Настя ухватилась за тяпку и продолжила полоть с особым рвением, даже остервенением. Женщины загомонили между собой, обсуждая приезд пана и его предложение Насте. Девушка же ощущала себя раздвоенной, разломленной пополам. Что-то, с одной стороны, накрывало её незнакомое, тревожно-тягучее в своей таинственности, притягательности и силе. А с другой – давила злость и подспудная ненависть к этим пришедшим, непрошенным хозяевам жизни, которые считали, что им подвластно всё.
Глава 5
Осень заканчивала свои хлопоты, украшая деревья, рощицы и леса палитрой цветов, в которых чередовались оттенки золотые, багряные, красноватые и ещё изумрудно-зелёные. По утрам в пойме стелились клубы тумана, а восходящий расплывчато-красный лик солнца, робкими лучами с трудом разгонял предрассветный холод. Под ветром деревья горестно скрипели, негодуя на беспечного проказника. В такую пору на людей, особенно юных, налетают острые чувства грусти, томной неги в ожидания чуда, чаще, в образе любви.
Что-то поменялось в Насте после того случая с паном Станиславом. Стала она чаще о чём-то задумываться, замыкаться в себе. Реже посещала молодёжные вечеринки у прибрежных вод Змейки. И Панасу меньше уделяла внимания, на вопросы отвечала механически, односложно – будто поглощала её дума глубокая. Тянуло её куда-то, в дали неизведанные, но манящие собой вечным зовом молодости…
Панас по-своему расценил изменения в подруге, на что подталкивала и матушка Прасковия:
– Замуж ей пора, вот и кручинится, – говорила она как-то сыну, видя, как тот безуспешно пытался поговорить с Настей. – Любишь её?
Панас зарделся и молча закивал чубатой головой.
– Знать сватов засылать пора. А ты маешься. Ещё проспишь красу такую. Вон, сколько молодчиков на неё пялятся! Так что – засылать? Я поговорю с батюшкой…
И опять парень только отводил взгляд да кивал головой.
Однажды село всполошила неприятная новость – вдруг выяснилось, что все земли, в том числе ближние леса и прибрежные воды, взял в аренду Жиник Бельмо! А управляющий Ермила стал партнёром и помощником поворотливого мужичка. Чтобы народ не артачился, не противился новому хозяину, в селе разместили троих польских стражников-драгун. Бельмонис отвёл им приличный домик, который строил целое лето, и обещался кормить блюстителей порядка “сытно и в срок”, как и их лошадей.
Мысль об аренде подсказал Станиславу его брат, Стефан. В один из приездов, видя, как брат много времени уделяет своему разросшемуся имению, он воскликнул за чаркой вишнёвки:
– Красавец ты у нас в роду, а о женитьбе, я смотрю, и не помышляешь, потому как дела, видно, замотали? А в Варшаве давно бывал? Там такие балы! А панянки стольные? Вон, у пана Потоцкого дочь на выданье. А ты среди дерьма и быдла молодость губишь.
– Ты не совсем прав, – пытался оправдываться Станислав.
– Не совсем! – перебил его опять брат. – Знать сторона моя. А выход есть, – распрямил плечи Стефан и с хмельной развязностью похлопал брата по плечу. – Человек из инициативных у тебя в хуторе есть. Шинок держит. Так ты сделай так, как многие разумные шляхтичи поступают.
– Слышал: сдать инициатору всё в аренду?
– Конечно, конечно, брат! – запылал довольной улыбкой Стефан. – Что там он возьмёт с этих схизматиков – его дело. Главное, тебе твоё отдаст. И ни тебе забот, ни головной боли. Я тебе правду говорю. Вот, боевой друг мой, пан…
Весь вечер убеждал Стефан брата в пользе аренды, расписал так, что к ночи убедил.
Одним из первых новые порядки опробовал на себе старый казак Тихон Сирый. Сил у него на серьёзную работу уже давно не было, а вот рыбку половить – ещё мог.
Как всегда, дед, на ранней зорьке, разложил свои снасти и удочки в прикормленном месте, в мелкой камышовой заводи. День начинался тихий и тёплый. И солнце поднималось на востоке медленно, словно боялось спугнуть рыбёшку. Светило постепенно разгоняло туман, трогало жёлтыми лучами кроны деревьев, перекидывалось на камыши, окрашивая их в розовые тона. Вода слегка подрагивала под робким ветерком, утки потихоньку выплывали на водный простор, чистили перья и, шустро опуская голову вглубь, отлавливали завтрак.
