Богатырев редко ошибался в своих подозрениях, наоборот, был прозорлив.
К сожалению скучная процессуальная динамика должна происходить. Без неё никак.
– Пока я не увидел здесь ничего необычного. Все закономерно.
Шилов мог возразить, что именно это и есть необычное. Его богатый скептизм и скупой оптимизм помогли раскрыть многие дела.
В любой организации, в любом деле, в любом документе можно сделать ошибку, и министерство, к сожалению, не исключение. Это понимать надо. А если не понимаешь, то разобраться.
Единственное, что сегодня было странное, это визит следователя Марченко Эдуарда Викторовича. Причина также абсурдна, как и реальна.
Белозерова попала в сомнительную историю, а шишки полетели в его сторону.
Конечно ему нечего бояться. Визитная карточка не является доказательством его причастности, но лишнее внимание местного следователя ему ни к чему. Он человек не местный, залетный, в некоторых кругах сказали бы что гастролер.
Он сразу не сориентировался, хоть и Маргарита его предупредила. Все отрицал, удивленно смотрел, сочувственно вздыхал, возмущенно высказывался, только руки не заламывал, в общем проявлял актерские таланты. Раз его втянули в эту игру, пришлось играть по правилам абсурда. Решил делать все, только не признаваться следователю в истине.
Эдуард Викторович поверил (как настоящий детектив сделал вид). Он и так все понял, взглянув в его лицо, – (нет, честный взгляд здесь не причем) – всего лишь отсутствие общего во внешности Богатырева с бородачом. Но Богатырев догадывался, что с этой минуты он у него на особом крючке. А внимание его к новой персоне было опасно и неизвестно как далеко и в какую сторону заведет его расследовании происхождения фальшивых купюр с уликой в виде визитной карточки.
Стоило ли звонить Шилову. Конечно. Хотя бы для того чтоб попросить проследить за Белозёровой. Переводить стрелки на Маргариту не было необходимости, она и так уже в разработке.
Любой свидетель при закономерном и неожиданном раскладе в любую минуту может стать подозреваемым. А там и до обвиняемого не далеко. А сидеть или не сидеть в тюрьме решит только суд.
Понаблюдать за Белозёровой стоило ещё по одной немаловажной причине. Она собрала компрометирующий материал, которым могла махать в прокуратуре. Этого хотелось меньше всего. А то, что ему рассказал Зинаида Васильевна о Маргарите, вызывало уважение, но не стоило её недооценивать.
Поэтому стоило поторопиться.
Найти адрес и телефон Ветровой И.К. Петровой Н.Н. и Пиляковой К.П. не составило труда. Определив по карте города, что ближе всего к его дому дом Петровой Н.Н., он решил навестить первой её.
Нужная квартира находилась на пятом этаже. Лифта не было. Подъезд был в плачевном состоянии, особенно на последнем этаже. Штукатурка на стене вздыбилась пузырями, а та, которая отлетела, лежала на ступеньках крашенными в зеленый цвет пластами. Дверь открыл мужчина и дыхнул перегаром.
– Чё надо?
Как и любой алкоголик, вид он имел соответствующий данной категории людей. Замусоленная рубашка, застёгнутая в произвольном порядке, заправлена в трико с растянутыми коленками и жирными пятнами на ляжках. Лицо угловатое и стекшее, мучнистое и мешковатое, с красной паутиной на носу и огромными синяками под глазами. Волосы тоже не слушались своего хозяина, как и потребности, росли неровно, пучками. Алкоголизм стер возрастные черты. Индивид жил двумя событиями в жизни – выпил, заболел. Они сменяли друг друга и стирали человеческие признаки.
Так и не определив, кто перед ним – отец или муж, Максим спросил, пытаясь не вдыхать острый застарелый перегар:
– Петрова дома?
– Ты кто такой?
– Я с работы.
– Чьей? Надькиной? Она уже месяц не работает, а вы только очухались? Иди отсюда.
– Позовите Надежду.
