И, вот, сегодня, пока народ собирался на площадке перед входом, ляхи, покачиваясь в сёдлах, расположились чуть сбоку, севернее, отчего тень от креста церкви упала прямо на пана-красавца. Полосы на его румяном лице, показались символичными для Назара, пророческими. Веяло от них чем-то пугающим, смертным. Хотел поделиться своими мыслями с женой Даной, да пан начал говорить:
– Я, ясновельможий пан Зимовецкий, волею круля нашего Владислава, получил земли эти, как дар за верную службу Речи Посполитой… И землю, и хлопов, и лес, и реки…
У Назара, как и у других селян, от этих слов каменели сердца, а головы наливались жаром негодования к самозваным хозяевам. Они сжимали кулаки, зубы, серели лицами и опускали очи к земле, скрывая в них разгорающуюся ненависть.
“Недолго же мы радовались волюшке!” – кололо в груди у Назара.
А, тем временем, Зимовецкий представил своего управляющего Ермилу Людоцкого, кряжистого мужика с хитрыми, птичьими глазами на бугристом прыщеватом лице, с обвислыми усами под крючковатым носом. Одет был скромнее пана, но выделялся на нём коричневый жупан из бархата, подвязанный в талии поясом, с вытканным простеньким орнаментом. Правда, застёжка на пуговицах отсвечивалась золотисто в лучах солнца.
Людоцкий с нескрываемым удовольствием, даже сладострастием, стал подробно растолковывать, что будет теперь с селом и людьми, в их новом статусе – панские хлопы. Для начала – всех перепишут, отделят землю чисто панскую от “арендованной” крестьянской; назначат каждому повинности, величину оброка, время и дни панщины…
– А как с охотой и рыбалкой? – вдруг звонко выкрикнула Настя, выйдя вперёд.
Увидев девушку, Зимовецкий покачнулся в седле и засветился улыбкой удивления и, даже, восхищения:
– Что за краля такая? – вырвалось у него.
На что Настя вскинула на шляхтича вспыхнувшие упрямством очи, хмыкнула, развернулась и втиснулась в толпу.
Пан смотрел ей вслед и натужно размышлял: то ли наказать за такое показательное пренебрежение к его вельможной особе, то ли восхититься её смелостью.
Народ слегка разноголосо загудел и тут же умолк – управляющий, в ответ на кивок пана, продолжил вещать…
Глава 2
Видно, Прилужное пану приглянулось, и решил он здесь обосновать свою летнюю резиденцию – построить просторный дом, с высоким забором и внутренними многочисленными постройками. Одна из которых предназначалась Людоцкому.
Управляющий отличался исполнительностью, рвением и непреклонной жёсткостью, что касается новых хлопов. Именно под его руководством и строили панский дом. Своих людей не хватало, так нагнали из других деревень и хуторов. Спешили – к зиме пан должен вселиться.
Вольная жизнь для людей не только закончилась, а сменилась на тяжкую кабалу. Самых крепких мужиков отобрали на панскую стройку. И пока Назар, вместе с другими, таскал и тесал брёвна под пристальным взглядом Ермилы, Дана с Настей и сыновьями управлялись и по дому, и практически весь световой день отбывали панщину: расчищали в низине землю под будущие панские посевы.
Стройка развернулась не только для пана. По договорённости с Зимовецким, на другом конце села спешно возводился шинок с домохозяйством Бельмониса Жинтара. Местные сразу же нарекли дельца Жиником Бельмом. Имел он большую семью – пятерых детей погодок – и шуструю, всегда озабоченную жену Марту. Было в ней с одной стороны что-то мужиковатое – наверное, из-за жиденькой полоски волос на верхней губе и грузного тела, а с другой стороны – угодливая детская улыбка не сходила с лица.
Жинтар был младшим сыном большого рода Бельмонисов, пришедших на эти земли с севера, поговаривали с берегов Варяжского (Балтийского) моря. Жиник давно мечтал завести своё дело отдельно от отца – тот развернулся в сёлах возле Запорожской сечи. И, вот, подвернулся Зимовецкий, к которому и примкнул поворотливый шинкарь. Планы у него были сколачивать деньги не только на веселящих напоях…
События так завертелись, что приход весны люди восприняли с некоторым недоверием: будет ли что-то хорошее с очередным пробуждением природы?
