– Я – Кора, – наклонившись к Тьяне, сказала однокружница; от нее пахло теплыми солеными рогаликами. – Мы играем в шарады. Мастер Крабух загадывает мистерианские идиомы.
– Тьяна. – Она пожала протянутую руку.
Глаза так и впились в мастера. Надо же, он и вправду разыгрывал сценку. Невероятно. Тьяна на мгновение представила, как мастерица-переводчица в Деве изображает присказку «От дурных помыслов изо рта змеи выползают, а от похоти жабы из всех отверстий сыплются», и злой восторг заклокотал у нее в груди. Язык мастерица знала неважно, увлечение мистерианской культурой считала зловредным, а бо́льшую часть занятия посвящала молитвам.
– Слепой указывает путь, – прошептала Тьяна, глядя на мастера.
Крабух опустил обе руки.
– Кто сказал?
Тьяна уже открыла рот, чтобы повторить, но тут сзади пропищали:
– Слепой указывает путь.
Украла ли другая студентка ее ответ или пришла к нему сама – гадать не имело смысла.
«В следующий раз, – решила Тьяна, – надо говорить громче и быстрее». И тотчас одернула себя: если он вообще случится, этот «следующий раз».
– Прекрасно, будем считать, что мы размялись. Три из пяти – неплохой результат, – в улыбке мастера появилась остринка, – но к концу года, чтобы успешно сдать экзамен, вы должны знать пятьсот идиом. – Он показал пятерню, а следом, соединив большие и указательные пальцы, два нуля. – Понятно?
По залу пролетело короткое «ох».
– О нет. Не надо междометий. – Покачал головой Крабух. – Ах, ого и ой-ой-ой оставьте для задачек посложнее, чем зубрежка пословиц.
Он повернулся к доске, взял мел и стремительно начертил несколько мистерианских символов. Выведенные уверенной рукой, они ловко цеплялись друг за дружку, и вся фраза напоминала кружево.
– Ядовщики, разумеется, полагают, что главное в бесуне – выбор травок и цветочков, а заговор – побочное действие. «Нет зелья-основы – нет и магического яда» – так они рассуждают. Не будем разубеждать наших сотоварищей, помешанных на растениях. – Крабух хмыкнул, а вслед за ним и несколько студентов. – Мы-то знаем, в чем кехел. – Он указал на доску. – Слово. Только слово превращает малополезную смесь ингредиентов в божественную субстанцию. Мистерианский – не просто язык. Это код, оставленный нам не другим народом, а высшими силами. Это ключ к пониманию и управлению магией, а следовательно – миром.
Крабух внимательно всмотрелся в лица студентов, и Тьяне показалось: он видит ее насквозь. Видит трепещущее сердце, захваченное не только «Любомором», но и мертвым языком. Причем мистерианским – раньше, намного раньше, чем бесуном. Когда мастер остановил на ней взгляд, Тьяна невольно кивнула, будто он нуждался в одобрении – хотя, разумеется, Крабуху было плевать на мнение какой-то первокружницы. Ее поразило, как легко и свободно он говорил о божественной сути мистерианского, хотя такой подход порицался как в научных журналах, так и в религиозных кругах. Да и в целом считался чем-то неприличным и наивным, вроде веры в Хитвика.
Ведь если признаешь божественное происхождение языка, значит, признаешь и существование богов. Не осских ликов, а совсем других…
Крабух медленно кивнул, словно ответив на десяток незаданных вопросов, и продолжил:
– Первое, что вам необходимо усвоить: вы – пустые страницы. Я, другие мастера, все прочитанные книги – мы будем вас заполнять, а вы, разумеется, станете сопротивляться. Любой чистый лист сопротивляется – такова уж вечная борьба незамутненного ничто и загрязняющего нечто. – Мастер развел руками. – И второе, что вам нужно пошис рехабано иэ…
«Зарубить на носу», – мысленно адаптировала Тьяна, хотя на самом деле мастер сказал: «Запомнить мозгом кошки».
– …Наша задача не переводить с мистерианского на осский, как можно было бы подумать вначале. Наоборот: мы должны научиться перекладывать осский на мистерианский. Заталкивать наше мышление в их язык. Воплощать наши цели их средствами. Не питайте иллюзий: вы не будете заниматься с мистерианским любовью, вы будете его насиловать. И вам должно это нравиться.
Последняя мягкость покинула лицо Крабуха, как и свет, льющийся из окна. Повернувшись к доске, он снова указал на кружево слов:
– Что здесь написано?
