Пол Радин
Трикстер. Исследование мифов североамериканских индейцев [с комментариями К. Кереньи и К. Г. Юнга]
ИНСТИТУТ ЭТНОЛОГИИ И АНТРОПОЛОГИИ ИМЕНИ Н.Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК
Наблюдательный совет серии «Методы антропологии»
Д.А. Функ, О.Ю. Артемова, К.Л. Банников
Б. Грант, Е.С. Данилко
Д.А. Трынкина, Э. Уигет, Е.И. Филиппова
В.И. Харитонова
Paul Radin
THE ÒRICKSTER STUDY IN AMERICAN INDIAN MYTHOLOGY
WITH COMMENTARIES BY K. KERENYI AND C.G. YUNG
Routlege
and Kegan Paul
London, 1956
В оформлении издания использована фотография пиктограммы Нанабозо на утесе Mazinaw Rock Роберта Гордона Робертсона
© Routlege and Kegan Paul, 1956
© Кирющенко В.В., перевод, 1999
© Берёзкин Ю.Е., предисловие, 2023
© Оригинал-макет, оформление. Издательская группа «Альма Матер», 2023
© Издательство «Альма Матер», 2023
Предисловие к русскому изданию
Первые 10–15 лет после начала перестройки ознаменовались появлением множества публикаций зарубежной антропологической классики в русском переводе. Зияющие лакуны были заполнены, однако остались и досадные пропуски. Прежде всего речь о работах Франца Боаса (1858–1942) – не просто крупного ученого, но и основателя научной культурной антропологии в США, а в известном смысле и в мире. Практически все американские антропологи после Боаса прямо или косвенно либо восприняли его идеи, либо – как Лесли Уайт или Джордж Мёрдок – резко критиковали, но все равно ориентировались на них, создавая собственные концепции. Боас писал легко и ясно, поэтому его исключение из кругозора русскоязычных читателей выглядит особенно странно.
Американский исследователь был терпим к взглядам учеников, хотя тверд в собственных убеждениях. Именно поэтому он вывел в науку больше выдающихся антропологов, чем кто-либо другой, но ученики Боаса мало похожи один на другого.
Судьба их наследия в России сложилась по-разному. Если Эдварда Сепира в последние десятилетия усердно переводили, то многие ли у нас знают о Роберте Лоуи и даже об Альфреде Крёбере? Тем более это касается Пола Радина (1883, Познань – 1959, Нью-Йорк). Не ясно даже, как лучше передавать его имя кириллицей. Пауль Радин, Пол Рейдин – эти варианты тоже возможны. Лет 20 назад меня попросили высказаться о предложенной к переводу поздней книге Радина The World of Primitive Man (New York, 1953). Почему издатели выбрали именно ее, не знаю, но не жалею, что попросил эту книгу не издавать. Подобный текст может правильно воспринять лишь подготовленный читатель, которого тогда не было. Радин среди боасовских учеников – настоящий enfant terrible, то умный и проницательный, то писавший немыслимую чушь. Не будет преувеличением назвать его одним из провозвестников постмодернизма.
Но не станем сейчас разбирать и оценивать его многочисленные труды. «Трикстер» занимает среди них особое место, и речь именно об этой книге.
В годы учебы в Колумбийском университете, где сокурсниками Радина были Сепир и Лоуи, он занялся изучением виннебаго. Его знакомство с этими индейцами состоялось в 1908 г. Хотя далее Радин много работал среди канадских оджибва, ездил к индейцам Калифорнии и Оахаки, изучал городское население Нашвилла и Сан-Франциско, его главные работы связаны именно с виннебаго.
В начале XX в. в Северной Америке оставалось мало индейских этнических групп, которые еще сохраняли основы старой культуры, но не успели привлечь внимание антропологов. Удивительно, что именно виннебаго оказались в таком положении. Ведь они обитали не в глухой тайге или в арктических тундрах, а поблизости от Чикаго. Встреча Радина с виннебаго была счастливой и плодотворной. Сохранив культуру этих индейцев для человечества, Радин сам вошел в когорту виднейших антропологов США.
Описывая во вступительном слове к своей книге культуру виннебаго, Радин опускает некоторые моменты, которые ему, вероятно, казались не столь существенными. Внимание исследователя было сосредоточено на информации, которую он сам добыл в поле. Межкультурные сопоставления интересовали его не столь сильно и в иных аспектах, нежели они могут интересовать нас.
