В полости матки живой плод. В полости матки живой плод. В полости матки живой плод. Эти слова повторяются в моей голове, одновременно радуя и пугая меня.
Я возвращаюсь на свою койку в отстойнике. Прозрачная еще на месте, я ложусь на бок и ловлю себя на том, что завидую ей. Ее ребеночек уже готов, у нее все по плану. Да, нужно сейчас потерпеть, но все, что с ней происходит, естественно, а значит это благая боль. Мне почему-то стыдно, что я здесь, рядом с ней, и я отворачиваюсь к стене.
От голых стен отражаются и множатся стоны и крики рожающих женщин, мой живот напрягается синхронно их схваткам. Я накрываюсь с головой. Через натянутое по уши одеяло – мой призрачный «домик» безопасности в этом мире – я слышу свою фамилию. Откидываю покров, поворачиваюсь и вижу чернявую Белоснежку в голубом халате.
– Так, я врач. Что у вас тут? – нетерпеливо спрашивает она. Подбородок задран вверх, белая кожа, красные губы и густые кудрявые волосы цвета вороного крыла. Да только меня уже не провести, и я сразу понимаю, что никакая это не белоснежка, это ведьма, которая ею обернулась.
Я сбивчиво рассказываю свою историю и упоминаю про расширенный гемостаз, который мне посоветовал сдать мой знакомый врач. Белоснежка делает такое лицо, будто я взяла этот анализ из форума овуляшек в интернете.
– Это будете обсуждать в патологии. Идемте на осмотр.
Я не понимаю, зачем меня смотреть, если УЗИ показало, что все в порядке, зачем лишнее вмешательство. Белоснежка не слушает меня, она хочет найти причину кровотечения. Я поднимаюсь и следую за ней в смотровую. И вот я уже на кресле, и во мне огромные металлические зеркала. Врач скрывается за моим животом и крутит, крутит… Я цепенею, выпучиваю глаза, дышу урывками и отчаянно пытаюсь удержать беременность в себе, а потом вижу взошедшее над животом ее разочарованное лицо в брезгливой гримасе. Я снова чувствую себя прокаженной.
Осмотр ничего не дал.
Я возвращаюсь в отстойник, ложусь и проваливаюсь в дрему. Прозрачная уже ушла рожать, оставив после себя застывшие смятые простыни – слепок мучений дающей жизнь женщины, впитавший в себя ее слезы, пот, кровь и околоплодные воды. Безжизненный кусок ткани. Вот лежала на них женщина, и они был теплы, двигались вместе с ней, тянулись и сминались, зажатые в потных подколенных ямках. А теперь ткань мертва и недвижима. Придет санитарка, скомкает ее и затолкает в мешок для грязного белья.
Ко мне больше никто не подходит, и я привыкаю к крикам.
Где я? Может быть, это все не по-настоящему, и скоро я проснусь? Неужели со мной может такое происходить? Не могу я вызывать у людей негативных эмоций! Я не такая! Я делаю все, что они говорят, я вежливая и улыбаюсь им. Я хорошая! За что они меня ненавидят, почему презирают?
После шести появляется новая процедурная медсестра, полная противоположность грымзе-поварихе. Высокая женщина лет сорока пяти с короткой светлой стрижкой и голубыми милосердными глазами. Ее видно отовсюду благодаря ярко-красной форме, красиво обтягивающей ее стройную фигуру. Светлана. С ней сразу становится спокойнее.
К ночи меня переводят из отстойника в пустую предродовую на три койки. Мне не спится, и я поворачивалась то к скользкой кафельной стенке, то к пустым койкам. Коленки постоянно попадают в дыру на рубахе, и она надрывно трещит.
От усталости все происходящее кажется нереальным, сюрреалистичным. Меня никто не беспокоит, я уже не боюсь задеть катетер, но не получается уютно устроиться. Кровать будто специально давит снизу на бедренные кости, дубовая подушка не дает расслабиться шее и плечам. Я с грустью вспоминаю плюшевого мишку, с которым сплю дома.
Марк лежит один в расстеленной наполовину постели – на Славиной стороне, той, что ближе к Мишкиной кроватке. Он смотрит на большой пакет, стоящий на стуле в углу спальни и пытается вспомнить, что еще он забыл туда положить. Взгляд цепляется за белого плюшевого мишку, зажатого между подушек. Посеревший и помятый, стиранный-перестиранный, он до сих пор живет с ними в одной постели и помогает Славе уснуть. Десять лет назад Марк привез его из какой-то командировки для их племянника – старшего сына Вали, ему тогда было два или три года. Но как только Марк вытащил мишку из чемодана, Слава вцепилась в него, умильно прижала к себе и сказала, что никому его не отдаст, сама будет с ним спать. Марк каждый раз улыбался, вспоминая: смешная Мир в растянутой майке-тельняшке капризно, как маленькая девочка, сжимает комок белой нежности.