Прилужное теперь было не узнать…
Среди цветущих вишен, яблонь, груш редко слышался детский смех, звонкие голоса девчат, тем более, звуки песен. Днём хутор казался вымершим: Ермила строго следил за холопами, дабы никто не отлынивал от работы. Лишь по вечерам, чаще в праздники, можно было услышать народные песни, несущиеся с молодёжных посиделок:
Ой, на Ивана та й на Купала,
Там дивчинонька квиты збырала.
Квиты збырала, пучечки рвала,
До рички нэсла в воду пускала…
А в панском доме кипела жизнь!
Зимовецкий осваивал дарованную королём землю с размахом, не упуская ничего. Вот и отстроенный дом обставил роскошно, с шляхетным шиком: мебель из морёного дуба старинной отделки; картины в позолоченных массивных рамках; высокие окна прикрывали дорогие шторы из китайского шёлка. Кабинет уставил шкафами, набитыми книгами, привезенными из столицы – любил пан читать.
Сегодня, с утра, показывал Станислав брату Стефану, приехавшему накануне в гости, своё новые апартаменты. Да, это уже трудно было назвать летней резиденцией.
Брат осмотрел дом, заглянул в дворовые пристройки, в сад, высаженный молоденькими деревцами и, конечно же, в конюшню, которая только наполнялась отборными породами лошадей.
Затем вместе проехались на конях по полям, лугам; прогулялись по лесу…
Поглядывая на согбенные спины холопов, копающихся в земле, Стефан восхищённо цокал языком:
– Быстро ты приручил это быдло! Нашему общему другу, пану Лепницкому, на землях ниже по Днепру пришлось силу применять, батогами наказывать, а одного схизму[20 - Схизма – церковный раскол, ересь. Католики считали православных впавшими в ересь, то есть схизму.] показательно на кол посадить. Тогда только стали шёлковыми.
Станислав подивился нравом Лепницкого, отметив, что у него, напротив, здешние люди попались покладистые, да и управляющий напористый, хваткий – умеет приструнить строптивых.
Говоря это, пан вспомнил волоокую дивчину, поразившую его своим смелым вопросом. Воспоминание почему-то взволновало, прошлось томным теплом по телу.
– Однако уже и отобедать пора, – отогнал он мысли. – У меня и повар отличный, и дичь свеженькая, а вино!… Недавно привезли из самой Франции. Будет и музыка: местные бандуристы и танцоры. Да, – предваряя вопрос о музыкантах, похвалился Станислав, – нашёлся тут шинкарь, умеющий потешить не только тело, но и душу: организовал музыку и танцы.
Стефан усмехнулся:
– Всё у тебя по-божески. Главное, помощники подобрались толковые. Но, смотрю, храм схизматиков у тебя ещё поганит округу. Когда думаешь навести тут порядок? Могу посодействовать и прислать драгун с ксёндзом[21 - Ксёндз – польский католический священник.].
– Благодарю, но спешить с этим не хочу. Вера – вещь тонкая, с ней нужно обращаться осторожно. Вспомни, сколько крови пролилось, когда схизму выкорчёвывали в…
Так, переговариваясь, они поскакали неспешной рысью к дому.
Глава 3
С Панасом Хрестенко, сыном священника, отца Даниила, Настя подружилась с детства…
Их дома оказались по соседству, но сблизиться получилось не сразу, хотя взрослые, занятые своими многочисленными делами, частенько оставляли подрастающих детей на дому самих, предоставляя им относительную свободу действий. “Относительную”, потому что у каждого было свои обязанности-занятия.
К тому времени девочка подступала к подростковому возрасту, и ей поручали присмотр за младшими, Остапом и Зиновием. Накормив братьев хлебом с молоком, водила их к речке, где они игрались с песком и глиной, хлюпались в воде. Настя иногда плавала, хотя родители запрещали ей делать это самой. Но такой уж у девочки был характер – отличалась своенравием в делах и поступках. Впрочем, за детьми следила строго и далеко в воду не пускала.
Тут и подвернулся как-то Панас с матушкой своей, Параской. Матушка была женщиной дородной, степенной, с добрыми тёмными глазами. В то же время от её фигуры веяло строгостью и основательностью опытной хозяйки. В селе поповну уважали, считая её самой грамотной в округе и разбирающейся во многих вопросах, совершенно недоступных простолюдинам.
