Что же разбудило ее? Повернувшись к двери, Тьяна обнаружила лист бумаги, подсунутый в щель. Подошла, перевернула – и сразу поняла, кто автор послания. Гнев писала так же размашисто, как и шагала.
Тэ, переношу встречу, увидимся завтра.
Ниже изящно вилась приписка:
Меня попросили доставить это. Ваш сосед Еникай, комната 12, приходите знакомиться и пить маревский чай. Возможно, именно вас я сегодня чуть не убил мячом для хлопты.
Хорошо, что Гнев отменила встречу. Тьяна поняла, что пока не готова к посещению столовой – слишком высока вероятность столкнуться с Велимиром. Да и хватит общения на сегодня, так что ни на какие маревские чаи она не пойдет. Остаток вечера Тьяна решила провести в комнате – за мысленной подготовкой. А поужинать, если придет аппетит, можно орехами и сушеными фруктами, навязанными в дорогу Властой.
Тьяна слышала, как по коридору ходили люди, хлопали двери, один раз кто-то уронил тяжелое – судя по звуку, книги – и выругался на мистерианском. Но нарочно ее никто не беспокоил. Перебрав десяток вариантов развития событий и отрепетировав пять вероятных сцен допроса, Тьяна поняла: надо остудить голову, иначе мозг превратится в рагу. Стрелки часов незаметно подобрались к полуночи. Пансион затих, но выходить по-прежнему не хотелось. Тьяна открыла окно, и виноградные кисти хлынули навстречу, словно предлагая угоститься ягодами. Раздвинув заросли, она глубоко вдохнула – и чуть не поперхнулась ночным воздухом.
По дороге мимо пансиона шел Велимир. Мелькало черно-белое кепи, совершенно неподходящее к зеленой форме. Топорщились локти – Вэл, как обычно, держал руки в карманах. Треугольная фигура, чуть покачивая широкой линией плеч, быстро отдалялась.
Щеки Тьяны вспыхнули, и в груди запекло. Давненько она не видела жениха.
Тьяна бросилась к тумбочке и выхватила из ящика маленький складной бинокль. Открыв линзы с помощью специального рычажка, она приставила окуляры к глазам и направила на двор академии. Деревья, кусты, фонари. Какая-то фиолетово-зеленая парочка целуется за беседкой. А, вот и Вэл! Руки задрожали, когда Тьяна увидела его лицо в газовом свете – близко-близко. Губы жениха поджаты, брови сведены к переносице, а в глазах беспокойство. Что это с ним? И куда он спешит? Настороженно оглядевшись, Велимир повернул к часовне. Взбежал по ступеням, толкнул дверь и пропал внутри. Тьяна опустила бинокль.
Второе правило Гнев гласило: «Не соваться в часовню после наступления тьмы». Следовал ли ему хоть кто-то, Тьяна не знала, но Велимир – явно нет. Какова была вероятность, что жених находился там один? И что он вообще забыл в ликовом доме? Может, как в Деве: нес провинность, подготавливая зал к утренней службе?
«Это твоя возможность, – шепнул внутренний голос. – Ночь. Вэл еще не знает о твоем приезде, а в часовне наверняка нет ни души. Вдруг такая удача больше не выпадет?» Тьяна сама не заметила, как зашнуровала ботинки из мягкой кожи, подхватила сумочку и надела старую дедушкину шляпу: широкие поля бросали тень на лицо.
Замерев в коридоре, Тьяна напрягла зрение и слух. Из-под пары соседних дверей лился свет, но ни единого звука не вылетало наружу: студенты либо учились, либо читали, либо дремали под лампами. Скользнув к лестнице, Тьяна немного постояла на верхней ступени и устремилась вниз. Она то и дело оборачивалась и замирала, присматривалась к теням и прислушивалась к скрипам, но пансион без помех отпустил ее. Держась поближе к деревьям, Тьяна запетляла по дорожкам. Путь до часовни, совсем недалекий и простой, показался ей запутанным лабиринтом. Наконец ноги донесли ее до каменных ступеней. Запрокинув голову, Тьяна посмотрела вверх. Серая, узкая и высокая, часовня мечом нависла над ней, обещая возмездие. По телу прокатилась волна мурашек.