И рыбалка у деда ладилась – только успевал подсекать придурковатого карася, да прожорливого леща, с весны успевшего набрать вес.
Когда ведёрко наполнилось уже наполовину, и старик подумывал о вожделенном перекусе, кто-то тронул его за плечо. Старик вскинул голову – Жиник Бельмо!
– Ай и ты решился побаловаться рыбалкой? – засветился хитро прищуриваясь дед.
Но Жиник ткнулся к ведру, приподнял его, оценивая на вес, и сказал вкрадчиво:
– За такое удовольствие платить надо бы, а?
Дед приложил ладонь к уху:
– Глуховат стал – чего надо?
– Платить, дед, платить!
И Жиник стал громко разъяснять, что отныне он тоже платит пану и за речку, и за вербы, и за сады, огороды… Одним словом – аренда.
Мудрёное слово “аренда” Стецко понял с трудом, но то, что хозяйничать в округе теперь будет ещё и Бельмо, сообразил. У старого казака гнев закипел такой, что он схватил свою палку и кинулся было поколотить делягу. Но тот был моложе, проворнее, отбежал в сторону и пригрозил, махая какой-то бумагой:
– У меня всё по закону: с каждой выловленной рыбы, мне надобно заплатить часть либо натурально, либо деньгой. Будешь дед нарушать – позову жолнежей[22 - Жолнеж – солдат по-польски.], они тебе скоро башку поправят!
Но Сирый ничего не слышал, он проворно подхватил прибрежный камень и швырнул его в сторону Бельмониса. Тот, грозя пальцем, срываясь на петушиный фальцет, спотыкаясь, удалился.
Не успел старик закончить “перекус”, как прибежали драгуны – Жиник семенил сзади и всё что-то причитал. Чего-чего, а расправляться с непокорным быдлом бравые вояки умели. Они схватили деда под рученьки и повалили на землю. Один уселся на спину старика, другой – на ноги. Стянули, порвав рубаху, штаны. И третий вояка начал хлестать деда плетью…
Так Бельмонис-арендатор понятно продемонстрировал трудовому люду, что спорить с ним накладно для здоровья. Поскольку против силы не попрёшь, то народ затаился, скрывая злобу, выжидая лучших времён.
А Жиник, осознав силу свою, стал неспешно, но последовательно, вводить новые поборы, налоги и штрафы. Теперь делились и охотники добычей; бортники – воском и мёдом, и бабы с детьми за собранные грибы-ягоды. Поговаривали, договаривается шинкарь с паном, чтоб и за вход в храм православный сбор ввести! Теперь и креститься, и жениться, и панихиду по усопшим справлять – всё после уплаты бойкому рендарю. Следил Бельмонис строго, чтобы водку покупали и пили только в его шинке. Никаких самодельных напитков – иначе штраф и порка.
Словно в тон с наступающими трудными временами и погода стала портиться: задули северные ветры, принося холодные дожди. Деревья раньше времени сбрасывали пожухлую листву. Трава кукожилась, сохла и стелилась к земле серым, облезлым, в дырках-прогалинах ковром. И вороны всё нахальнее наведывались в крестьянские подворья…
Глава 6
В такую вот пору и заслал Панас сватов к Насте. С утра покапал дождик, было сыровато, но тучи стали рассеиваться, лучи солнца уже пробовали свои силы и ласково касались всего земного.
Конечно, Назар с Даной были извещены заранее о приходе соседей и подготовились, согласно местным обычаям. Когда до воскресенья – дня сватовства – оставалось несколько дней, Дана вечером, как и положено матери невесты, поговорила с Настей.
– Панас сватов засылает, хочет взять тебя в жёны, – говорила мать устало, сидя на кровати в ногах приготовившейся спать дочери. – Дружите вы с детства, наверное, и любите друг дружку. Однако спросить тебя считаю нужным: так требуют наши обычаи. Дело серьёзное, на всю жизнь…
Настя слушала мать, задумавшись, глядя в окошко. Иногда вздыхала, не показывая ни радости, ни печали. Будто говорили не о ней, не о её выборе, определяющем всю дальнейшую судьбу. Что Панас собрался взять её в жёны, знала давно: не раз парень откровенно высказывался при встречах. Делал это пылко, хотя и с трудом, преодолевая свою врождённую скромность и нерешительность. Она неопределённо улыбалась, опускала голову и отводила взгляд в сторону, нервно поправляя тесёмки рубашки-вышиванки. В таких случаях лицо её темнело, губы сжимались, отражая сложные переживания. И если бы не вечерние сумерки, может и понял бы Панас, что нет у Насти точного ответа. Почему?… Она и сама не знала. Что-то давило смутными мечтами, колкими надеждами, но это всё неисполнимо. Нет!
