– Ладно, – Витька ловко опрокинул в рот содержимое стакана, – наливай-ка ещё по половинке! Началось это ещё в Киеве….
… Самолёт мой, как ты помнишь, улетал из Борисполя в семь утра. Значит мне там надо было в пять тридцать уже ошиваться. Понятно, что приехал я накануне. И снял там же в гостинице «Борисполь» нумер. Кстати – за двадцать баксей вполне приличный номерок. Короче… Уже в четыре часа дня, за день до вылета, я валялся один как болт в номере и пытался читать Достоевского. Но, сам понимаешь, читать получалось плохо – возбуждение перед полётом, то да сё… Всё-таки не осёл пукнул – в Америку лечу! К другану лепшему – богатею знаменитому.
– Это я, – поклонился Розов сам себе. Он всё время подливал калифорнийское в стаканы, и уже второй пузырёк винца потихоньку истощался.
– Ну вот… Кручь-верчусь. Само собой, собрался пораньше лечь дрыхнуть – горничной сказал, чтоб меня в четыре утра растолкала. Но – дохлый номер. Думаю: «Придётся немного накатить. Для сна».
А вёз я тебе помимо водяры чудной хохляцкой, так же коньяк пятизвёздочный «Коктебель».
– Коньяк? Что-то не видал я среди твоих подарков коньяка! – всполошился Димон. – Ах ты мудило! Выжрал, значит, практически, мой коньяк? Повинен смерти!
Он резким движением опустил большой палец вниз и со вкусом отрыгнул. Карытин виновато наклонил голову.
–Каюсь… Но без него – мне бы край пришёл стопроцентово. Дальше слушай. Начал по-маленькой. Под курятинку копчёную. Телик врубил. Но там муратень одна как всегда. И так после третьей мне хорошо стало – не поверишь. Готов прямо всех любить и жаловать.
– Я думаю, – недовольно буркнул Розов, – после моего дивного коньяка завсегда всем хорошо. Кроме меня.
– И так мне расчудесно стало, – продолжал, не обращая внимания на ворчание Розова, Виктор. – Нет, ты сам прикинь: за окнами пыль, жара и полная суета сует. Народ в конце лета просто одурел от маеты. А у меня: в кармане виза в штаты, билет в два конца Киев – Амстердам – Бостон. Доллары какие-никакие. Друган за океаном ждёт. В путешествие с ним на целый месяц завалимся… От всех этих приятных мыслей меня просто размазало. Не поверишь – лет десять так не было кайфово.
Витёк мечтательно прикрыл глаза и отхлебнул винца. Димон присел на диване и стал разглядывать телефонный справочник.
– Ну и хули? Давай дальше.
– Ну дальше, понятное дело, хуже. Думаю: «Ещё б с девахой какой потереться на сон грядущий. Был бы полный ништяк». Ну не с проституткой какой-нибудь. Ты ж знаешь – не люблю я за бабки. Просто повешать ей немного лапши на уши, дёрнуть по рюмахе – и бай – бай. Без всяких там продолжений.
– Дальше давай… – широко зевнул Димон.
– Ну а дальше – вообще труба. Спустился в бар внизу. Сидят две крыски. Ничего такие себе. О, думаю, – то что нужно. Как раз две. Не потяну же я к себе в номер двоих! Да и боязно, сам понимаешь. Бабки, паспорт. Угостил я их для порядку коньячком из бара. Свой-то в номере зашкерил – всё надеялся тебе хоть полбанки довезти. Потом пошло-поехало. Единственно, что помню – когда в номер уже втроём щемились – успел горничной отдать документы, билеты и бабло. И снова напомнил ей про мой подъём в четыре утра.
– Так ты с двумя тётками скакал всю ночь?
– Ну, типа того. Меня и будить не пришлось. В четыре утра мы ещё с этими матрёшками в карты на одевание уже играли.
– На одевание?
– Ну да. Это когда обратный процесс идёт. Эротическая штучка, кстати.
Розов с уважением глянул на друга:
– Блин, ну ты, терминатор, даёшь! И что – сразу в самолёт?