Оглядевшись по сторонам, Тьяна приоткрыла тяжелую дверь и нырнула во тьму. Сердце быстро сжималось и разжималось, гоня отравленную кровь. От внутреннего напряжения дергалось веко.
Велимир, слава ликам, был здесь один.
Он сидел на скамейке – поникший, словно единственный старик в академии Старика. Голова в кепи склонилась на грудь, широкая спина сгорбилась. Можно было подумать, что он тихо молится, но Тьяна знала: жених не верил ни в одного из богов.
Она встала на цыпочки и бесшумно подошла.
Велимир не двигался, не крутил головой, а лишь вздрагивал плечами. Да что с ним? Не плачет ли? Нет, точно нет. В его случае слезы были еще менее вероятны, чем молитвы.
Рука змеей сползла к сумочке, щелкнула застежкой и скользнула внутрь. Пальцы впились в пузырек.
«Пэстра, пэстра», – ободряюще прозвучало в голове, что в переводе значило: «Все получится, если не спешить». Тьяна зажмурилась и, чтобы не передумать, ускорила шаг. Дыхание рокотало далеким громом. Флакон, над содержимым которого она корпела без перерывов на сон, быстро нагревался в руке. Корчилась, сгорая на медленном огне, совесть.
Не сводя глаз с шахматного кепи, Тьяна вплотную подошла к Велимиру. Ледяная капля пота проторила дорожку от правого виска к подбородку, и над верхней губой бисером рассыпалась испарина. Смахнув ее рукавом, Тьяна опустила ладонь на плечо Велимира. Сейчас он обернется – и все будет кончено. Правая рука выхватила флакон, готовая свернуть пробку одним движением, как дедушка сворачивал шеи цыплятам под посвист южного пыльняка.
Велимир обернулся, и Тьяна шарахнулась в сторону. Пузырек, так и не открытый, выпал из пальцев и покатился по полу.
На бледных щеках жениха извивались алые ручьи – живые черви на иссушенной земле. Из носа тоже текло, окрашивая губы и подбородок. Тьяна зажала рот руками, и Велимир, точно из духа противоречия, распахнул свой – широко-широко. Хрустнула челюсть. Наружу хлынула кровавая рвота, заливая грудь и пол. Тьяна закричала сквозь придавленные к губам ладони.
Жених не мог выдавить ни слова. Глаза, опутанные сетями разорванных сосудов, закатились. Тело конвульсивно дернулось, завалилось на бок и сползло со скамьи. Кровь стремительно покидала его, заливая мрамор. В багровой луже, растущей слишком быстро, играли блики.
«Кровобег!»
Осознание происходящего камнем влетело в Тьянину голову и заставило действовать.
Забыв, что собиралась напоить жениха тем же ядом, она рухнула на колени и вывернула сумочку. Носовой платок, перчатки, зеркальце, шпильки, помада, духи – все полетело в кровавую лужу. Взгляд заметался по вещам: где же он, где мешочек? А, зацепился и повис на застежке. Скорее, скорее! Пальцы дернули холщовую ткань, затрещали нитки, и из надорванного бока посыпалась земля. Не тратя времени на узел, Тьяна расширила дыру и поднесла мешочек ко рту Велимира. Пара черных комков упала на губы, выкрашенные кровью, – и Тьяна остановилась. Одного взгляда хватило, чтобы понять: поздно. Жених не дышал, в глазах больше не теплилась жизнь. Теперь и родная земля не поможет: не загасит яд, не остановит кровь. Хозяин последнего пира пригласил Вэла на танец.
Тяжело дыша, Тьяна затолкнула рваный мешочек в сумку, подняла помаду, но сразу отбросила. С нее капала кровь.
– Кажется, я не вовремя, – прозвучало за спиной.
Глава 3. Отравленная «Любомором»
Тьяна рывком обернулась.