– Что вы ходите к ней гуськом? Один за другим. Расспрашиваете. До боли уже. Интересуются они. Интересно им. А мне – нет. Только отошел. Надоели. Довели девку. А мне теперь страдать. Руки опускаются. Жить не хочу. А они тут ходят. Один за другим. Наденьку мою подавай. Я уже вашим все сказал.
Мужчина выплевывал слова даже не удосуживаясь поинтересоваться, что из всего сказанного понял Максим Анатольевич. В свою очередь Богатырев знал, что разговор с пропойным мужиком должен быть максимально коротким. Повторил:
– Надежда дома?
Спотыкаясь о русский мат, мужчина послал Максима восвояси и захлопнул двери.
Продолжать общение с пьяным мужиком Максим Анатольевич не собирался, поэтому отправился по второму адресу.
***
Тоня расправила блузку на гладильной доске и дотронулась утюгом до края шелка. Попробовала. Утюг нагрелся до нужной температуры и теперь не будет тянуть за собой материал. Из всей бытовой утвари Тоня гордилась утюгом, непригораемая поверхность, ой, как у сковородок, сто режимов температуры, триста возможностей подачи воды, миллион функций. Не утюг, а домработница. Он плавно пополз по материалу, приводя блузку в подобающий вид. Блузка тоже кстати была любимая. Сидела хорошо и к телу приятная.
Тоня думала, что возможно женщины, которые не испытывают нежности с мужем, находят нежность в вещах. Раньше её не посещали подобные глупости, а сегодня она провалилась в них.
Тоня усмехнулась, представив, как падает в глубокую яму, в которой хулиганят глупости, и ей там хорошо, весело. Спасение от реальности.
Она вздрогнула. Реальность не отпускала. В соседней комнате звонил телефон. Самойлов спал, а его телефон негромко трезвонил. Тоня тихо вошла в комнату и заглянула в экран. Надпись «Мать» моргала на экране, как сигнализация тревоги. Тоня схватила трубку, чтобы ответить, но вызов прекратился. И тут её постиг шок. Это был не первый звонок, а третий. Необходимо было перезвонить, чтобы успокоить женщину, она, возможно, уже меняет домашние тапочки на кроссовки, чтобы бежать быстрее электрички к любимому сыну.
Телефон снова ожил. Тоня быстро ответила:
– Здравствуйте, Светлана Григорьевна. А Петя спит.
Муж в подтверждение всхрапнул и перевернулся, что-то во сне недовольно промычал.
– Пусть спит – не поздоровавшись, разрешила свекровь. – Я приехала. Меня никто не встретил. Почему?
– Как приехали? – опешила Тоня.
– Что за глупые вопросы, Антонина? – Она умела так делать ударение на её имени, что невольно убеждалась в сомнениях. – На автобусе.
Тоня была слишком расстроена неожиданным приездом свекрови, поэтому не стала говорить, что ответ такой же глупый, как и вопрос. Она смотрела на Петю и лихорадочно соображала, что с ним делать, когда на пороге его мать. Свекровь тем временем продолжила:
– Ты почему меня не встретила?
– Я не знала, что вы приедете.
– Я вчера Петю предупредила.
Тоня хотела сказать, что пусть бы у него и спрашивала и не могла сказать, что Петя не просыхает уже неделю. И если разговаривал с матерью, то под действием алкоголя и тут же об этом забыл.
– Я звонила двадцать раз – сильно преувеличив действительность, с претензией сказала свекровь. – Мне пришлось взять такси. Я через двадцать минут приеду. Встреть меня. И возьми деньги, заплатишь. Тоня, ты слышишь?
– Да.
– Жди меня возле подъезда. Звонить не буду. Вы мне мобильную связь не оплачиваете. А она дорогая. Поняла, Антонина?
– Да, Светлана Григорьевна, не тратьте деньги.
Тоня быстро отключила вызов и взглянула на часы. У неё есть пятнадцать минут, чтобы привести мужа в подобающий вид. Она подошла к дивану и наклонилась.
– Петя. Петя, – она легонько дотронулась. Слишком легко, чтобы через глубину сна он почувствовал.
– Петя!
Потрепала по плечу.