Карытин улыбнулся:
–Слушай дальше. Распрощались мы с девицами. Денег они с меня не взяли – говорят, что у них, типа, выходной был. И все наши потехи – как бы для души.
Бреду я на посадку никакой. Чувствую – это даже не похмел у меня. Просто я ещё бухой в хлам. А тут на паспортном контроле как примахалась ко мне жирнющая, как свыня перед пасхой, прапорщица из погранвойск. Типа, это не ваше рыло на визе – и всё тут. И вообще залупилась – кто, мол, таким бомжам кривым визы в Америку выдаёт? Злющая такая баба. Пошла с моим паспортом куда-то. Ну, думаю – звиздец. Отлетал своё, сталинский сокол…
Вернулась она минут через пять с лейтенантиком помятым каким-то. Но тот, по-моему, круче меня страдал от последствий дурман-воды. Стоит, пошатывается как облучённый. Сказать ничего не может. Ни он мне, ни я ему. Наконец он кое-как из себя выдавил:
– Ещё есть какие-нибудь документы, кроме загранпаспорта? – и отвернулся. Видать самому стыдно стало за сивуху, которую он отключал без меры накануне. Вонища от него – мама дорогая! Даже я, даром что тоже ещё бухой, всё равно почувствовал.
Я малёхо приосанился и прочувственно так говорю ему:
– Вот права мои и общегражданский паспорт, товарищ лейтенант.
И протягиваю ему все мои доказательства, что я, типа, не бомж, и всё такое. Лейтенанта при этом качнуло немного назад. Он поморщился, и еле выдавил из себя:
– Нормально всё вроде. Чего эта бля…Ох, ё… Эта военная на вас взъелась? – и почувствовав во мне родственную душу, наклонился и шепнул: – Видать не мнёт никто такую страхолюдину!
Вслух же довольно внятно произнёс:
–Все в порядке, господин Карытин – прошу на посадку!
И пошёл я в накопитель, сам не свой. Начался у меня отходняк далеко недетский. Еле забрался в этот грёбанный самолёт. До Амстердама лететь два часа. Да там в аэропорту топтаться часов пять, пока на Бостон дилижанс подадут. Да в нём ещё…Охо-хо-хо… Как представил я себе это всё – ужаснулся. Ещё не взлетели, и я попытался закемарить. Какой там! Моими соседями по креслам оказались два мужичка. Юркий такой старичок профессор-зоолог с ассистентом, лицо которого было изрядно помято непомерными возлияниями. Они в Брюссель на какую-то свою гадючью конференцию летели.
Представь, Димыч – на шару у них всё. Билеты, визы, проживание и прочая карусель. Но, как быстро выяснилось, они были тёртыми учёными – ничего не скажешь. Еще и самолёт не шелохнулся – они уже из дипломата ноль семьдесят пять «Перцовой на меду» тянут-потянут. И вытянули! Кстати, напомню тебе: время – семь утра. И один так вежливо мне:
– Доброе утро, коллега. Далеко летите?
Я еле выдавил из себя:
– В Бостон.
А у самого уже одышка и испарина холодная пошла после весёлой ночки.
А старичок сочувственно, как бы с сожалением, гнёт своё:
– Да, неблизкий путь. Судя по всему – вам необходим небольшой допинг. А то рискуете не долететь, милейший…
Потом, как выяснилось, не в кайф им вдвоём квасить. Без третьего участника старые монстры науки грустят. Не привыкли. Да и между собой у них какой разговор? Знакомы они уже полвека, а тут, можно сказать, новое лицо. И как дали мы по полстакашика горилки с жевачкой «Орбит» на закусь. Забазарили. То-сё. Лихие старикашки. Из-за границ не выползают. В Америке оба раз по пять побывали. Но самое прикольное – только взлетели, они тут же свой пузырь обратно затолкали в дипломат. И стали вдвоём лихорадочно нажимать кнопки вызова стюардессы.
Как только прискакала эта румяная девка, они строго затребовали себе и мне по двойному вискарю. На шару, понятно – зачем свой продукт переводить. Продуманные со всех сторон кексы. С такими за нашу науку можно не беспокоиться.