Из тени выступила высокая, стройная фигура. Зеленая форма, медно-горчичные кудри. Тьма съела оттенки, но цвета успели отпечататься в памяти. Тьяна узнала: перед ней стоял Мару Медович.
К сожалению, самого главного – его выражения лица – было не разобрать.
Тьяна понимала, как все выглядело со стороны. Кровь подступала к ее коленям, разливалась повсюду, так что было неясно, осталась ли в Велимире хотя бы капля. Помада наверняка смазалась, и теперь в полумраке Медович мог решить, что Тьянин рот тоже испачкан кровью. А может, так и было? Руки-то уж точно замазаны – по самый локоть.
Тьяна вытянула дрожащие пальцы, и с указательного сорвалась тяжелая капля.
Не в силах издать крик или произнести хоть слово, она по-совиному ухнула. В этом звуке смешалось все: и ужас, и потрясение, и попытка оправдаться. Тьяна же не травила жениха. Хоть и собиралась.
– Не бойтесь, я никому не скажу, что вы убили Велимира. – Голос Мару звучал спокойно и немного насмешливо. – По правде сказать, он меня жутко раздражал.
Медович повернулся к двери, намереваясь уйти.
– Я? – Тьяна резко вдохнула: от кислорода у нее, похоже, прояснилось в голове, и в груди затлела решимость. – Я не убивала. Может, это ты? Ты убил!
Мару остановился. Бросил взгляд через плечо.
– Я вошла, а он… – Цепляясь за скамейку, она поднялась с колен. – А ты…
– То же самое могу сказать о вас, только более внятно: когда я переступил порог часовни, все было кончено. Велимир лежал в луже собственной крови, а вы склонились над ним, сжимая что-то в руке. – Мару скользнул взглядом по полу. – А там, под скамьей, случайно, не флакон с ядом? – Прищурился. – Судя по консистенции, «Кровобег».
Тьяна почувствовала, как бледнеет лицо и леденеет тело, под стать обескровленному жениху.
– Вэл умер у меня на руках, – твердо, насколько позволяли дрожащие нервы, произнесла она. – Я пыталась помочь ему, накормить родной землей. Ты же ядовщик, должен знать, что она помогает от «Кровобега». – Уверенность разгоралась все сильнее, но и тревога не думала угасать. – Странно, что ты не вмешался. Стоял и смотрел, как Вэл умирает. Что ты вообще тут делаешь?
– А вы?
Простой вопрос, произнесенный невозмутимым тоном, заставил Тьяну смешаться. Тревога полыхнула ярче, а уверенность, напротив, поблекла. Пальцы потянулись к шляпке – привычный, успокаивающий жест, – но вовремя отдернулись. Вместо «таблетки» на голове была дедушкина шляпа, и Тьяна меньше всего хотела испачкать ее кровью.
– Я собиралась… – Взгляд так и тянулся к пузырьку «Кровобега». – Собиралась поговорить с ним.
– Вы волнуетесь, – заметил Медович. – Убийцы обычно волнуются.
– Ты явно знаешь об убийцах больше, чем я, – бессильно огрызнулась Тьяна. – И хватит выкать, сейчас не до любезностей. – Что-то подобное она слышала сегодня от Гнев.
Мару скользнул по ней взглядом:
– Мы виделись утром, не так ли? Как тебя зовут?
– Тьяна. Тьяна Островски.
Был ли смысл скрывать имя?
– А меня…
– Знаю, – буркнула Тьяна.
– Прекрасно. – Он отвесил поклон. – Что ты делаешь завтра вечером, Островски?
– Что? – Тьяна дернулась, будто кто-то взял ее за плечи и хорошенько встряхнул.
– Встретимся на шестичасовом пароме. – Мару словно назначал свидание девице, которая сама навязалась. – Мне надо в город, и тебе лучше поехать со мной. Там и обсудим, что делать дальше. – Он оценивающе посмотрел на Тьяну, и она догадалась: ему что-то нужно взамен за молчание. – И для твоего успокоения: я не убивал Велимира. Хотя не могу сказать, что не хотел.
«Я тоже».