А пришли они на берег освежиться: помочить ноги, вымыть руки и лица. Делали это не часто. Но тогда день выдался жаркий, пыльный и липкий.
Панас был на два года старше Насти и уже осваивал грамоту под руководством матушки – школы в селе не было. Готовили его в Киевскую семинарию, как единственного наследника и продолжателя дела отца.
Воспитываемый в строгости, Панас, как всегда бывает в таких случаях, подспудно мечтал о свободе, когда можно делать не то, что требуют родители, а что хочется самому!
Глядя, как Настя обходится с детьми сама, без присмотра взрослых, Панас позавидовал ей и решил познакомиться с девочкой поближе.
До сих пор, хотя и были соседями, не выпадало случая, чтобы они поиграли вместе. Панаса самого из двора не выпускали, а Насте некогда было скучать: и домашние дела, и двое братишек.
И вот теперь, на берегу, после приветствий, матушка подошла к мальчишкам, а Панас – к Насте.
– Ты умеешь плавать? – округлил он глаза.
– А ты нет? – искренне поразилась Настя. – Давай научу, – предложила она просто и протянула руку, приглашая в воду.
Панас, глядя не её мокрое платьице, плотно облегающее тело, почувствовал необычный трепет, который перешёл в горячую решимость. Он проворно скинул с себя верхнюю одежду, оставшись в длинных трусах.
– Панас! Не лезь далеко в воду! Ещё утонишь! – услышал он недовольный окрик матушки, но Настя уже увлекла паренька, успев крикнуть:
– Не беспокойтесь, матушка Прасковия, тут мелко и течение медленное.
В ответ женщина ещё что-то наставляла, но Панас видел и слышал только Настю.
Так и началось их общение. Причём, чем больше подрастали, тем чаще бывали вместе.
Вскоре, к ним примкнули другие ребята, образовав своеобразный ватажок – группу, которая совместно проводила время. Они развлекались, как это делают дети во все времена. То игры в догонялки, то прятки, то совместные купания. Когда стали подрастать, игры пошли серьёзнее: рыбалка, примитивная охота и, конечно же, война казаков с турками, татарами и панами-ляхами. Очищать чужие сады и огороды у ребят той поры было не принято, поскольку сурово порицалось и каралось. Такое отношение воспитывалось и родителями, знающими цену труду, и, наверное, в большей степени – верой православной. Дети знали – за воровство наказывает Бог!
Как-то само собой повелось, что заводилой, а затем и ватажком-атаманом среди местной ребятни стала – Настя. Панас был у неё на “подхвате”, всегда поддерживал подругу в её задумках, рискованных предложениях и забавах.
Так, ещё в юном возрасте, когда Настя уже выглядела постарше иных одногодок, а ростом сравнялась с Панасом, предложила она поохотиться на дикую свинью. Зверя ребята выследили с выводком поросят в ближней дубовой рощице. От рискованного предложения девочки, мальчишки не посмели отказаться.
Вооружившись самодельными копьями, толстыми палками и двумя ножами-пиками, которыми в хуторе кололи-резали домашнюю скотину, отправились на охоту…
Природа клонилась к осени. Чаще пощипывали лица холодные ветры. Лес и перелески вдали заметно украшались жёлтыми и багряными тонами. Небо уже торопилось оплакивать уходящее лето настырными струйками дождя, а кривоватые клинья серых журавлиных стай, их прощальное курлыканье вселяли в сердца невольную печаль. Этот же день выдался ясным, тихим, будто выжидал чего…
Свинью нашли быстро: она по-хозяйски расположилась с поросятами в ямке, образованной вырванными из земли корнями поваленного дуба. По всем законам военного искусства, ребята образовали круг-цепь и потихоньку стали приближаться к цели…
Свинья учуяла людей быстро. Она вскочила на ноги, подняла чушку кверху и натужно-угрожающе захрюкала. Поросята сбились возле неё в кучу и стали повизгивать.
Вид ощетинившейся дикой свиньи, свирепо вращающей своим длинным, волнистым рылом, невольно наводил страх: если она бросится на кого, что делать?… Такие мысли круговертью пронеслись у каждого в голове.
Настя колебалась недолго – она вскинула копьё и отчаянно пошла на зверя. От такой наглости свинья было оторопела, но, вот, её жёлтые глазки помутнели, шерсть на загривке вздыбилась острыми зубьями и, опустив голову, поджавшись, она изготовилась к нападению на врага-человека.