Тьяне показалось, что мастер смотрит прямо на нее, но в следующий миг она поняла: каждый в зале подумал так же. Взгляд Крабуха горячим воском растекался по рядам, охватывая всех, и Тьяна почти чувствовала на себе его липкий жар – это было и приятно, и противно одновременно.
Послушав тишину, мастер добавил:
– Смелее. Любые мысли лучше, чем их отсутствие.
Тьяна не знала, что написано на доске, и, судя по робкому молчанию сокружников, была не одинока в своем «незамутненном ничто».
Усвоив урок с похищенным ответом, она рискнула:
– Думаю, это идиома. Какая-то из пятисот.
Кора тихо хихикнула, а Крабух приподнял уголки рта.
– Будьте еще смелее, госпожа Островски. Посмотрите на эти символы. Что вы видите? Полагаю, не снежные узоры на стекле и не бабушкину салфетку?
– Вижу слово «крылья». – Тьяна вычленила из вязи один из символов, но приказала себе не радоваться раньше времени. Сосредоточившись на произношении, она озвучила: – Люнгоне.
– Здесь нет люнгоне, – возразил пищащий голосок.
– Нет, – согласилась Тьяна.
Ей хотелось обернуться: выяснить, кому принадлежит этот писк, а заодно проверить, пришла ли на занятие Лика, но она сдержалась. И то и другое можно узнать позже.
– Мистерианцы часто сокращали слова, когда использовали их в идиомах, – продолжила она. – Здесь есть лю.
– Как вы поняли, что это крылья? – уточнил Крабух.
– Предположила, – призналась Тьяна. – В мистерианском не так много слов на «лю», и они в основном относятся к быту: мука́, горение… – Память подставила языку подножку, и Тьяна пресеклась.
– Я бы перефразировал: в мистерианском не так много слов на «лю», которые вы знаете, – поддел мастер и улыбнулся – снова не тепло, а остренько. – Вы все. Не только госпожа Островски, – уточнил он. – Например, чудное время до первого снега называется лювень. Один старый мистерианец уверял меня, что это тоже идиома, только сращенная. Он расшифровывал ее как «время, когда хочется только спать и жрать». – Повернувшись к доске, мастер обвел «лю» ровным кружком. – Вы совершенно правы, госпожа Островски. Это крылья.
– Я вижу яку – от якухан, – подхватила Кора. – Растущий.
– Растущие, – поправил Крабух. – Итак, что получается? Крылья, растущие…
Он сделал паузу, позволяя студентам самим подыскать ответ, но никто не откликнулся. Тьяна едва сдержалась, чтобы не опустить взгляд. Она была уверена: большинство однокружников сейчас прячут глаза от мастера. Кора, например, с нелепой внимательностью разглядывала тонкие колечки на собственных пальцах.
– Господа, вы что же, никогда не слышали о «Теневике»? – Крабух обвел нижнюю часть узора. – К слову, я считаю малополезными адаптированные переводы названий ядов. Ну что это такое – «Теневик»? Намного лучше «Ксемокве хен» – «Тень приходящая». Или «Любомор»? Куда это годится? Звучит как имя, а должно – как когтем по сердцу: «Ахокташ».
Тьяна вздрогнула, обхватила себя руками и тотчас мысленно выругалась. Глупое тело! Ну ничего, ничего. Если кто-то заметил, можно списать на впечатлительность первокружницы.
– Теперь вы видите ксе? – Мастер указал на обведенную часть. – Госпожа Рогоз, озвучьте, что у нас получилось.
– Крылья, растущие в тени? – неуверенно пропищало сзади.
– Совершенно верно. А теперь главный вопрос: что это значит? Говорите все, что приходит на ум.
– Опасность? – предположил какой-то парень.
Крабух отрицательно качнул головой.
– Наоборот: подготовка к нападению, – возразил другой.
Не размыкая губ, мастер с сомнением протянул: «Хм-м».
– Что-то про птиц? – пропищала Рогоз.
Крабух поднял брови. В морщинке на его лбу так и читалось: «Как же вы далеки от кехел». После этого никто больше не решился выдвинуть версию.
Подождав немного, мастер коротко вздохнул и сказал:
– Перевод – это не просто замена слов, а искусство передачи смысла. Схватывание духа оригинала. Что есть тень, кроме собственно тени? Нечто связанное с укрыванием. Тайна.
Тьяна вдруг вспомнила, как отвела Еникая за часовню – туда, где их было не видно с дороги, – чтобы попросить о помощи. Там, в тени деревьев, она доверила ему свою тайну, пусть не всю целиком, а лишь малую часть. В конце концов, секрет был слишком велик, чтобы поделиться им сразу.
