай волосы –
В губы зажму их!
Дай руки, дай груди,
Забудь про всех – ну, их!
Мой милый, мой милый,
Мой дышащий свет,
Я подаю в ноги, целую твой след,
Я глажу сапожки, вылизую тень –
Чудовищный случай, крушительный день!..
Дай губ твоих, Юля!
Прижмись ко плечу!
Как дождик в июле –
Любить я хочу!
После этого сразу заснул, и мне приснилась она, нежно гладящая мое лицо горячей рукой, которую я ловил и целовал. Впрочем, проснувшись, понял, что это моя рука, и я сам себя глажу и целую…
5
Наши отношения изменились. Юля стала избегать совместной дороги домой, и это было легко, потому что ее улица проходила выше школы. То есть ради меня она шла низом, чтобы потом подняться к себе. В школе же каждый крутился на своей орбите, и мы старались с них не сходить.
Правда, через неделю Валентина Митрофановна надумала организовать выпуск стенгазеты и назначила в редколлегию Юлю (комсорга), Игоря, вроде бы умеющего красиво чертить, его подружку Иру (наверное, по просьбе) и меня. Юля предложила собраться у нее дома в семь вечера.
Я за несколько часов уже не находил себе места и решил даже сбрить чуть заметный пушок на щеках. Я вышел за полчаса, хотя идти было минут двадцать.
Юля сбежала с высокого крыльца, прикрикнув на пса в вольере. На ней была внакидку цигейковая шубка, которую я помнил еще по старой школе.
Мы прошли через коридор, где на подоконнике охлаждались два больших «наполеона», и попали в небольшую прихожую. Отсюда напрямую можно было пройти в зал, а направо – в ее комнату. Все в доме говорило о достатке, уюте и успешности – Панков работал каким-то большим начальником. Правда, год назад он ушел к другой женщине и уехал из города.
Юля радушно усадила меня в легкое кресло у письменного стола, на котором возлегал девственный ватман.
– Игоря еще не было? – спросил я.
– Нет. Подождем немного, – и она села в другое кресло.
Я осматривал ее аккуратную, хорошо обставленную комнату с окном в сад, а она – меня, в новой обстановке и новой роли.
– Что-нибудь написал? – спросила Юля.
–Написал, – сказал я, – пролетарии всех стран, соединяйтесь!
Она засмеялась, и первые минуты скованности прошли.
Заглянула Зоя Алексеевна, одетая строго, как в школе. Мы поздоровались.
– Может, молодой человек чай будет? – спросила она у дочери.
– Молодой человек, чай будешь? – спросила Юля.
– Нет, спасибо, – ответил я и хотел пошутить: «Я вчера пил», но решил, что это неуместно.
Опять громко залаял пес.
Юля вскочила: «Наверное, Игорь пришел», – и выбежала во двор.
Ее не было несколько минут. Вернувшись, она сказала, что это, действительно, был Игорь – он подойдет позже. А Иры вообще не будет.
– Давай подумаем, что в газету поместим, – предложила она.
Мы не видели еще ученических стенных газет и не представляли, как они выглядят, поэтому долго решали, что там может быть.
– Слушай, – сказала вдруг Юля, и глаза ее вспыхнули, – ты ж стихи пишешь? Давай какой-нибудь поместим?
Кровь ударила в виски, и я предложил:
– Давай я напишу, а ты решишь…
– Хорей, – согласилась Юля и подала мне листочек с ручкой.
Я подсел к столу и начал писать: Дай губ твоих, Юля – я небо потрогать хочу!..
Закончив, я передал листок и почувствовал, как жар сковал все мое тело. Я не мог поднять глаза.
Она прочитала и долго сидела молча. Я тоже молчал.
– Ты так сильно пишешь… – сказала Юля и снова затихла.
Потом, видимо, перечитала и спросила:
– А почему ты написал «очи колдуньи»?
– Не знаю. У тебя глаза такие…
– У меня бабушка в том году умерла – все ее ведьмой считали. Она все предсказывала, даже смерть… К ней лечиться приходили.
Юлю я никогда такой не видел: ее лицо побледнело и как-то смялось, волосы безвольно разлеглись по голове, щекам, свисли вниз, а огоньки в глазах заострились…
За окном разыгрался осенний ветер, завыл и застонал, сбивая последние листья.
– У нас перед тем, как мама с папой развелись, стал кот у кровати мочиться.
– А это что – плохая примета?
– Да. Так бабушка гоняла его, а потом вообще отравила… Не помогло! Ты знаешь, я в это верю. Я вообще человек не от мира сего – больше с космосом люблю общаться. Я иногда вижу все наперед – даже страшно становится… Как-то во сне увидела, что на экзамене вытащу пятый билет. А получилось так: учу-учу, дохожу до пятого – и все: то засну, то кто-то позовет… Представляешь: иду на экзамен, выучив только пять билетов, но уверена, что сдам! И так и получилось! Пошла первой и вытащила пятый билет, представляешь! Попросилась отвечать без подготовки и даже дополнительные вопросы угадала! Задачу решила таким способом, которому нас не учили – все во сне увидела! Все были в шоке! Маман меня потом терроризировала – выясняла, была у меня шпаргалка или нет. Представляешь?!
– Я с тобой хочу дружить! Перед каждым экзаменом будешь говорить, какой билет нужно выучить.
– А что мне за это будет?
Мы посмеялись.
– А я побрился, – захотелось мне похвастаться, – смотри, – и я подставил щеку.