У Панаса упало сердце, голос пропал, а тело задрожало: очень пожалел, что не отговорил подругу от этой затеи. Но в ту же секунду, прозвучал отчаянный крик: – Ах! И копьё с силой вонзилось в глаз свиньи! Смертельно завизжав, зверь завертел головой, задёргался ногами, вгрызаясь в землю, пытаясь освободиться от копья, но оно ушло глубоко…
К корчившейся на земле свинье, выбежали уже все. Кто-то колуном стал добивать зверя, другие пытались удерживать тушу за хвост. Послышались возгласы восхищения Настиной смелостью, а она стояла бледная, с опустившимися безжизненно руками и, словно, окаменевшая…
Подул сильный ветер, солнце прикрыла угольная тучка, и полетели капли, предвещая осенний дождь. Лес загудел, заволновался, словно переживая случившееся и, заодно, радуясь, что всё обошлось благополучно.
Глава 4
После этой охоты, авторитет Насти средь хуторской детворы стал непререкаем.
Время же летело быстро, как в далёкой выси небесные странники – облака и тучки. Подрастали дубы в роще, где хуторские дети играли в казаков-освободителей и турок-татар, уводящих в неволю матерей и сестёр, отцов и братьев. Заматерели ивы, грустно опустив свои тяжёлые зелёные косы в речку. И увидел однажды Панас, как расцвела нежным бутоном юности Настя!
Девушка вытянулась в кароокую красавицу. Коса была у всех селянок в этом возрасте, но у неё она завивалась вокруг шеи и спадала на холмики грудей по-особенному. Чёрные стрелки бровей подчёркивали прямой лоб, слегка вздёрнутый нос. Даже уши её прилегали к голове, а не топорщились, как у многих. Губы просто манили своей налитой вишнёвой спелостью. А стан был гибким, как у молоденькой вербы, что упрямо тянулась вверх в конце огорода Хрестенко.
И парень влюбился…
Впрочем, многие подросшие хлопцы поглядывали на Настю с восхищением и скрытой надеждой. Она же жила своей, непостижимой никому внутренней жизнью. Теперь больше помогала отцу на охоте и рыбалке. Хуторской ребячий ватажок распался. А когда пришла панщина, юнцы, как и все крестьяне, гнулась на поле в низине. Здесь ветры обдували её лицо, тело обжигало солнце, часто и дождь окроплял, только усиливая красоту девушки.
Пан Станислав, проезжая как-то по своим владениям, вновь увидел “непочтительную кралю”. И захотелось ему с ней поговорить, рассмотреть поближе.
Отправив управляющего Ермилу посмотреть, что там делается на пруду, подъехал на коне к Насте – она вместе с другими селянками пропалывали капустное поле.
– Как зовут тебя, красавица, и чья будешь? – спросил пан приветливо, ловко удерживая возбуждённого коня на месте.
Женщины настороженно глянули в сторону хозяина и суетливо, пряча глаза, продолжили работать, а Настя выпрямилась, вытерла рукой пот со лба, поправляя заодно косу на плече. Несколько секунд всматривалась в лицо шляхтича, пытаясь отыскать в нём подвох, лицедейство и угрозу для себя. Но оно светилось искренним восхищением, даже смущение проглядывалось, что казалось удивительным.
– Настя, я, дочь Хорошенко Назара. А за ласковое слово спасибо пану.
Станислав, улыбаясь, посмотрел в сторону селянок, и продолжил:
– Работа здесь не из лёгких, особенно, для таких, юных, как ты. Могу предложить полегче, в моём доме…
Глаза у пана заискрились, а лицо почему-то зарумянилось, будто застеснялся от слов своих. И девушка среагировала резко – чуть прикрыв ресницами глаза, скрывая нарастающие искры гнева, ответила с вызовом:
– В нашем роду никто не стелился в услужении ни перед кем! Потому благодарю пана за заботу, но я уж как все…
Последние слова Настя произносила тише, и не так гневно, остывая и понимая, чем для неё может кончиться этот разговор. Однако Станислав повёл себя странно для гонористого шляхтича. Он потускнел лицом, непроизвольно вздохнул и ни слова не говоря, пришпорил коня и ускакал к дороге. Только клубы пыли укрывали его след, да откуда-то взявшиеся вороны тучей сорвались с деревьев и надрывно закаркали.