Хотя виннебаго говорят на одном из языков семьи сиу (той же ее ветви, что айова, ото и миссури), по культуре они в некоторых отношениях ближе к соседним алгонкинам. При этом, хотя языки сиу и алгонкинов совсем не похожи, наборы эпизодов и образов в фольклорно-мифологических нарративах народов, говорящих на языках обеих семей, статистически едва различимы. Разумеется, фольклор и мифология любой этнической группы в чем-то уникальны, но на уровне совокупных данных по семьям сиу и алгонкины намного ближе друг к другу, чем к пенути, хока, сэлишам, ирокезам или атапаскам. Почему так, не ясно. Может быть, дело в общем субстрате, но доказать это невозможно.
Из посвященных Радиным виннебаго работ «Трикстер» стал последней и самой важной. В этом есть логика. Потребовалось время, прежде чем Радин смог совершить когнитивный прорыв, осмыслив специфику того, с чем столкнулся. Он должен был осознать, что фольклорный трикстер есть не просто плут и обманщик, но персонаж особого типа, который если и встречается в фольклоре Западной Евразии, то в иных вариантах.
На Западе для радинского трикстера существуют лишь две относительно близкие параллели. Это эддический Локи и осетинский Сырдон. Здесь следует отметить, что во многих фольклорных традициях асоциальное поведение бывает присуще не только трикстерам, но и героям-победителям. Подобный герой иногда совершает этически неприемлемые поступки и расплачивается за это. Тем не менее, украв дельфийский треножник и понеся наказание, Геракл трикстером не становится, но остается победителем чудовищ – причем в основном благодаря своей силе, а не хитрости. Что же касается настоящих трикстеров, то у них свойства, характерные для разных персонажей, смешаны и соединены систематически. Трикстер одновременно свой и чужой, сильный и слабый, умный и глупый. Слово «одновременно» здесь ключевое. Можно привести немало примеров, когда герой нарративов, носящий одно и то же имя или ассоциируемый с одним и тем же видом животных, в разных повествовательных эпизодах обладает разными свойствами и эти образы друг с другом почти не связаны. Японский Сусаноо, бесчинствующий во дворце Аматэрасу, мало похож на того же Сусаноо, избавляющего людей от дракона и обретающего священный меч. У трикстера же эпизоды, в которых он демонстрирует противоположные свойства, логически вытекают один из другого и образуют неразрывную цепь.
Североамериканские трикстеры обладают дополнительной спецификой. Несмотря на шутовское поведение, они нередко оказываются демиургами, а повествования с их участием насыщены этиологическими эпизодами. В европейских традициях последнее характерно только для Локи, хотя демиургом и он не является.
Итак, подчеркнем, что, хотя основные трикстерские циклы американских индейцев были опубликованы в конце XIX – начале XX в., именно Радин сделал эти истории фактом мировой науки, причем не только культурной антропологии и фольклористики. С подачи Радина философы и психологи тоже обратили на них внимание. Более того – Радин ввел Трикстера в мировую культуру подобно тому, как К. Леви-Стросс ввел оппозиции, коды и медиаторов. Речь идет именно о культуре, о повседневном, а не о чисто академическом дискурсе.
Но если Леви-Стросс в своих «Мифологиках» сознательно выступал в качестве художника и философа (история доколумбовой Америки и развитие культуры индейцев во времени его мало интересовали), то Радин на исторические выводы претендовал. И здесь его заключения не всегда убедительны.
В фигуре трикстера Радин увидел предвечный архетип, немыслимо архаический древний образ. Исходя из этого он выстроил эволюционную последовательность типов повествований со свойственными каждому персонажами. В случае с фольклором виннебаго такая последовательность, по мнению Радина, начинается с рассказов о похождениях трикстера. Затем следуют повествования с участием зайца (тоже трикстера, но для виннебаго менее характерного), после чего идут приключенческие нарративы с антропоморфными персонажами. Наиболее поздняя ступень развития – это рассказы, претендующие на историческую достоверность. Данный вывод Радина основан на его собственных ощущениях: то, что больше всего отличается от свойственного нашей культуре, должно быть древнейшим. Надо сказать, что здесь Радин похож на многих фольклористов XX в., пытавшихся интуитивно определить эпохальную последовательность появления отдельных сюжетов и жанров. Причем исследователи не соотносили эту предполагаемую архаику ни с какими конкретными культурными общностями прошлого, тем более что о самих общностях до начала нашего века было известно мало.
