– Раньше я ответила бы «да», – уклончиво отозвалась Гнев, – но сейчас склонна поверить твоей версии. Млада просто не выдержала и траванула поганца.
«Интересно, она знает о беременности? – подумала Тьяна. – А Еникай? А другие? Наверное, лучше не упоминать об этом. Зорич мог нарочно сказать мне о ребенке, чтобы вызвать эмоции. Если это тайна – пусть так и останется».
– Мне налево, тебе направо. – Гнев отстранилась и напутствовала: – Не грусти, Тэ. Давай лучше закатим вечеринку. Завтра в десять. Идет?
– Не думаю, что…
Гнев цыкнула, рубанула воздух рукой и, резко развернувшись, понеслась прочь. Проводив ее взглядом, Тьяна отправилась на занятие по произношению.
Вторая половина дня тянулась, как долгие гласные в мистерианском. Мастера и учебные залы сменяли друг друга, а Тьяна думала лишь о том, как лучше подать свою полуправду. Все силы, все вдохновение ушло на первое занятие. Лишь один раз, на истории мистерианской культуры, Тьяна забылась и увлеклась рассказом о живых тенях, но тут ей померещилось, что в оконце над дверью мелькнула седая голова, – и страх загасил огонек интереса. К концу учебного дня Тьяна почти не помнила, что они изучали. На плечах лежала усталость от скопившихся тревог.
Зорич так и не явился за ней, но это был лишь вопрос времени. Вероятно, он отправил письмо в Вельград, вызвал сыскарей, и все решится завтра. Размышляя о своей судьбе, Тьяна направилась к Погребу, но неожиданно застыла у могилы Старика. В голове промелькнуло: «Мару, пристань, шесть вечера». Взглянув на часы, Тьяна сорвалась с места и побежала к заливу. До отбытия парома оставалось шесть минут.
Она не знала, чего ждать от встречи с Мару и совместной поездки в Вельград, но строить догадки было выше ее сил. Спускаясь с холма, Тьяна ни о чем не думала. Не оступиться, не поскользнуться, не полететь кубарем и успеть вовремя – вот все, что занимало ее. Это было приятно, почти спасительно: сосредоточиться на теле, на ногах, на чем-то простом и понятном.
Паром был готов отправиться в путь. Дым из трубы поднимался в небо, разбавляя спелый свет предвечернего солнца. Матрос, сплюнув в воду, лениво взялся за цепь, чтобы оградить проход. Тьяна махнула ему, крикнула, но он и бровью не повел. Пробежав последние сажени, она приподняла юбку, перепрыгнула цепь и метнула в матроса сердито-победный взгляд. Развернувшись, увидела Мару.
Он стоял, привалившись к перилам, и наблюдал за ней. Зеленую форму Медович сменил на костюм-тройку цвета жженой карамели, а кудри скрыл под светло-коричневым кепи. В руке он держал небольшой кожаный портфель, потертый ровно настолько, чтобы выглядеть щегольски.
Наладив дыхание, Тьяна направилась к Мару.
– Любишь ходить по краю, Островски? – спросил он.
– О чем ты?
– Все твои действия говорят об этом. Не взяла осколок, чтобы защититься от Хитвика. Оказалась в часовне, когда не стоило. Едва не опоздала на паром.
– А ты, смотрю, даже переодеться успел, – пробормотала Тьяна.
– Ездить в Вельград в форме – безвкусное позерство. – Он пожал плечами.
– Твой костюм стоит как год обучения. По-моему, это позерство.
– Но не безвкусное, – с легкой усмешкой заметил Медович. – И все же тебе следовало переодеться.
– Последнее занятие закончилось десять минут назад. Я бы не успела.
– Открою тебе секрет, – он подался вперед и понизил голос, – уроки можно пропускать.
– Открою тебе секрет: в отличие от некоторых, я поступила в Старика, чтобы учиться.
Помедлив, Мару сказал:
– Ты права: я в академии не для этого. Не для учебы.
Сперва Тьяна подумала о вечеринках и наивных первокружницах, готовых утонуть в зелени медовичевских глаз, но Мару вряд ли имел в виду разгульную студенческую жизнь. На его лице застыло серьезное выражение.
– А для чего? – прямо спросила Тьяна.