Проглотив подступившее признание, Тьяна ответила:
– Хорошо, я поеду с тобой. А что мне делать сейчас? С этим.
Окинув взглядом утонувшие в крови вещи, она почувствовала, как ледяные когти заскребли на душе.
Вряд ли Медович был хорош в заметании следов, но Тьяна нуждалась хоть в ком-то. В человеке, способном дать совет. В соучастнике.
Она старалась не задумываться, как сильно навредила себе. Зачем осталась, когда нужно было бежать со всех ног. Почему разбросала содержимое сумочки, хотя сто раз говорила себе: не наследи. Наконец, с какой стати решила остановить действие яда, если собиралась убить. Тьяна все сделала не так. Вероятно, виной тому было потрясение. Она слишком рано увидела умирающего жениха – до того, как сама откупорила яд. Всего пара секунд – и история пошла бы по другому руслу.
Всего пара секунд – и Мару стал бы свидетелем того, как она убивает Вэла. Увидел бы преступницу, а не жертву обстоятельств.
Он молчал. Тьяна уже решила, что Медович сейчас злобно ухмыльнется и пошлет ее к Хозяину последнего пира, а может, и к лесному чудовищу Хитвику, но он произнес:
– Собери свои вещи. У тебя есть сумка? Да, вижу. Положи все туда. Нестрашно, что подкладка будет в крови. Потом отдашь в «Однажды и навсегда», чтобы заменили. Они ничего не скажут. И не с таким сталкивались.
Мару выжидательно уставился на нее, и Тьяна кивнула. Тогда он продолжил:
– Сейчас я уйду, а ты выжди какое-то время, но не задерживайся слишком долго. Когда выйдешь, поверни за часовню. Иди до заброшенного цуньгского павильона. За ним будет пруд, следуй вдоль него до моста. Дальше налево. Это самый темный и безлюдный путь до Погреба. И довольно короткий, если идти быстро.
Тьяна повторила про себя: за часовню, цуньгский павильон, пруд, мост, а там – пансион. Ей представилась раковина с подтекающим краном – в этом образе было что-то утешительное, житейское и нормальное. Тьяне вдруг ужасно захотелось помыться, аж все тело зачесалось, будто снова, как в детстве, покусали куриные блохи.
Оглядев напоследок кровавый пол, труп Велимира и Тьяну, Мару сказал:
– Я же говорил, что ты впишешься.
И направился к двери.
«Здесь много красного. Кроваво-красного», – прозвучал в голове его голос, и Тьяна принялась собирать вещи.
Вэл так и лез на глаза, но она приказала себе сосредоточиться на разбросанных предметах. Начала с носового платка, пропитавшегося насквозь, а закончила флаконом с ядом.
После отравления Велимира Тьяна собиралась принести пустой пузырек в комнату, тщательно промыть под проточной водой и, наполнив маслом душицы, поставить в ряд таких же флаконов. Прятать, как известно, нужно на видном месте. Она знала: стоит зашвырнуть пузырек в ближайшие кусты или, засыпав каменной крошкой, утопить в пруду – и сыскари непременно найдут его, зацепятся и начнут рыть в правильном направлении. Пойдут по магазинам, торгующим стеклянной тарой, и в одном из них, чего доброго, продавцы вспомнят взволнованную покупательницу. Тьяна, увы, неосмотрительно повела себя в лавке. Вспылила, когда спросили, зачем ей понадобился новый флакон.
Вот и сейчас, рассудила Тьяна, избавляться от улики нельзя. Надо принести «Кровобег» в комнату, вылить в сток, а дальше действовать по плану: проточная вода, душица и компания других флаконов. Если начнутся обыски, сыскари, разумеется, обнаружат Тьянины сокровища: волчий корень, шляпу смерти и ведьмину перчатку, но это ничего им не даст. Для «Кровобега» нужны совсем другие ингредиенты. Да и откуда первокружнице, только-только прибывшей из Девы, знать тот самый рецепт и те самые слова, способные превратить обычное зелье – в магическое? Неоткуда.