Постулируя историческую последовательность типов повествований, Радин мыслит как стадиалист. Будь это в XIX в., его трудно было бы упрекнуть, но к середине XX-го культурная антропология проделала уже долгий путь. В 1896 г. вышла одна из важнейших работ раннего Боаса – «Об ограниченности сравнительного метода в антропологии»[1]. В ней Боас похоронил эволюционизм XIX в., с очевидностью показав, что претендующие на универсальность обобщения Тайлора, Моргана и их современников опираются на небольшой и плохо документированный фактический материал. Однако стадиалистское мышление в евро-американской культуре и даже в самой американской антропологии не могло быть так просто побеждено. За ним – тысячелетние представления о Великой цепи бытия[2], наследие античности и христианства, идеи эпохи Просвещения. К тому же, при взгляде с луны, параболический рост сложности в самых разных разделах культуры и вправду неоспорим. Но если мы хотим не строить параболы (примерно одинаковые в естественной и в культурной истории), а узнать, что конкретно происходило на определенных территориях в те или иные эпохи, ссылка на закономерности не работает. Не события случаются в силу универсальных закономерностей, а сформулированные закономерности являются теми «идеальными типами» (по М. Веберу), которые исследователи используют для описания исторического процесса. Эти идеальные типы преходящи и меняются по мере углубления наших знаний.
Радиновский трикстер – один из таких идеальных типов. Исследователь полагал, что трикстерский мифологический цикл, образцовый пример которого содержат нарративы виннебаго, является древним культурным наследием всех американских индейцев. Именно всех. Но так ли это? Посмотрим, где конкретно подобного рода повествования наиболее распространены, а где плохо представлены либо вовсе отсутствуют.
Классический трикстер (свой/чужой, сильный/слабый, умный/глупый) действительно повсеместно зафиксирован в фольклоре индейцев на основной территории США, а также на северо-западе Северной Америки от Аляски до Британской Колумбии. Он есть и у сибирских палеоазиатов, о чем русскоязычный читатель знает по монографии Е. М. Мелетинского[3]. К западу от Скалистых гор трикстером почти всегда бывает койот, а в Берингоморье и на северо-западном побережье – ворон. Зоны койота и ворона не соприкасаются непосредственно, а разделены небольшой территорией, в пределах которой трикстерами оказываются самые разные персонажи: норка, скунс, сойка и другие, например лёд. Все эти существа – не животные, люди или объекты, а первопредки, которые не испытывают метаморфозу, превращаясь из животных в людей и обратно, а в разных эпизодах проявляют то одни, то другие черты и свойства. Восточнее Скалистых гор трикстеры в основном антропоморфны, даже если носят имена животных. Лишь у зайца на юго-востоке США черты животного порой заметны.
Однако территория США и североамериканского Северо-Запада – это не весь Новый Свет. Зона распространения трикстерского цикла резко обрывается там, где малонаселенный аридный пояс отделяет Юго-Запад и Равнины от Мезоамерики. Во многих областях Южной и Центральной Америки трикстера в точном значении слова нет. В местных нарративах действуют либо заведомые неудачники (например, противопоставленный Солнцу Месяц), либо хитрецы-победители вроде черепахи. И лишь на юге Центральных Анд, и особенно в Чако, трикстер появляется вновь. Чаще всего это лис, точнее местные виды животных из семейства псовых.
Что касается Арктики, то у эскимосов и палеоазиатов в роли трикстеров выступают лиса и ворон, однако восточнее Аляски повествования с их участием немногочисленны. В зоне тайги у атапасков и северных групп алгонкинов протагонистом в трикстерских эпизодах нередко является росомаха. Трикстером ее назвать можно лишь с оговоркой: ее образ сильно смещен в сторону противника-неудачника. В этом отношении росомаха напоминает гиену африканских сказок.
На западе Индонезии плутом и обманщиком выступает карликовый олень (канчиль), но как трикстер в узком значении термина он ведет себя редко. В норме это хитрец-победитель. На большей части Евразии и Северной Африки, т. е. в той части ойкумены, где распространилась отсутствующая в Америке и Океании система фольклорных жанров, трикстеры есть, но разные в повествованиях разных жанров. В сказках о животных (по системе ATU это номера от 1 до 299[4]) обычным трикстером является лиса или ее южный аналог – шакал. В анекдотах (номера 1200 и далее) действуют антропоморфные персонажи типа Ходжи Насреддина. Начиная с Центральной Азии и дальше на юго-восток, лису постепенно замещает заяц, но на большей части Сибири приоритет лисы несомненен. Тем интереснее, что у большинства народов Западной Сибири (кроме ненцев) трикстер с видами животных вовсе не ассоциируется, он антропоморфен и действует в том числе в повествованиях, насыщенных этиологическими эпизодами. Он ближе тому персонажу, которого Радин исследовал у виннебаго, нежели лисе или Ходже Насреддину. При этом если эддический Локи смещен от трикстера в сторону демонического противника, то в образах Ити, Ёмбу и прочих западносибирских антропоморфных трикстеров ярче проявляются черты героя – своего, умного и успешного.