Медович, чуть смежив веки, скользнул взглядом по ее лицу. Пронзительно, остро, словно в попытке вскрыть голову, заглянуть внутрь и понять: можно ли положить туда секрет? Не такой, какими они обменялись несколько секунд назад, а настоящий. Стоящий. Сердце Тьяны забилось быстрее, а следом, словно в попытке догнать его, участилось дыхание.
– Надеюсь, – произнес Мару, – сегодня мы это узнаем.
И без паузы, без перехода добавил:
– Тебе понадобится платье. Зайдем к кое-кому, чтобы одолжить. У тебя с ней, – он окинул Тьяну взглядом, уже не пронзительным, а невесомым, – похожая фигура.
Тьяна хотела сказать, что вполне способна купить себе одежду и не намерена наряжаться в чьи-то обноски, но вспомнила, что не взяла с собой денег. Ничего не поделать: придется натянуть чужое платье и пойти с Медовичем неизвестно куда, а иначе…
А иначе – что?
Тьяна насупилась, поняв, что даже не попробовала возразить. Ни разу. Мару не шантажировал ее, не угрожал, не произносил ничего двусмысленного. Он просто диктовал свои правила, и она почему-то слушалась. Тьяна уже собиралась сказать, что не сойдет с парома, пока Мару не объяснится, но он сбил ее с мысли.
– Думаю, пора. – Расстегнув портфель, Медович вынул из него Тьянину сумочку. – Кажется, мы достаточно далеко от берега. Или подождем еще? – Он выразительно посмотрел за борт.
– Как? – только и смогла выдохнуть Тьяна.
Мару пожал плечами:
– Ты заинтересовала Зорича. Было очевидно, что он устроит обыск в твоей комнате и найдет сумку. Возможно, ее следовало зарыть в саду под покровом ночи, но вчера я не додумался дать тебе такой совет.
Тьяна схватила сумочку. Она оказалась непривычно тяжелой: похоже, Мару позаботился о том, чтобы улики не всплыли.
– Ты… – Нет, говорить «спас меня» было слишком опрометчиво, и Тьяна сказала: – Очень предусмотрителен. Спасибо.
Она тронула его за рукав и тотчас отвела пальцы. Мару приподнял уголки губ.
Повернувшись к воде, Тьяна вдохнула солоноватую свежесть залива, и та растеклась прохладой под кожей. Взбодрила, очистила. Убедившись, что рядом нет посторонних, Тьяна бросила сумку в бурлящую пену и сразу почувствовала облегчение.
Кончено. Хотя бы это – кончено. Вместе с сумкой за борт будто улетела усталость. Распрямились плечи, шире распахнулись глаза, и Тьяна снова ощутила себя живой. Пусть отравленной, но живой.
В чистом небе мелькали чайки. Палуба приподнималась и опускалась, словно сорочка на груди океана. Ровно и тихо ревел двигатель. Вода, разрезаемая паромом, билась о борта и шипела.
Впереди блестящим монолитом из камня и металла восставал Вельград. Силуэты небоскребов, казалось, складывались в какую-то мелодию – наверное, модный жас. Тьяна подумала: «Даже тут не обошлось без ядовитого, пусть и частично, растения», и губ коснулась улыбка.
Название нового жанра было сокращением от слова «жасмин». Лет пять назад, когда жас только заявлял о себе, масло жасмина пользовалось большой популярностью – считалось, оно придает бодрость и вдохновение, граничащее с дерзновенностью. Выражение «давайте добавим капельку жасмина» сначала обрело переносное значение, затем превратилось в «кап жас», а после подарило название музыкальному направлению. Оно славилось тем же, чем и жасминовое масло. Заряженные энергией жаса, шлепки танцевали под него в вельградских клубах ночи напролет.
Задумавшись о токсине в корне жасмина[7], Тьяна не заметила, как приблизился город. Береговая линия, засаженная портовыми кранами, грузовыми судами и пароходами, казалась затуманенной из-за дыма и влажного морского воздуха. На причалах бурлила жизнь: матросы, торговцы, грузчики и пассажиры текли двумя пестрыми потоками – к заливу и от него. Гудки кораблей, шум портового люда и крики чаек сливались с далеким, но настойчивым гулом города. Вельград звал.
Тьяна испытала странное чувство: словно одна реальность сменилась другой. Остров с академией остался позади, сумочка с уликами утонула, и Вельград вдруг показался иным, чем раньше, не таким отталкивающим. Сердце наполнилось предвкушением чего-то нового. Тьяна вскинула голову, ловя взгляд Мару.