– Петя! – потрясла. – Почему не предупредил, что мама едет? Хочешь, чтоб она тебя в таком виде увидела?
Мужу было все равно. Он если и реагировал, то не откликался.
Тоня подошла, раздернула шторы и открыла окно. В комнату медленно втекал свежий воздух, вытесняя перегар. Как хорошо сейчас на улице. Вечер. Свежесть. Цветы. Дети играют на площадке. Мамочки смотрят за ними и делятся друг с другом достижениями. Радость и гордость. Милота и прелесть. Тоня одернула романтично-завидующие мысли и вернулась к радости и прелести Светланы Григорьевны. Она – радость и прелесть – продолжала валяться на диване и похрапывать.
– Петя, вставай – повторила попытку Тоня. – Вставай, мама на пороге.
Она потянула его, помогла сесть. Петя приоткрыл глаза, пытаясь сфокусировать взгляд. На секунду Тоне стало его жалко – такие глаза у дохлой рыбы выкинутой на берег после семибалльного шторма. Но Тоня быстро откинула жалость, приближение свекрови было более устрашающим.
– Пойдем, умоемся.
Он послушно двигался. В редкие минуты протрезвления он не был агрессивным, и Тоня его не боялась. Агрессивным он был, когда возвращался с гулянки. А когда поспит, то становился покладистым. Недовольным, но покладистым. Да и мамочку он если не боялся, то стеснялся.
Светлана Григорьевна за словом в карман не лезла и при острой необходимости могла навешать тумаков, таких, что при одном только воспоминании Петя чесал затылок и краснел.
Тоня стянула его с дивана, тянула по коридору, завела в ванную комнату, включила воду и попросила:
– Умывайся.
Петя облокотился на раковину. На этом его активные действия закончились.
– Петя, ну пожалуйста.
Тоня смотрела на его отражение в зеркале и думала, что из их кранов не течет волшебная вода. И чуда не произойдет. Помятое лицо, синяки, отечность не уйдет, даже если она найдет для него живую молодильную воду.
– Самойлов! – злилась она, понимая, что время течет быстрее воды из крана.
Петр только промычал. И ей пришлось все делать самой. Она переключила воду на душ, наклонила мужа в ванную и полила холодную воду ему на голову.
Он дергался, кряхтел, мычал и хрюкал, а Тоня осознавала, что её муж уже не человек, а домашнее животное, которое в пьяном виде иногда становился волком, хищником, монстром.
Пять минут мучений, и Петя был отправлен вытираться и переодеваться. А Тоня помчалась на улицу. И очень вовремя. Светлана Григорьевна выходила из такси.
– Рассчитайся – распорядилась она.
Тоня на ходу открыла кошелек, поздоровалась с таксистом и рассчиталась.
– Возьми сумку, дорогая, – требовательно предложила Светлана Григорьевна. От такого предложения Тоня не могла отказаться тем более на глазах у посторонних.
Мать Пети считала своим долгом накормить бедного сына. С такой-то невесткой. Тоня не сомневалась, в глазах свекрови она выглядела корявой, безрукой, неумехой. Переубеждать её в этом было бесполезно.
Поэтому она тащила сумку с банками огурцов, салатов и компотов. Банки позвякивали. Свекровь тоже звенела:
– Не разбей.
А Тоня мечтала скинуть их в проем между перилами. Только ещё не знала кого больше – банки или свекровь.
Когда вошли в квартиру, в нос дал неприятный горелый запах. Тоня лихорадочно соображала. Вроде Петя показался ей в адекватной норме, насколько это было возможно после ночного запоя. Но она не могла сообразить, что он успел натворить, пока она встречала свекровь.
– Чем у тебя воняет? – скривилась Светлана Григорьевна.
– Не пойму.
Тоня поставила сумку на пол и помчалась на поиски источника гари.
Когда она нашла, было горькое разочарование. Любимый утюг лежал на любимой блузке, выжигая в ней собственный отпечаток.
Она быстро подняла утюг, к нему приклеилась блузка, так и висела на радость свекрови.
Она как раз вошла за Тоней и любовалась картиной.