Все это означает, что радинский трикстер есть именно идеальный тип, исследовательский конструкт, тогда как наборы признаков у конкретных персонажей варьируются, соединяясь в почти любых сочетаниях. Очень похоже на то, что фольклорные «архетипы» являются не древнейшими инвариантами, на основе которых со временем возникло разнообразие конкретных образов, а результатом многотысячелетнего отбора на запоминаемость. Именно поэтому в исторически поздней евразийской сказке мы видим гораздо более чистые типы персонажей, нежели в мифологиях удаленных областей ойкумены. И по той же причине региональные традиции столь сильно отличаются друг от друга – они развивались самостоятельно по непредсказуемым траекториям.
Антропоморфные протагонисты евразийско-североафриканских анекдотов выглядят инновацией. Они не встречаются в древних текстах, а их имена восходят к именам исторических персонажей (человек по имени Насреддин жил и был похоронен во времена Тимура). В то же время в некоторых сюжетах лиса и антропоморфный трикстер взаимозаменяемы. Вполне вероятно, что даже в эпоху античности трикстеров типа Ходжи Насреддина еще не существовало.
Как это ни поразительно, но больше всего на трикстерские повествования североамериканских индейцев похожи западноафриканские сказки. Сходство касается не только самого типа классического трикстера, но и конкретных эпизодов, в которых он участвует. Единственное различие в том, что паук или заяц в Африке не выступают в качестве демиургов, хотя этиологические мотивы в таких нарративах встречаются. Полноценных космогоний в Африке южнее Сахары вообще мало, и они сугубо локальны. Это позволяет относить их появление к недавнему времени. Североафриканское (арабо-берберское) влияние здесь вполне допустимо.
Вероятность случайного совпадения в сюжетах и в типах персонажей между Америкой и Африкой южнее Сахары оценить невозможно. В любом случае, следует помнить, что за пределами Европы история человечества в период от 45 до 10 тысяч лет назад известна пока плохо, хотя и существенно лучше, чем полвека назад. Но если даже соответствующие африканские и американские повествования имеют общие истоки, это само по себе не станет основанием предполагать, что фольклорный трикстер возник еще на африканской прародине современного человечества.
Трикстерские повествования появились лишь после выхода людей современного типа из Африки. Есть два десятка этиологических и космологических мотивов, чей ареал распространения по ойкумене позволяет предполагать их древнее африканское происхождение. Половина из них касается объяснения смертности человека[5]. Трикстерских и приключенческих эпизодов среди таких образов и эпизодов нет. В Австралии и Африке записано небольшое число сходных историй о том, как одно животное обманывает другое. Но даже если подобные эпизоды действительно появились в Африке более 50 тысяч лет назад, действующие в них персонажи есть просто обманщики, но не трикстеры.
Так как же в итоге оценить книгу Радина? Что он открыл – универсальное порождение человеческого ума или пусть не совсем уникальный, но все же достаточно редкий образ, сформировавшийся в культуре индейцев? Наверно, что-то среднее. Отдельные элементы трикстерского поведения можно при желании найти в любой традиции, но индейский трикстер, североамериканский прежде всего, по совокупности признаков уникален.
И последнее: история трикстеров еще не написана, поскольку никто не думал, что о ней можно вообще говорить.
Юрий Березкин
8 января 2023 г.
Вступительные замечания
Немногие мифы имеют столь же широкое распространение, как тот, что наиболее известен под названием «Трикстер» и является предметом нашего рассмотрения. Лишь о немногих мифах мы можем с такой же уверенностью сказать, что они представляют собой древнейшее выражение человеческой мысли. Считанные единицы сохранили первоначальное содержание неизменным. Миф о Трикстере проявляет себя в отчетливой форме в мифологии как простейших, так и более сложно организованных племен аборигенов. Мы сталкиваемся с ним у древних греков, у китайцев, японцев, а также у семитских народов. Многие черты, присущие Трикстеру, запечатлены в фигуре средневекового шута и сохранились вплоть до настоящего времени, обнаруживая себя в спектаклях о Панче и Джуди и в клоунаде. Несмотря на постоянные переплетения с другими мифами, зачастую радикальное преобразование и переинтерпретацию, основной сюжет никогда не дает спутать себя ни с чем иным.