Приоткрыв дверь, Тьяна затаила дыхание и осмотрела площадку у часовни. Покачивались еще не облетевшие кроны, и их тени бродили по дорожкам и стриженой траве. Людей не было. Или Тьяна хотела так думать? Сердце постукивало то в пятках, то в горле. Одна мысль о выходе под газовый свет, под чьи-то скрытые взоры, внушала ужас. Но Мару сказал, что нельзя задерживаться. Тьяна и сама понимала это.
Стиснув зубы, она заставила себя выйти наружу, повернула за часовню и быстро-быстро зашагала по неприметной дорожке. Вскоре показалась черепичная крыша, похожая на выгнутую ветром шляпу. Обогнув павильон, Тьяна вышла к пруду. Квакнула лягушка, булькнула вода, и по черной поверхности побежали круги.
Природа, похоже, отвоевала себе этот участок академии целиком. Деревья и кустарники цеплялись друг за дружку, образуя плотную стену с редкими прорехами. Трава кое-где доходила до икр, и черные валуны, один больше другого, неожиданно вырастали на пути. С каждым шагом заросли все густели, а тропа истончалась и норовила исчезнуть. Кто-то шуршал во тьме.
Тьяне вдруг подумалось: уж не прячется ли тут Хитвик – повелитель чащоб и само воплощение дикости. Говорили, он мстит людям за излишнюю тягу к знаниям. Так почему бы ему не обосноваться на окраине академии? Боковое зрение тотчас выхватило из тьмы лицо, будто покрытое корой, и нечеловечьи глаза. Тьяна вздрогнула, повернула голову: никого. Просто ночь. Просто нервы. Не нужно ей, пожалуйста, никаких оживших божков – хватит и мертвого жениха. Чтобы отвлечься, Тьяна глубоко вдохнула сладковатый воздух и позволила себе подумать о «Любоморе».
Получается, все кончено? Она свободна? Яд больше не имеет власти над ней? По всему выходило, что так, и Тьяне следовало думать об этом как о законченной истории, причем законченной хорошо, но вопросы, словно крюки, впивались в мозг.
Почему она не чувствовала облегчения?
Вспомнилось, как «Любомор» попал ей в кровь. Тогда что-то кольнуло кожу. Почти не больно, мимолетно, в толпе, что наводняла Средню, и незнакомый надтреснутый голос отчетливо произнес: «Ахокташ». Ощутив укол, Тьяна ойкнула и уставилась на сгиб локтя. Крохотная точка краснела на коже: то ли укусило насекомое, то ли напоролась на что-то острое – немудрено в такой-то толкотне. Промелькнула мысль: не вернуться ли в Деву, чтобы зайти к врачевательнице, но толпа понесла дальше – и Тьяна подчинилась ее движению. Возможно, когда ты – кто-то знатный и важный, точка на коже способна вызвать опасения. Но если ты – простая студентка из пыльной глуши, тайный укол яда кажется городской легендой. Или, по крайней мере, чем-то, что происходит с другими. Не с тобой.
С каждым, как оказалось, может случиться что угодно.
Слово, выловленное в толпе, не давало Тьяне покоя. Она слышала его впервые, не знала перевода, и азарт, как часто бывало, полностью захватил ее. Придя в библиотеку, Тьяна отправилась за мистерианско-осским словарем. Никакого «ахокташа» там не обнаружилось, но она не привыкла отступать, когда дело касалось переводов. Редкие и устаревшие слова стоило искать в более ранних изданиях, и Тьяна сходила за «речником», собранным еще при князьях-первооткрывателях. В разделе «А» нужное слово не нашлось. Тогда она, подгоняемая азартом, перешла на «Б» и отыскала «бесун» – так мистерианцы называли свои зелья. В самом низу страницы шел краткий перечень магических ядов, с которыми довелось познакомиться первооткрывателям. Среди прочего Тьяна увидела:
Ахокташей тут кличут поганое зелье, спасение от коего сокрыто в смерти любящего, оттого ныне меж собой речем его любомором.
Тьяну замутило. Не поверив глазам, она медленно поднялась со стула, дошла до шкафа с энциклопедиями и достала «Магические яды, том 2». Открыла на «Л».