Он сказал:
– А теперь обсудим условия нашей сделки, Островски.
Глава 9. Дом на верху
Это должно было случиться. Тьяна внутренне подобралась и исподлобья взглянула на Мару. Она знала, что сделки не избежать, и оставалось лишь надеяться, что плата за его молчание и помощь с уликами не окажется слишком велика. Колючие мурашки пронеслись по спине, будто кто-то провел по ней букетом осыпавшихся роз. Мысли заметались, пытаясь предугадать, какую цену потребует неожиданный союзник. Поняв, что не может скрыть волнение, Тьяна поспешила перейти к делу.
– Чего ты хочешь? – Голос звучал неважно.
– Для начала совсем немного. – Мару подал ей руку и помог сойти на берег. – Буквально пустяк.
– Для начала? – переспросила Тьяна, встраиваясь в толпу вслед за Медовичем.
Проигнорировав вопрос, он сказал:
– Тебе придется стать моей девушкой. Не волнуйся, это всего на одну ночь.
Тьяна замерла, ошеломленная словами Мару. Мурашки, устав кусать кожу, перекинулись на внутренности. Сузив глаза, она вгляделась в лицо Медовича, но не прочла в нем ответа. Что это значит – «стать девушкой»? И как понимать «на одну ночь»? Мозг зацепился за последнее слово, а затем накатила удушливая волна, и голос Вэла вдруг прозвучал в голове: «Не притворяйся наивной овечкой, Тьяна».
– Что ты имеешь в виду? – Щеки запекло от стыда и гнева. – Если решил, что можешь воспользоваться мной… – Она сжала кулаки.
– Нет. – В глазах Мару вспыхнуло удивление. – Разумеется, я не это имел в виду. Тебе надо всего лишь изобразить мою девушку. Сыграть роль. Мне нужно посетить кое-какой клуб, но если приду один – ничего не получится.
Из жара Тьяну бросило в холод, а затем снова в жар. Захотелось ударить себя по лбу за дурную мысль. За то, что мерила других мужчин по Вэлу, хотя обещала так не делать. За то, что все еще помнила навалившееся тело и отвратительно-горячую простынь, боль и пустоту, щелчки ножниц и падающие в раковину пряди – после их с Велимиром «ночи».
Ночи, на которую она не давала согласия.
Как и Млада.
Должно быть, печаль и злость отразились на лице Тьяны, потому что Мару сказал:
– В рамках наших ролей ты сможешь влепить мне пощечину. – Он оставался серьезным, но в глубине глаз искрили смешинки: словно снег мелькал на фоне летней зелени. – Почему-то мне кажется, что тебе придется по душе эта идея.
Тьяна фыркнула, медленно разжала кулаки и устремила взгляд на окна небоскребов, выкрашенные закатным солнцем. Ютившиеся под ними трехэтажные дома напоминали нарядных детей у ног взрослых: одетые в красные кирпичные платья, отороченные барельефами и ажурными пожарными лестницами, они ждали своего часа, чтобы вырасти. Тьяна не раз видела, как к невысоким – по нынешним меркам – зданиям пристраивали один, два, а то и три этажа. Город рос и вширь и ввысь. Иногда этот процесс казался ей враждебным и захватническим, а порой – естественным, как сама жизнь.
– Нам надо изобразить несчастную пару? – уточнила она.
– Да. Я буду негодяем, а ты жертвой. Что скажешь, Островски?
– Думаю, у меня получится. – Тьяна прикоснулась к шляпке и отвела глаза.
Они свернули с Водной улицы на Жемчужную, где разномастный люд отдыхал от морской качки.
Из кофейни потянуло жареным зерном и выпечкой, из газетного киоска – типографской краской. Издали прозвенел трамвай, и до слуха долетел окрик торговца калачами.
– Знаешь, почему эту улицу назвали Жемчужной? – неожиданно спросил Мару, глядя то ли на вывески, то ли сквозь них.
– У нас урок истории?
– Да, – невозмутимо кивнул Медович. – Вся жизнь в Вельграде – один нескончаемый урок истории. Ты не заметила?
– Были бы все вопросы настолько простыми, как этот. – Покачав головой, Тьяна ответила: – Здесь мистерианцы добывали жемчуг.
– Нет. Здесь мистерианцы добывали моллюсков. А жемчуг они выбрасывали. Когда оссы впервые прибыли сюда, тут везде, – он обвел пространство рукой, – валялись драгоценные перлы. Бери не хочу.