«Привет, мой Мир! Не спишь?
Собираю тебе посылочку.
Что передать? Может мишу белого?»
«Не надо мишу белого.
И вообще ничего не надо – я не задержусь здесь надолго»
«Марк, если ты не съедаешь мое безумно вкусное жаркое, отвези его нашим на дачу. А то мне так обидно – каждый раз приготовлю вкусное и попадаю в больницу, и все пропадает»
«Постараюсь справиться с этим заданием»
Экран телефона гаснет, я сжимаю и снова открываю глаза, но тьма плотно придавливает меня своим черным ворсистым свитером. Полоска под дверью – единственное, за что может ухватиться мой взгляд, и я выбираю смотреть на нее, пока не привыкну к темноте.
Какое-то время я дремлю, а когда открываю глаза, вижу, что полоска превратилась в угол, дверь приоткрыта. В родильном отделении даже ночью не выключается свет, все в боевой готовности. Вот промелькнуло красное пятно – это Светлана побежала ставить кому-то капельницу. Вот проковыляла, скрючившись на пике схватки, роженица. Или родильница? Всегда путаюсь, как называть женщину рожающую, а как – родившую. А вот ее муж, неловкий и неуместный. И белоснежка услужливо провожающая мужчину в родблок прямо напротив моей двери.
Как мужчины вообще решаются на то, чтобы быть с женой в родах? Они ведь все равно расстанутся: жена уйдет в межмирье за новой душой, а беспомощный муж останется здесь с ее телом, в котором запущен необратимый родовой процесс. Испуганные глаза завернутого в синий одноразовый халат мужчины впечатываются в сознание и долго не дают места никаким другим мыслям и образам. Пока я не начинаю слышать его рожающую жену.
Ночью женщины рожают иначе, чем днем. До меня доносятся не крики, а стоны. К стонам одной женщины постепенно присоединяются другие, и я больше не слышу боли и не думаю о родах. В моем воображении эти женщины стонут под своими мужьями, погружаясь все глубже в транс любовной близости. Зачатие и роды – по сути две стороны одной медали, единый процесс, начало и конец божественного цикла рождения. И женщина, оказывается, может проявляться одинаково и там, и там. Посмотри, как рожает женщина, и увидишь, какая она в любви.
Всепроникающая боль убирает затворы, рушит защитные ограждения ума, снимает социальные запреты, и женщина дичает, приходит к самой своей древнейшей первозданной сути. Она становится богиней. Она творит новый мир.
Как неловко слушать.
И невозможно не слушать.
Я переворачиваюсь на другой бок, пытаюсь устроиться поудобнее и слышу утробный рев, после которого повисает тревожная тишина. Секунды отсчитываются мерным шумом кровотока в моих ушах. Никто не стонет, не кричит, не шепчет. И вдруг раздается слабый керкающий звук, а за ним – крик. Сначала неуверенный, потом – все более и более громкий. Крик новорожденного ребенка. В моей палате будто включают свет, мои глаза наливаются слезами и вот-вот брызнут. Родился. Человек родился.
Юрий посмотрел на часы – третий час ночи, перевел взгляд на диван и выругался. В его новом кабинете отовсюду был виден диван, как в таких условиях дежурить – непонятно. В кабинете, в котором он работал до этого, диван был за спиной и совершенно не мешал сосредоточиться. К тому же он редко оставался там один, а присутствие других людей, как известно, держит в тонусе.
Юрий остановил свой взгляд на экране компьютера, где светился текст песни с аккордами. Концерт уже в пятницу, а он все никак не мог запомнить аккорды куплета, все время сбивался – Крючок и Варан в этот раз явно намудрили. Но это только играть сложно, а слушать дивно.
Юрий редко играл на концертах, но часто делился с друзьями своими стихами для песен и любил иногда посидеть на репетициях. Но в эту пятницу нужно было подменить Серегу.
Юрий откинулся на спинку кресла и потянулся. Устал. До отпуска еще три недели. Концерт и солнцеворот – единственное, что помогало сейчас держаться на плаву. Мотоцикл в ремонте, девушка ушла.
Вика.
Вика ушла. Он вертел эту мысль, как леденец во рту, повторял ее про себя с разными интонациями и пытался уловить свои чувства. Чувства не пробуждались. Ему было все равно.