Она провела пальцами по корешкам моей первой щетины, и теплая волна накрыла меня…
Мы что-то все-таки надумали с газетой – не стих, конечно. И договорились, что встретимся еще раз. Я ушел домой глухой ночью.
Правда, все это совсем не повлияло на наши отношения. Сделать что-то большее я не мог, потому что каждый раз натыкался на стену, бившую электрическим током. Да и опыта отношений с девчонками у меня не было.
Весь мой «роман» развивался только в стихах, которые я кропал чуть ли не каждый вечер… Ну, и зачитывался (даже на уроках) молодежными повестями, которые печатал журнал «Юность», а также стихами Асадова, сборничек которых мне как раз достался на время от Юли. Я решил, что при первой же возможности уеду в Сибирь, на комсомольскую стройку. Ну, а Юля, конечно, будет со мною… Юля, Юленька, Юлечка…
Но однажды все изменилось.
Глава 3 Белое и черное
Глава третья Белое и черное
1
Как-то, будучи дома, я услышал с улицы свист. Выглянув в окно, я увидел Колесю, с которым учился до седьмого класса. Он бредил собственной «Явой» и ушел из школы, чтобы заработать на мотоцикл. Колеся был старше меня, драчливее и агрессивнее.
Я накинул куртку и вышел. Было по-ноябрьски пасмурно, налетали порывы холодного ветра.
– Привет! – сказал он, опустив глаза, и мы пожали руки. Его цыганское лицо заметно побледнело, а плоский нос вздрагивал. – Ты с Юлей лазишь? Только честно!.. Я за нее голову оторву, если шо… – и Колеся закачался на пружинистых ногах.
Предательский холодок пополз из живота по всему телу.
Что я мог сказать? Встречаться мы не встречались. Ходили иногда вместе со школы. Конечно, я все время думал о ней, но между нами почему-то была невидимая стена.
–Да нет, – сказал я. – Иногда со школы ходим…
– А мне говорят… – сказал он, выдохнув. – Слышь, это такая девка! Меня Валет попросил привезти ее на проводы в армию. Я приехал, свистнул – она вышла и спокойно села, обхватила сзади… Я таких девок еще не встречал! – на его лице появилось что-то вроде мечтательности. – А потом отвозил назад, зажал, стал целовать – дает!.. Но как-то вяло… Я балдею!
Колесе хотелось излить душу, и он стал хвастаться, как на заднем колесе может проехаться перед девчатами, чтоб испугать… А потом рассказал, что возил Юлю на меловые горы… Он говорил, как домушник, залезший за простынями и мельхиоровыми вилками, а наскочивший на золото…
Сердце мое превратилось в кузнечный молот. Я почти не воспринимал его слова: перед глазами была любимая девушка, целующаяся с ним… К счастью, порывы ветра понесли мокрые снежинки, и мы расстались.
Ночью я проснулся от небывалой пустоты и боли и долго лежал, вспоминая, что произошло. Воображение подсовывало самые гадкие картины, а в памяти всплывало наше прощание после стенгазеты и тихое: «Зачем? Что от этого изменится?»
А потом из самого затаенного уголка души выползал ядовитый смрад… Я пытался убедить себя, что все нормально – ведь я действительно не встречаюсь с Юлей… Но что-то внутри, наделенное огромной силой, не уговаривалось: «Ты же знаешь, что струсил! Ты должен был поступить не так… Но как?» Где-то я читал, что трусость – главный человеческий порок…
А потом опять наплывали картины, как моя Юля, мой ангел, целуется с кем-то, и полусон-полубред разносил их по всей моей Вселенной.
Утром я так и не пришел в себя и с тяжелым сердцем поплелся в школу. Вчерашний снег, зацепившийся за остатки сухой травы и листьев, только подчеркивал окружающее уродство.
Видно, Юля заметила мое состояние и «просканировала» внимательным взглядом. Все остальное оставалось прежним: она бегала по каким-то общественным делам, а я на перемене спешил в дворовый туалет, где «стрелял» сигареты и накурился до тошноты. Наши контакты свелись до минимума: ни я, ни она не хотели ничего друг у друга спрашивать.
После уроков я не спешил домой, видимо, на что-то надеясь… Но вдруг увидел за школьными воротами Колесю на своей «Яве». Я понял, кого он ждет, и не ошибся: Юля отделилась от стайки подруг и спокойно уселась к нему на заднее сидение, откинув волосы…
Дома я заперся в своей комнате и пытался сочинить целую поэму. Но слова оказались неподъемными: они разбегались, не понимая, чего я хочу. Я вдруг вспомнил, что некоторые писатели вели дневники, достал общую тетрадь, поставил на первой странице дату и начал…
Когда уже в комнате стало сереть, заглянула мама и удивилась: «Ты здесь? А я думала, на улице – так тихо! Иди ужинать». Она, видимо, заметила, что я не похож на себя, но промолчала. Зато Ольга не выдержала.
– Ты что – поссорился со своей Юлечкой? – выдала она без обиняков, когда я сел за стол.
Мне показалось, что на меня плеснули кипятком! Я подскочил – я готов был ее разорвать, свою старшую сестру! Никто не сделал больнее, чем она, опошлив мою неземную любовь!
– Я не могу тебя видеть! – крикнул я и, быстро одевшись, вышел из дому. Мама, испуганная, со слезами, пыталась остановить меня, но я вырвал руку. Ольга смотрела на нас молча с застывшим лицом и колючими глазами.