– Ты это к чему? – Тьяна наморщила лоб.
– Иногда сокровище – не то, что кажется.
– Да, мистерианцы ошибались, выбрасывая жемчуг, но…
– Думаю, ошибались как раз другие.
– Урок истории превратился в урок философии? – Легкая усмешка коснулась Тьяниных губ, и Мару ответил тем же. Успокоившись и осмелев, она спросила: – Зачем нам изображать пару?
– Нужно привлечь внимание одной особы, но ее не интересуют ни деньги, ни связи, ни симпатичные юноши.
Тьяна мысленно отметила, что ее спутник поскромничал, не использовав слово «красивый», хотя явно намекал на себя.
– А если я ударю тебя, это ее заинтересует? – Она подняла брови.
– Если ударишь, заплачешь и сделаешь вид, что ужасно расстроена, – надеюсь, да. – В задумчивости Медович вскинул руку, и к тротуару тотчас вильнул таксомотор. – План банальный и ненадежный, как эраклейские часы, но другого нет.
Пропустив Тьяну, Мару сел рядом, назвал адрес, и угловатый «Дюз-и-Бергович», потолкавшись у обочины, встроился в поток. В машине пахло старой кожей сидений, бензином и настойкой валерианы, точь-в-точь как в дедушкином «Дюзе», ныне гниющем в сарае у родителей. Дед, сколько помнила Тьяна, мечтал о серебряном покатом «Еллинеке», но деньги в семье тратились на другое: когда есть долги – тут уж не до желаний. Чтобы случайно не загрустить, Тьяна задумалась: куда они едут? К загадочной особе, чье внимание хочет привлечь Мару? Нет, клубы еще не открылись, да и Медович что-то говорил про платье. Значит, за ним.
По улице, названной ее спутником, Тьяна догадалась: таксомотор направлялся на Верх, но не на запад, где возвышалась башня Девы, а на восток – к музейному кварталу, носящему прозвище Семь Верст. Тьяна не слишком интересовалась искусством, если не считать ядоварения и переводов. Всеми своими познаниями в картинах и скульптурах она была обязана Власте – та писала маслом, лепила из глины и, по мнению Тьяны, подавала надежды. Сама подруга так не считала и частенько жаловалась, хлюпая носом: «Никогда мне не висеть на Семи Верстах!» Все знаковые произведения искусства, созданные признанными творцами княжества или купленные за границей на деньги от продаж магических ядов, выставлялись в музейном квартале. Многие художники мечтали оказаться там, но зачастую начинали и оканчивали свои карьеры в Низу – в крохотных галереях «не для всех», в школах живописи, а то и в парках, рисуя за медяки портреты детишек. Верх был для богатых, успешных, высокосословных. А Низ – для тех, кто стремился на Верх.
Таксомотор, пробившись сквозь загруженную Средню, покатил по верхнему Вельграду. Закат догорал, зажигались фонари, и лиловая дымка опускалась на город. Однако настоящие сумерки были еще впереди. Тьяна прильнула к окошку. Она редко бывала в этом районе: в музеи не ходила, богатыми друзьями не обзавелась. За стеклом плыли чистые и чинные улицы. Ни небоскребов, ни развалюх – лишь стройные ряды ухоженных кирпичных зданий. У одного – колонны в виде пшеничных снопов, у другого – клыкастые и рогатые мистерианские маски, у третьего – башенка точно из сказки, у четвертого – лепнина в виде головы Хитвика и дубовых ветвей. Если приглядеться – каждый хорош по-своему. Если не приглядываться – хороши все вместе.
«Дюз-и-Бергович» плавно остановился у трехэтажного дома, будто сложенного из песочного печенья. Тьяна окинула его заинтересованным взглядом: желтый кирпич при строительстве использовали нечасто. А зря. Здание выглядело не броско, не вульгарно, а напротив – благородно. За счет хитроумной подсветки и больших арочных окон дом казался легким, почти полупрозрачным, а еще – слегка заинтригованным. Выпуклые элементы над окнами походили на вскинутые брови. «Ну, чем удивлять будете?» – будто спрашивал он.