Устал.
Когда он впервые увидел Вику, его сразу привлек ее высокий рост, длинные русые волосы и хищный огонек в глазах. Чутье его не подвело – с ней было классно в постели. Она сразу переехала к нему, но, когда стали жить вместе, в его однокомнатной квартире, открылась ее странная особенность: чуть что было не по ней, она начинала драться и кусаться. Наверное, считала, что это добавляет огонька в отношения. Юрий списывал на дурное воспитание. Терпеть это было невозможно, но он привык.
И вот она ушла, и вместе с ней ушли хаос, суета и длинные волосы в ванной. Стало спокойно и понятно.
Опять один.
Всегда один.
Весь день я валяюсь там же, в трехместной предродовой, ногами к двери, и слышу приход в это мир еще семи младенцев. Привыкаю и к этому. Амплитуда эмоций выравнивается, я просто жду, безвольно жду сама не знаю чего.
После обеда ко мне привозят женщину с цервикальной недостаточностью – прямо из женской консультации.
– Они просто увидели на УЗИ, что шейка полтора сантиметра, и сразу скорую. Я пыталась возражать, я хорошо себя чувствую, но… – она махнула рукой. – Рубаху какую-то дали рваную, – она показывает порванный рукав.
Я слабо улыбаюсь и думаю про дыру в своей рубашке, но не решаюсь ее продемонстрировать. Стыдно. Эта дыра – символ моей презренной никчемности и беспомощности перед давящим всевластьем системы. По всему же виду моей соседки Сони понятно, что она впервые оказалась в роддоме. В ней еще много детской наивности и веры в честь, достоинство, человечность. И эта рваная безразмерная рубаха действительно кажется чужеродной на ее хрупком теле.
В дверном проеме продолжает сновать алое пятно. Туда-сюда. Я машинально подсчитываю время и понимаю, что Светлана уже больше суток на посту. Как она это выдерживает… К утру мой телефон садится, и она дает мне свою зарядку.
– Светлана, в чем секрет? Как вы выдерживаете две смены и остаетесь такой бодрой, веселой?
– Да потому что я уже не Светлана, а Анна, – смеется она. – Мы сестры, близняшки.
– Почему тебя до сих пор держат в родильном отделении? – недоумевает мама, которая всю ночь волновалась из-за того, что мой номер был не доступен.
– Говорят, что нет мест в патологии, – тихо отвечаю я, стараясь не разбудить наконец задремавшую соседку.
– А зачем тебе в патологию? У тебя же уже все хорошо.
– Отсюда не выписывают, – говорю я и ковыряю белые межплиточные швы на стене. – Отсюда только переводят. Кого – в послеродовое, кого – в реанимацию, а кого – в патологию. И… у меня пока еще не совсем все хорошо.
Я отключаю телефон.
Соня со скрипом переворачивается на другой бок и трет заспанные глаза.
– А вы здесь давно лежите? – спрашивает она тонким голоском, напоминающим комариный писк.
– Со вчерашнего дня.
– А что у вас?
Я рассказываю ей свою историю. В конце сетую на то, что никогда так надолго не расставалась со старшим сыном и боюсь, чтобы он не связал разлуку с беременностью, не винил в нашем расставании сестричку.
Мы молчим и разглядываем бурые акварельные пятна на протекшем потолке.
– Интересно, как это полюбить еще одного ребенка? – говорю я. – Как это взять и отобрать у моего Мишки часть любви, часть внимания и отдать кому-то еще, кого я даже еще не видела? Я пока даже представить себе этого не могу, я сама была единственным ребенком в семье.
– А у меня есть младшая сестра, – признается Соня. – Помню, в детстве я очень ревновала к ней маму. Особенно когда она только появилась на свет. И вот как-то раз, сестренке уже был годик, я не выдержала и спросила у мамы, кого она любит больше: меня или сестру. В ответ мама задала мне вопрос: «Сколько тебе лет?», я ответила: «Пять». Тогда она спросила: «А сколько лет твоей сестренке?», и я ответила: «Один». Она кивнула, взяла меня за плечи и сказала мне прямо в лицо: «Вот видишь, я люблю тебя больше».
Я ахнула, приподнялась над подушкой и удивленно посмотрела на Соню. Она кивнула и улыбнулась в ответ.
– Я люблю тебя больше, – повторила она. – Я тоже тогда удивилась, но с облегчением поверила этой ее математической логике. Мне этого было достаточно. Я полностью излечилась от ревности к сестре и даже стала стараться помогать с ней маме. И очень-очень ее полюбила. У нас и сейчас прекрасные отношения.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