Любомор (приспособленный перевод для облегчения понимания смысла слова) – магический яд, останавливающий сердце на 5–7-й день после его приема, изредка, при высокой сопротивляемости жертвы, на 14–16-й. Противоядие: смерть того, кто вас любит. Предположительно использовался в качестве жестокой мести за измену партнера или же из ревности, т. к. ставил неверного возлюбленного перед тяжелым выбором: умереть самому или убить любовника(-цу).
Тьяна не помнила, как вернула книгу на место и вышла из зала. Все терялось в ядовитом, щиплющем глаза тумане: и библиотека, и вся ее оставшаяся жизнь. В голове, с нарастающей безнадежностью, крутилась одинокая мысль. Зажмурившись, Тьяна прошептала: «Не со мной. Это происходит не со мной. Пожалуйста, только не со мной». Она уже знала, что отравлена. Чувствовала ток «Любомора» в крови. Проверка, тайно проведенная тем же вечером, не открыла ничего нового.
В зарослях ухнула ночная птица, и Тьяна смахнула слезы, вызванные воспоминанием. Во рту пересохло до горечи, и недоброе предчувствие подтолкнуло к признанию: она не верила, что все закончилось. Не думала, что «Любомор» отпустил ее. Жизнь почти не умела ставить точки. Рука судьбы вечно соскальзывала, из-за чего выходила очередная запятая. Вдруг подобное произойдет и сейчас?
Вэл умер, точно умер, и, если яд продолжал действовать, это могло значить только одно.
Тьяне вспомнилась вечеринка в честь помолвки – вернее, ее финал.
Гости, наполненные сытными угощениями и свежими сплетнями, разъехались лишь на второй день, после позднего обеда. Пока мама и пара нанятых работниц освобождали столы от грязной посуды, Тьяна и Велимир вышли на веранду.
Машины караваном следовали по дороге, с двух сторон засаженной кипарисами. Прямоугольники «Дюз-и-Берговичей» вальяжно покачивались на рессорах, а низкие рокочущие «Еллинеки» рвались вперед, норовя растолкать медлительных соседей своими удлиненными капотами. Семейные автомобили загораживали путь холостяцким, точно в назидание: «Охолони, молодежь, куда спешишь? Не иначе на обочину или в дерево!» Желтая пыль стояла стеной.
– Я люблю тебя, Тьян, – обыденным тоном произнес Вэл, будто говорил о курятине по-староосски, поданной на обед.
Тьяна повернулась к нему. Лучи заходящего солнца озаряли жениха, и в алом свете его блекло-серые, всегда утомленные глаза казались ярче и выразительнее. Велимир смотрел на вереницу машин, мимо Тьяны, и ей вдруг подумалось, что это вполне возможно – полюбить его. Сердце ускорило ход, но тотчас споткнулось.
Вэл, не сводя глаз с дороги, положил руку ей на поясницу. Опустил ниже. Сгреб пальцами подол. Тьяна хотела отстраниться, но почему-то замерла. Пока Велимир подбирался к ее белью и всему, что было скрыто под ним, она пыталась нащупать в себе хоть какое-то чувство, отличное от раздражения. Не любовь – так симпатию. Не симпатию – так смирение. Они все равно поженятся, так какая разница?
Наклонившись к ней, Вэл жарко зашептал в ухо: «Люблю, люблю». Колючий, жесткий подбородок уперся в шею. В ноздри забился плотный запах мужского крема и пота. У Тьяны закипела кровь, но не от страсти. Перехватив руку Велимира, она с силой отвела ее в сторону. Он застыл и, помедлив, отстранился. Закатный свет схлынул с лица жениха, и теперь его глаза казались темными пустотами, выбитыми в голове каменного истукана.
– Какая недотрога, кто бы мог подумать. – Засунув руки в карманы брюк, Вэл отошел и привалился к перилам. – Ничего, я не обижаюсь. Понимаю, тебе нужно время.
Вроде бы он говорил правильные вещи, но таким тоном, словно сам с собой не соглашался.