В Амстердаме я с ними распрощался. А сам просто помираю. Шатает меня во все стороны как на палубе, в глазах круги жёлто-синие. Полный стрём, короче. Сунула мне на прощанье смугленькая шоколадка, в форме стюардессы, какой-то левый обрывок бумаги, заместо моего багажа. И написала на нём номер экзита, по-нашему, выхода, какой мне надо искать.
После долгих шатаний по многочисленным эскалаторам, я, таки, нашёл себе укромное местечко возле туалета – и вырубился. А надо сказать тебе, что Амстердамский аэропорт – самый крупный в Европе. И сброду там всякого не счесть. И все спокойно спят, орут и тусуются где придётся. И бизнесмены, и супермены и всякая накипь рода человечьего. Ну и я под шумок отрубился.
Просыпаюсь как солдат – ровно через четыре часа. Во рту – гавнищем намазано. Башка как под прессом побывала. Только вискарь вспомнил – сразу стошнило меня – еле успел до туалета добежать.
Как я блевал, Димон! Какой-то зеленью с кусками вчерашней курицы. Потом просто желчью. Слёзы из глаз бегут. Сопли из носа. Задыхаюсь наглушняк! Тут слышу: кто-то вякает по матюгальнику, типа:
–Бла-бла-бла – Бостон!
Пора значит. Ну я кое-как умылся, смочил волосы водой и порулил к двадцать первому выходу секции «А». Полегчало мне неслабо после блёва.
Стал в очередь огромную. И увидел через огромные стёкла наш самолёт. Вот это махина! Сначала даже не поверил, что это для людей. Думал, может, транспортник какой. Ещё подумалось – да как же он взлетит?
– Мой дед говорит, что эти самолёты демоны на своих плечах носят, – задумчиво произнёс Димон.
– Во-во. Похоже. Я тоже подумал о каком-то подобном фокусе. Но сейчас не об этом. Стою, значит, я – и подходит моя очередь побакланить с агентом безопасности. После одиннадцатого сентября такой закон ввели на трансатлантических перевозках. Стал он мне заряжать что-то по-английски. Но я не втыкаю ни бельмеса. Тогда вызвал он какого-то педика-толмача. Тот югославом оказался. И более ли менее сносно стал пытать меня, как я вёз свой багаж в аэропорт. Всё время ли он был в поле моего зрения. Не принимал ли я подарки или передачи от незнакомых мне людей. И прочую стандартную муру. А меня тут снова замутило. Но уже, правда, без фанатизма. Отбился я кое-как от этих пустобрехов – и забрался в эту громадину. Соседкой моей оказалось страшилище женского пола с обожженной рожей. Третье кресло пустовало.
Не передать тебе, что я испытал, пока всё это стадо, рассаживалось, снимало шмотки, запихивало всю эту багажную муть в верхние ящики. Квохчут что-то на своём. Пересмеиваются, волки заморские… А тут человек практически сдыхает.
Половина этих солидных гадов поснимали башмаки и остались в одних портянках. С ногами забрались на пустые сиденья. Устроились по-взрослому. Как-будто здесь остаток жизни провести собрались. А я помираю конкретно….
–Это тебе наказание за выжратый чужой коньяк, – назидательно заметил Дима.
– Ну, может быть, не спорю. Короче, взлетели мы кое-как. Я тут же ловлю первую попавшуюся стюардессу. Не зря же ридна украинська профессура мне попалась в попутчики – обучили нужной фразе. Говорю, и показываю жестом на всякий случай:
– Дабл дринк, плиз….
Что-то она мне протарахтела в ответ совсем уж непонятное. Я по жестикуляции этой ведьмы догадался, что надо ждать, пока эти пидары-пилоты высоту наберут, потом пока она у них у всех отсосёт, потом пока они отсосут друг у друга…. Короче, чувствую – хана мне. Уже мысленно к твоей подарочной водке подбираюсь. Вздохнул я поглубже и из последних сил приподнялся. Поймав эту нацистку в униформе в конце салона, я жалобно, как новорожденный барашек проблеял:
–Пли-и-и-из….