Как там Еникай? Справился ли? Сердце будто свело судорогой.
– Что есть рост? – продолжил Крабух. – Некое движение, преодоление, стремление. – Он изобразил руками, как росток пробивается сквозь землю. – И наконец крылья…
– Свобода, – вырвалось у Тьяны, и перевод сложился. – Крылья, растущие в тени, – это тайное стремление к свободе.
– Верно, госпожа Островски. – Лицо мастера вновь смягчилось и потеплело. – Будем считать, что ваш белый лист уже не белый. По нему растекается восхитительная клякса. А это лучше, чем ничего. – Он обвел ряды взглядом и, остановившись на Тьяне, одобрительно кивнул. – На сегодня достаточно. – Вытерев о тряпицу пальцы, испачканные мелом, Крабух стремительным шагом покинул зал.
– У тебя здорово получилось, – похвалила Кора, сгребая не тронутые пером листы. – Как ты догадалась?
– Не знаю. Повезло. – Тьяна не стала уточнять, что Крабух будто подобрал идиому нарочно для нее: тайное стремление к свободе – именно это она чувствовала каждый день.
Писчие принадлежности по-прежнему лежали в сумке, так что собираться было не нужно, и Тьяна быстро осмотрелась. Пищащий голосок принадлежал эраклейке, виденной утром в Погребе; Лики в зале не было. Выяснив все, что хотела, Тьяна устремилась к двери.
После занятия она ощущала легкий душевный подъем: хотя бы об одном теперь можно не волноваться – если ее арестуют или «Любомор» подействует раньше, Тьяна запомнится как толковая студентка. Большинству в столь плачевном положении было бы плевать на учебную репутацию, но она продолжала хвататься за старую мечту, и это помогало держаться. Мысли все еще витали вокруг идиомы и слов Крабуха, когда Тьяна вышла из здания и увидела Еникая. Он стоял, привалившись к плинфяной стене. Рукава его были закатаны, а снятый пиджак перекинут через плечо – само воплощение юношеской беззаботности. Кора и другие первокружницы окинули Еникая заинтересованными взглядами. Кто-то шепнул: «Это же Хитвик», и девушки захихикали.
Подойдя к нему, Тьяна с надеждой заглянула в блестящие черные глаза.
– Прости, дикарка, не вышло. Сумки не было в комнате, – прошептал Еникай. – Похоже, кто-то еще умеет проделывать трюк с проволокой.
Глава 8. Паром
Весь день Тьяна ждала: вот сейчас откроется дверь учебного зала, в проем шагнет старший мастер и при всех объявит «госпожу Островски» убийцей. При мысли о появлении Зорича лоб и виски холодил пот, а в желудке завязывались морские узлы.
Тьяна не сомневалась: Еникай ошибся в своем выводе. Никто не проникал в ее комнату с помощью самодельной отмычки. У старшего мастера имелись ключи от всех дверей.
Надежда на спасение в лице Лже-Хитвика позволила Тьяне не пропустить мимо глаз и ушей свое первое занятие, но дальше все пошло по наклонной. Она словно во сне перемещалась из корпуса в корпус, невпопад отвечала на вопросы Коры и других однокружников, с трудом могла сосредоточиться на словах мастеров – и постоянно ловила на себе любопытные взгляды. Душу тяготило ожидание неизбежного.
«Он придет за мной», – повторяла Тьяна про себя, но часы тянулись, а старший мастер не появлялся. Ждать – вот что было хуже всего: духота густела и застывала в воздухе, а гроза все не начиналась.
Во время обеденного перерыва, так и не притронувшись к индюшачьей грудке и картофельному пюре, Тьяна вышла из столовой и столкнулась с Гнев.
– Хозяин последнего пира оказал тебе услугу, – криво ухмыльнулась она.
– О чем ты?
– Ох, Тэ, почему ты мне ничего не рассказала? – Гнев, взяв Тьяну под руку, повела ее прочь от столовой. – Если бы ты только обмолвилась, что твой жених – Горски, я немедленно бы сунула твою башку под струю ледяной воды, а потом отхлестала по щекам.
– Может, поэтому я ничего не сказала? – Тьяне вдруг стало легче, и в безжизненном голосе вновь зазвучали ироничные нотки.
– Резонно, – сипло хохотнула Гнев.
– Я уже поняла, что Вэла тут многие не любили.
– Как и ты, Тэ. Как и ты. Скажешь, нет?
Вместо ответа Тьяна, понизив голос, задала встречный вопрос:
– А Млада? – Она пристально поглядела в зеленые медовичевские глаза. – Млада Требух любила его?