Мару заплатил вдвое больше необходимого, и они с Тьяной покинули машину. Достав из кармана ключ, он отпер входную дверь и сделал приглашающий жест. Перешагнув порог, Тьяна словно оказалась в цветочном царстве: всюду стояли пышные букеты, деревянные панели покрывали выпуклые растительные узоры, а светильники были выполнены в форме закрытых бутонов лилий. Обстановка показалась Тьяне изящной, хоть и слегка устаревшей по меркам столицы: от Власты она знала, что природные мотивы в оформлении уступили место геометрическим орнаментам. Впрочем, и то и другое было вдохновлено Мистерией.
Вельград оставался падальщиком, но при этом – птицей высокого полета. Подпитываясь чужой историей, он взмывал ввысь и гордо глядел на другие части княжества. И еще надменнее – на иноземные страны.
– Гардеробная на втором этаже. Третья комната слева. Выбирай на свой вкус. – Медович указал на лестницу и скрылся за двустворчатой дверью.
– Это твой дом?
Ответа не последовало.
Тьяна, положив руку на гладкие перила, пошла вверх по ступеням. На втором этаже, следуя указаниям Мару, она направилась к третьей комнате слева, но невольно остановилась. Первая дверь оказалась открытой настежь, и взгляд зацепился за находившиеся внутри картины. Их было так много, что и не сосчитать. Большие, средние и маленькие полотна стояли на мольбертах, хотя выглядели законченными. Некоторые были расставлены на полу и диванах, будто для них не нашлось более достойных мест. Света, льющегося из окна и коридора, хватило, чтобы понять: все эти картины написал не один художник – стили слишком различались. Тьяна проскользила взглядом по пейзажам, абстракциям и портретам, подняла ногу, чтобы пойти дальше – и застыла. Брови взметнулись, дыхание пресеклось. На одном из полотен она узнала себя.
Нарисованная Тьяна сидела у окна, в три четверти, в серой девьей косынке. Опущенный взгляд, скучающе-надменное выражение лица, в руках – дважды прочитанный учебник по произношению мистерианского языка.
Тьяне не нравился этот портрет – казался лживым. Она не раз просила Власту использовать холст повторно, но та упиралась.
Как же картина очутилась здесь? Неужели у подруги получилось проникнуть в высшие слои? Или она просто удачно продала одну из работ на ярмарке? Обида кольнула за ребрами: Власта могла бы спросить разрешения или хотя бы поделиться новостью. А впрочем… Она наверняка беспокоилась, что Тьяна будет возражать и ругаться. Это же не фрукты в вазе, не улочка Вельграда на рассвете, а ее портрет – тем более такой неудачный.
Да, Тьяна точно бы стала возражать и ругаться.
Может, зайти и как-нибудь испортить картину? Или попросить Мару выбросить ее? Поразмыслив, Тьяна махнула рукой и пошла дальше. В конце концов, в комнате было так много полотен, что работа подруги просто терялась на общем фоне. Да и узнать человека на портрете невозможно: у Власты слишком широкие мазки.
Успокоив себя, Тьяна открыла дверь третьей комнаты, вдохнула аромат тканей, пудры и лаванды, включила свет – и тихо ахнула.
Просторная гардеробная, отделанная темным деревом, выглядела одновременно и старинной, и новой. На полу лежал ковер кремового цвета. Одна из стен была полностью зеркальной, вдоль других высились шкафы с витражными стеклами. Тьяна распахнула один – навстречу пеной хлынули пышные юбки. Заглянув во второй, она сразу захлопнула дверцы – внутри висели купальные костюмы, до того короткие, что Тьяна почувствовала неловкость. Снизу, на полках, стояла обувь: от лаковых туфель с каблуками-рюмочками до немыслимых высоких сапог, состоящих, казалось, из одной шнуровки. Скинув свои сумки на пол, Тьяна растерянно огляделась. Она не то чтобы не любила наряды – просто с детства приучила себя относиться к ним спокойно. Модничать было некогда и негде: Тьяна росла на ферме, ухаживала за курицами и садом. Да и денег лишних не водилось: семья выплачивала долги отца, прогоревшего на нескольких сделках. Свадьба с Велимиром должна была поправить дело. Интересно, что скажут родители, когда узнают о его смерти? Дедушка бы точно воскликнул: «Слава Хозяину!» Тьяна усмехнулась и, глянув в зеркало, поправила галстук. Будь ее воля, она пошла бы в клуб в форме. В ней Тьяна, по крайней мере, чувствовала себя собой. Открыв третий шкаф, она достала черное платье с заниженной талией, приложила к груди и кивнула: неплохо. Теперь надо было подобрать аксессуары.