Что-то дрогнуло в её арийских беспощадных глазах. Я сменил тональность, и голосом рыжей пробляди из «Пятого элемента» зашёл на третий вираж:
– Хе-е-лп….. Пли-и-из…
Она, видно услышав что-то знакомое, улыбнулась, кивнула седой гривой и быстренько куда-то свалила. Но довольно скоро вернулась со стаканом и двумя маленькими бутылочками и баночкой.
В бутылочках оказался довольно неплохой джин. В баночке – тоник. Я всё это быстренько смешал – и шарахнул. И вот тут меня попустило конкретно. И немедленно накатил на меня остаток вчерашнего счастья. Опять все окружающие показались мне милыми и захотелось делать добро. Первое добро, которое я сделал – это заставил свою соседку-американку со страшными шрамами на лице, которая летела домой из Африки, слушать свой плэйер с диском группы «Аукцыон». В частности, композицию «Остановите самолёт – я слезу!».
На третьем прокруте этой мелодии она сдалась – улыбнулась мне улыбкой Квазимодо, вежливо отстранила наушники и отодвинулась от меня подальше на пустое кресло. Второе моё доброе дело – я решил, что нечего старушке-стюардессе лишний раз сбивать свои кривые варикозные ноги, чтобы тащить мне очередную порцию бухла, и сам настиг её в предбаннике, где стюарды в это время раскладывали жратву. И снова затянул свою волынку:
–Пл-и-из…..
В этот раз она уже не улыбалась. Молча, с хмурым видом, прям как врач – нарколог выдала положенную дозу. Не улыбалась она, когда я отловил её в третий раз уже в другом салоне. Эта старая карга (и кто их берёт в таком возрасте в стюардессы?), скрепя сердце, вручила мне малюсенькую бутылочку красного сухого и подвела меня к моему месту.
– Вэ ё хоум, сэр? – спросила она строго. Но мне было не до диалога – я возился с золотистой крышкой сухаря.
– Декларэйшн, андестенд? – протянула она мне бланк декларации.
– Йа…знаю, – что-то промямлил я в ответ, и жадно припал к сухарю.
Димон на этом месте рассказа встрепенулся:
– Я ж тебе, падла, писал, что декларацию надо в самолёте заполнять. И образец даже тебе выслал заполненный!
Витёк махнул на него рукой:
– Погоди – дойдём и до твоего образца. Из-за него то весь сыр-бор в конце и произошёл. Потерпи – осталось немного.
Розов ободряюще улыбнулся:
–Да не – всё в порядке. Рассказывай. Может третью откроем? Хотя ладно – ещё успеем.
Витёк продолжил рассказ о своей нелёгкой одиссее:
– Короче, декларацию я с твоего сраного образца кое-как перерисовал. А стюардесса от меня в конце полёта просто прятаться стала. То в туалете запрётся, то за подружку свою жирную присядет, якобы в шкафчике что-то достаёт. Как маленькая, ей богу! Пришлось последний дозняк бухла клянчить у лысого стюарда. Ну это когда мы уже на посадку заходили…
Короче, выполз я кое-как вместе со всей этой галдящей бандой на американскую землю. А попутчики, сволочи, свеженькие. Выспались, гады…. Почуяли родное гнездо – ржут как лошади. Раскудахтались, как на птичьем базаре. Выстроились как по команде на паспортный контроль. Я же хоть и бухой добряче, но уже как-то по-доброму. Предвкушаю, что ты наверняка меня не пустыми руками встретишь. Единственное – курить хочу сильно. Огляделся. Народ с солидными паспортами вокруг. Американцы, шведы, немчуганы. Я один, как чмо, с хохляцкой корочкой. Думаю: «Поди, и не знают здесь такую страну…» Оробел малёхо. Как оказалось – не зря. Только моя очередь дошла – меня так сразу вежливо в сторонку – хоп! Мол, знай своё место, кривая вонючка!
Проводили меня два мужика в форме к транспортёру, и жестом предложили забрать мне мою сумку. Потом повели в какую-то кутузку, где сидели два араба, явных злодея. И одна малюсенькая, как гном, китаянка – видно её контрабандой в футляре для очков пытались провезти. И я четвёртым присел на лавку, чувствуя себя полным пидаром. Классификации со стороны злобных америкосов, скорее всего, я не поддавался. С тремя моими соседями по лавке быстро разобрались и увели. Наверное, на расстрел. Настала моя очередь.