– Вот уж вряд ли. – Гнев крепче прижала Тьяну к себе. Между охряными губами просочился злой шепот: – Он ее изнасиловал. И ему ничего. За это. Не было.
На Тьянины ноги словно повесили пудовые гири. Она остановилась, не в силах оторвать туфли от брусчатки. Горло пересохло.
– Как это – изнасиловал? – прохрипела Тьяна.
– А ты не знаешь, как это бывает? – Брови Гнев, взметнувшись, исчезли за полями шляпы.
– Знаю. – Голос сел еще на полтона, и взгляд скользнул в сторону. – Я просто не думала, что он… – Нет, в этом она как раз не сомневалась: Велимир мог. – Не думала, что здесь такое возможно.
– В пансионах случаются вечеринки, девчонки теряют бдительность, и такие, как Горски, пользуются этим. Насколько знаю, Млада была из чудаковатой семьи. Слишком религиозной. С парнями вообще не общалась, пока в Старика не поступила. Дожила спокойно до своих двадцати, а потом напоролась на козла, и все.
– Утром я говорила с ее сестрой – Ликой. Она сказала кое-что странное. – Тьяна наморщила лоб, вспоминая фразу. – «Скоро у меня тут никого не будет». Видимо, Млада поделилась с ней своим планом: подготовить яд и…
– Угостить Горски? – понимающе кивнула Гнев. – Не удивлюсь, если так и было. Тем более твоего жениха отравили «Кровобегом», что довольно жестко. А сама Млада умерла от млечной воды[6]. Думаю, она не собиралась отправляться вслед за Горски и хотела сбежать. Просто приняла обезболивающее, но от волнения ошиблась с дозировкой…
– Откуда ты знаешь про млечку?
– Врачеватели много болтают, – хмыкнула Гнев.
Тьяну поразила внезапная мысль: почему она не сделала для Вэла какой-нибудь простой яд? Не выбрала менее жестокий способ? Не применила ту же млечную воду? Конечно, Тьяна хотела, чтобы отравление выглядело естественным для ядовщика: экспериментировал с бесуном – и поплатился. В стенах академии это не редкость. Как там говорил настоятель? «Губительная рассеянность» или «чрезмерная увлеченность препаратами» – вот что влечет смерть студентов. И все же: Тьяна могла выбрать более милосердный способ.
А следом она подумала, что магические яды и милосердие – вещи, невероятно далекие друг от друга. Бесуны создавались, чтобы вызывать страдания, и «Кровобег» был не самым страшным из списка. Он приносил физическую боль, но убивал быстро. «Любомор», «Бешегон», «Неворот» действовали иначе. Они сводили с ума, лишали человечности и в конце концов выпивали жизнь, смакуя каждый глоток и терзая душу.
Тьяна чувствовала это. Мир периодически серел, мертвел, съеживался до размеров отравленного сердца, и голову посещали черные мысли. Например, такая: «Не влюбить ли в себя Еникая?» Тьяна ему вроде приглянулась.
Показалось, что сзади прозвучал голос Зорича, и кожу обдало жаром, будто Тьяна попала в вихрь раскаленного песка. Мало того что Хозяин последнего пира дышал ей в спину, так теперь к нему присоединился еще и старший мастер. Бросив взгляд через плечо, Тьяна, к своему облегчению, не обнаружила седую голову и пустой рукав. По дорожкам вышагивали старшекружники, суетливо носились туда-сюда новички и шествовали мастера, но Зорича не было.
Искра надежды пробежала внутри: конечно, хмарь, скопившуюся там, не отогнала, но придала немного энергии. Когда к Тьяне придут с неопровержимыми доказательствами, она может просто рассказать правду. Или полуправду.
Да, она посещала часовню ночью. Видела умирающего Велимира. И пыталась его спасти. Почему не позвала на помощь? Испугалась, растерялась. Она здесь новенькая и никого не знает, да и «Кровобег» подействовал слишком быстро… Теперь все будет зависеть от ее актерской игры. Если получится изобразить шок – а люди переживают его по-разному, – у нее появится крохотная возможность выпутаться.
После нескольких часов, проведенных в душном ожидании ареста, Тьяна наконец почувствовала, что может вдохнуть – еще не полной грудью, но хотя бы четвертью.
– О чем задумалась? – полюбопытничала Гнев.
– О часовне. – Тьяна, как и намеревалась, выдала полуправду. – Почему ты сказала, что нельзя ходить туда после наступления тьмы? Это как-то связано с Младой и Велимиром?