Думала об этом все последние дни. Сны приходили суматошные, часто с кошмарами. Казалось ей, что может случиться что-то нехорошее. А почему? Лучшего жениха, чем Панас, во всей округе для неё и не найти…
– А что говорить, мама, – глубоко вздохнув, наконец, задумчиво проговорила дочь. – Согласна я, пора уже семью свою заводить, детишек…
Дана облегчённо улыбнулась, погладила дочь по руке, встала, прижала её голову к груди и ободрившаяся пошла к себе – поделиться с Назаром. Она не видела, как глаза у Насти повлажнели и несколько слезинок скатились на подушку…
Сватовство прошло скромно, но согласно всем канонам народных правил и обычаев. Настя старалась выглядеть весёлой: она всё хорошо обдумала и приняла твёрдое решение. Знать так у неё на роду писано! Смирилась она, посетив перед этим церковь, где поставила свечку перед Николаем-угодником. Затем долго и искренне молилась.
После этого события не прошло и дня, как вечером неожиданно заявился к Хорошенкам управляющий, Ермила Людоцкий. В шапке с пером, в жёлтом жупане, подвязанным синим кушаком и в глянцевых сапогах на кривоватых ногах, зашёл он во двор по-хозяйски, злобно пнув ногой гавкающего пёсика Рыжика, беспородного, но несущего свою охранную службу добросовестно и беззлобно.
На шум вышел на крыльцо Назар, удивляясь такому позднему гостю и внутренне настораживаясь: от Ермилы ждать хорошего не приходилось. Вот и Рыжик, поскуливая, спрятался в будку.
А управляющий, не здороваясь, неспешно осматривал двор, сараи, заглянул через плетень в сад…
Назар уже знал, что вопросы задавать, тем более возмущаться таким нагловатым поведением панского помощника не стоит. И сжав зубы, опустив глаза с нахмуренными бровями, ждал продолжения.
Закончив осмотр, Ермила наконец-то подошёл к крыльцу, уставился на Назара, как смотрят на провинившегося школьника.
– Яблоньки у тебя рясные. Ранние, видать?
– И ранние есть, – угрюмо выдавил Назар.
– Завтра принесёшь пару вёдер мне. Да смотри, гнилых и кислых не подкинь, – с угрозой закончил Ермила предисловие и ехидно, не скрывая раздражения, продолжил: – Говорят, ты сватовство затеял? Дочку замуж навострился выдать?
– Как водится, время приспело…
– Это хорошо. Только разрешение надобно у вельможного пана получить. Или тебе этот порядок не знаком?… – демонстративно повертел управляющий плетью.
Слышал Назар о таком нововведении, пришедшем вместе с шляхетной “милостью”. Селяне с этим ещё не столкнулись, потому думал, пронесёт и его семью. Похоже, не пронесло…
Он, склонил голову, как норовистый бычок, и прохрипел:
– Знаем это дело. Сходим к пану…
– Так-то! – собрал в ладонь плеть Ермила и помпезно удалился со двора, неся высоко голову и помахивая рукой в такт.
Рыжик выскочил из будки и залился лаем. А со стороны речушки подуло ветром, остужающим жар в голове у Назара.
Глава 7
Пришли они, с Даной, к пану в воскресенье, после церковной службы…
За каменным забором панский дом красовался колонами, широкими белыми ступеньками с перилами, в которых балясины напоминали древние амфоры; с песочными дорожками и цветочными газонами, ухоженными, обильно политыми. Тут же росли ровными рядами молоденькие ели, попадались робкие берёзки и норовистые дубки. Кованые ворота с фигурами гривастых коней дополняли ощущения могущества, величия и роскоши. Всё было призвано вселить в любого хлопа почтение и смирение перед его вельможностью, паном.