Витька перевёл дыхание, и отхлебнул из стаканчика.
– И начали эти двое, гитлерюгентов в форме, тарахтеть наперебой. Горячатся, суки… А толмача у них нет русского. Наверное, в кипятке сварили…. Но я же ни фига не рублю в их щебете. Ещё и малёхо, так сказать, под балдой…
Потом вывернули всю мою сумку, бумажник и тут…Витёк строго посмотрел на Розова, и взял паузу.
– Что тут? – Дима поднапрягся.
– А тут они нашли два предмета, которые их очень и очень заинтересовали. Первым предметом была ксерокопия твоего грёбанного образца, которую я забыл выкинуть. А второй – пакет с пемзой, которую заказал, из-за совершенно необъяснимой ностальгии по Чёрному морю, твой папашка. Как-будто во всей Америке нечем пятки потереть!
– А чем это им мой образец не понравился?
– А суди сам. Ты же всё написал правильно, по-английски за меня. Чтоб я срисовал, так?
– Ну…
– А что ты написал в графе: «Фамилия, имя, отчество»? Не помнишь – я напомню. Имя у меня в твоём образце было «Витя». Ну это ещё туда-сюда. Второе имя, то есть отчество, писалось как «Моржовый». А фамилия, соответственно короткая, но выразительная – «Хер». И тоже всё в английской транскрипции. Вот ребята из паспортного контроля и прихуели. В руках две декларации. С одинаковыми абсолютно данными. Место и даты рождения – всё сходится. Проживание тоже. Но с разными фамилиями и именами. Причём одна из фамилий какая-то уж очень короткая. Явным шпионажем запахло в этой живодёрне.
– Ну а пемза чем их так раздраконила?
– Вот ты, Димастый, восемь лет в Америке….
–Семь.
–Ну не важно. Ты знаешь, как по-английски пемза? И вообще, если бы не жил в Крыму – представлял бы себе, что это за беда, пемза, и на хрена она вообще нужна? И они не знают. Они видят фальшивые данные в одинаковых декларациях. И странные пресованные кирпичики, числом шесть. Которые, если их потрёшь, крошатся в беловато-серый порошок. Так же господа таможенники с отвращением разглядывают мою уголовную, измотанную перелётами и бухлом рожу. От которой несёт за версту пойлом всех континентов. И понимают, что этот мистер «Хер» ох как не прост!
Дима почесал бороду:
– Надо же. Вот, бля… Я об этом и не подумал. Ладно – чем возня закончилась-то?
– Рассказываю. Кусочек пемзы куда-то унесли. Потом отвели они меня вместе с сумкой в пустую комнату. А сами, типа, ушли.
Но мы же ушлые бобры – фильмы в перерывах между запоями смотрим. Значит, думаю, или стенка у них прозрачная. Или камеры скрытые стоят. Ждут, видно, когда я брошусь двойное дно вспарывать в своём видавшем виды сумаре. Или яд из воротника доставать.
А мне так всё внезапно сиренево стало. Ну, думаю, коль отправят обратно – значит не судьба нам с тобой в штатах побухать. И в самолёт захотелось как-то. К седой нацистке под крыло.
Целых полчаса я там сидел. Даже прикемарил. Не знаю, что они там с порошком от пемзы делали. Может, пытались ширнуться или раскурить его. Или на пленных иракцах испытывали…
Но минут через сорок припёрлись оба. Отдали мне все документы и проводили на ещё один досмотр. Карантинный, на предмет жратвы. Там стоял какой-то молодой румяный педик и, натягивая на руки резиновые перчатки, нехорошо улыбался во весь свой белозубый американский рот:
–О-о-о…Раша! Водка, икра, еда?
И тут же полез в мою раскуроченную сумку. Нашёл три банки чёрной икры, и показал плакат, на котором было нарисовано четыре банки икры, две из которых перечёркнуты.