– Ну что ты за хозяйка? – картинно развела она руками.
– Какая есть – пробубнила Тоня. Иногда она жалела, что не умела скандалить. Бывало лежа в кровати перед сном, прокручивая ситуации дня (оставившие неприятный отпечаток), представляла себе другой поворот событий, где она красноречиво не дрогнувшим голосом отвечает обидчику. Наверное, где-то внутри неё жила, спала, иногда просыпалась храбрая, остроязычная вредина, обладательница тонкого юмора и богатейшего лексикона, с супер способностью красиво послать. Но такое могло быть только в уютной темноте одиночества, но ни как перед издевательским выражением лица свекрови. Сейчас главное найти в себе силы и не расплакаться.
Тоня выключила утюг.
– Хотела дом спалить?
– Очень – ехидно ответила Тоня. Ей было жутко обидно, что готовясь к приезду свекрови, готовя её сына, она испортила свою вещь. Любимую. Она не переживала, что в очередной раз выглядит безрукой и корявой. Ей было все равно. Она не искала любви и уважения Светланы Григорьевны – это бесполезно. Но ей было до слез обидно за блузку.
– Сыночек, ты только глянь.
С этими словами она вышла. Тоня закрыла за ней дверь, распахнула окно и упала на кровать. Хорошо, что Петя не собирался глядеть. Они сидели на кухне. Свекровь орудовала, сооружая на стол, слышно было, как хозяйничает в её холодильнике, хлопает шкафчиками, гремит посудой, включает воду и трещит без умолку, рассказывая любимому сыну о прелестях жизни в деревне. Тоня поймала себя на мысли, что готова предложить Светлане Григорьевне забрать сына в прекрасное место, а Пете посоветовать уехать под крылышко матери, оставив безрукую хозяйку одну. Неудержимое желание подталкивало её выйти и сделать предложение, от которого они оба будут отказываться. А потом свекровь уедет. Петя напьется и побьет её. Поэтому она спрятала желание далеко, закопала, замуровала и придавила надгробной плитой. Надпись гласила, что желание жило всего полминуты.
Тоня смотрела в потолок, чувствовала себя раздавленной.
У неё никогда не было доверительных отношений со свекровью. В день знакомства Светлана Григорьевна расчертила границы, по её мнению это были нормы поведения. И общение складывалось так, что результат был всегда однозначным: невестка обязана сильно любить мужа, уважать свекровь, а они в свою очередь будут любить её. Но на практике получилось, что любить Тоню не за что. Семейная жизнь все расставила по-своему. Сначала оказалось, что у невестки постоянно пыль на подоконниках, а люстры моются раз в год, потом выяснилось, что в шкафу вещи Пети лежат комом. Как выяснилось? До сих пор для Тони загадка, но скорей всего заглядывала.
Набеги свекровь устраивала редко, но после её визита Тоня чувствовала погром в душе.
Никому и никогда Тоня не говорила, что Петя пьет. И так сложилось, что Светлане Григорьевне она не хотела говорить, чтоб не услышать в ответ обвинения. Она и сама знала, что виновата. Она позволила выпить первую рюмку, приводила его в порядок, когда он напивался, потом была первая бутылка, стало тяжелее, потом непросыхаемые будни.
Все накатывало, как снежный ком, налипали на первую рюмку жалость, угрызения совести, обиды, желание вылечить, надежды, что сам одумается. А получилось так, что ком влетел в неё, обдал морозными, острыми льдинками, и она поняла, что ничего не произойдет, пока он сам не захочет. Но постепенно уходила любовь. Сначала ей было неприятно, что он к ней дотрагивается, а потом он и сам перестал ею интересоваться. Так и жили.
– Тонечка, – позвала Светлана Григорьевна.
Тон её не предвещал ничего хорошего, хоть и был ласковый и нежный.
Она села на кровати и наткнулась взглядом на самую большую потерю. Блузка испорчена. Теперь у неё нет радости в виде нежности материала. А на другую нежность она уже не рассчитывала. В подтверждении этого муж крикнул:
– Тоня, мама зовет. Ты не слышишь?