В тот день к Станиславу приехал брат Стефан со своим другом, паном Лехом Матецким – развязным молодым шляхтичем, ведущим светский разгульный образ жизни. Привлекал он Стефана своей бесшабашной храбростью и бескомпромиссностью. Отличался Лех и неравнодушием к женскому полу, что выливалось в бесконечные любовные интрижки и грешные связи с замужними панночками. В общем, с Лехом Стефану было всегда весело и свободно. Собственно, Стефан и взял с собой друга, дабы развлечь брата.
Компания расположилась в саду, за круглым, из красного дерева столом, уставленном всем, что имелось у пана в наличии: винами европейских марок; всевозможными блюдами как мясными, так и рыбными. Впрочем, предполагалось несколько смен яств по ходу застолья.
Когда уже выпили по нескольку бокалов, и разговор пошёл веселее и бестолковее, к Станиславу подошёл эконом-распорядитель и шепнул на ухо:
– Ясновельможный пане, там двое хлопов пришли, говорят очень срочное прошение к вам. Я разъяснил, что пан занят, принимает гостей, мол, приходите в другой день. А они упёрлись. Турнуть их силой?
Слова эконома расслышал Стефан и возмутился:
– Распустил ты, брат, своих слуг, если они не понимают, что пан занят. Плетьми их проучить!
Но тут вступился Лех:
– Панове, не торопитесь, а вдруг там нечто занимательное. Может, они повеселят нас, потешат, а? Давай зови, – вместо Станислава, нагловато приказал Матецкий эконому.
Сам Станислав, не успев и рта открыть, только согласно кивнул слуге.
Уже направляясь в сад, Назар понял, что зря настаивал на приёме: пан и не собирался выходить из-за стола. Думал же Назар, что Станислав примет их в своём кабинете. Присутствие посторонних и смущало, и настораживало. Мельком глянул на Дану – та потемнела лицом и, очевидно, думала также. Но отступать уже было поздно.
Когда хлопы подошли поближе, поприветствовали шляхтичей с поклонами, Станислав кивнул без слов, мол, слушаю. Назар откашлялся:
– Дочь Настю выдаём… замуж… за Панаса Хрестенко. Как оно положено по новому уставу, просим благословить… пана на дело божеское…
Слова у Назара выталкивались из горла с трудом. Вся эта ситуация с прошением, с панским застольем унижала, угнетала, сковывала разум и волю.
– Ну, вот! – первым среагировал Лех, заблестев всем своим пышным видом. – Говорил же я – имеем интересное, я бы сказал приятненькое дельце, панове! Там, наверняка, невеста – пальчики оближешь! – восторгался Матецкий, вертясь на стуле в сильном возбуждении.
– Жените! Я разрешаю! – продолжал он командовать за Станислава, расплывшись в похотливой улыбке.
При этом потянулся к бутылке, и сделал шумный глоток прямо из горлышка. А Станислав выглядел несколько оторопевшим от такого прошения и явно не готовым к ответу. Всё же опять лишь махнул головой в знак согласия, а эконом указал крестьянам – на выход.
Тут и до Стефана дошла мысль разбитного дружка, и он, выждав, когда просители исчезли за воротами, явно опережая Леха, весело обратился к брату:
– Право первой ночи, голубчик! У тебя замаячила восхитительная ноченька с неопробованным молоденьким вином.
– Да-да, – поддержал и Лех, – верно уловил мою идею. Так давайте же выпьем, чтобы весь процесс от распечатки бутылочки до пития прошёл… Ух! – Матецкий щёлкал пальцами и облизывался, чем-то напоминая мартовского кота.
А Станислав растерялся и не знал, что сказать. Его то обдавало жаром каких-то сладких ощущений, подогретых вином, то бросало в холод от мысли, то с Настей не так должно быть…
– Дай её мне! – пьяно бил себя в грудь Лех. – Я научу панянку всему, чему никто не научит!
А Стефан серьёзно вещал:
– Нет, брат, если дашь здесь слабину, упустишь такой шанс разбавить своё холостяцкое одиночество; не покажешь этому быдлу свою власть… Я обижусь и надолго. Говорю тебе официально и очень даже серьёзно.
Пили и ели долго ещё, и – убедили Станислава воспользоваться своим правом беспредельного хозяина над убогими хлопами. И как ещё, как не правом первой ночи!…
А вечер уже вовсю хозяйничал, блеснув звёздами в вышине; моргнув робко прикорнувшим на краю небосклона кусочком Луны; овеяв прохладным ветерком и взбудоражив терпкими запахами ночных цветов и трав…