Совершенно очевидно, что в данном случае мы являемся свидетелями персонажа и темы (или нескольких тем), обладающих особенной и непреходящей привлекательностью и необычайной популярностью у людей со времен зарождения цивилизации. В форме, которую можно считать наиболее ранней и архаичной, а именно в той, которая обнаруживается у индейцев Северной Америки, Трикстер одновременно предстает как творец и разрушитель, дающий и отвергающий, обманщик и жертва обмана. У него нет сознательных желаний. Его поведение всегда диктуется импульсами, над которыми сам он не властен. Он не знает ни добра, ни зла, хотя и несет ответственность и за то, и за другое. Для него не существует ни моральных, ни социальных ценностей; он руководствуется лишь собственными страстями и аппетитами, и, несмотря на это, только благодаря его деяниям все ценности обретают свое настоящее значение. Однако, как повествует миф, все это характерно не только для Трикстера. Подобными чертами обладают и другие связанные с ним персонажи: животные, различные сверхъестественные существа и чудовища, а также человек.
Сам Трикстер часто отождествляется с некоторыми животными, такими, к примеру, как ворон, койот, кролик, паук – образы которых, однако, лишь отдаленно напоминают конкретных представителей животного мира. В основе своей его образ не обладает четко определенной и постоянной формой. В том виде, в каком он выступает в публикуемой здесь версии мифа, Трикстер предстает перед нами как еще только зарождающееся нечто, лишенное всяких пропорций, как фигура, несущая на себе слабый отпечаток чего-то свойственного человеку. В данной версии он обладает внутренностями, которые обернуты вокруг его тела, и таким же длинным пенисом, увенчанным мошонкой и также обвивающим тело. Однако о том, каков его конкретный облик – и это весьма показательно – нам ничего не сообщается.
Смех, юмор и ирония пронизывают все поступки Трикстера. Реакция слушателей-аборигенов на него и его поступки – смех с тенью ужаса на лице. И нет никаких оснований считать, что эта реакция вторична или является результатом позднейшего развития. Хотя всегда трудно сказать, смеется ли аудитория над ним самим, над его проделками или над тем скрытым смыслом, которым обладают для нее его поведение и поступки.
Как нам интерпретировать этого удивительного персонажа? Имеем ли мы здесь дело с работой мифопоэтического воображения, общего для всех людей, которое в определенный период истории рисует перед нами картину мира и самого человека? Есть ли это speculum mentis[6], в котором отражается борьба человека с самим собой и с миром, куда он был выброшен помимо собственного желания и согласия? Ответ ли это, или же едва уловимый намек ответа на вопросы, которыми задается человек – сознательно или бессознательно – со времен своего появления на земле?
На основании весьма обширных данных о жизни туземных племен, которыми мы располагаем на сегодняшний день, не просто справедливой, но почти проверяемой является гипотеза, согласно которой мы имеем в данном случае именно такое архаическое speculum mentis.
Таким образом, стоящая перед нами проблема носит преимущественно психологический характер. И действительно, только если мы будем рассматривать фигуру Трикстера как попытку человека ответить на мучающие его внутренние вопросы и решить внешние проблемы, она станет для нас понятной и осмысленной. Мы, однако, не сможем адекватно и полно понять природу этих проблем и вопросов, или то, как они сформулированы в различных мифах о Трикстере до тех пор, пока не начнем изучать их в свойственном им культурном окружении и историческом контексте.
Данная работа – представление одного из мифов о Трикстере, распространенного среди виннебаго центрального Висконсина и восточной Небраски, говорящих на языке сиу. Для того чтобы читатель мог получить более полное представление о предмете, во второй части мною добавлен миф виннебаго о Кролике, а также краткий обзор мифов о Трикстере у ассинибойнов и тлинкитов.
Пол Радин
Лугано, 1956
Миф о Трикстере у индейцев виннебаго
I. Цикл о Трикстере у виннебаго
1. Трикстер совокупляется с женщиной перед началом войны
Некогда была одна деревня, в которой жил вождь, и он как раз собрался вступить на тропу войны. Он призвал людей, которые должны были доставить все необходимое, чтобы развести огонь и подготовиться к торжеству. Вождь сказал им:
– Вы, кто должен доставить все необходимое для разведения огня, принесите мне четырех больших оленей.
Приказание было в скором времени выполнено и олени доставлены, и затем те, кто принес их – племянники вождя12 – немедленно поставили их вариться.
В это время начали прибывать приглашенные на пир. Ибо не сам ли вождь вступал на тропу войны? И все, кто был способен сражаться, тотчас решили следовать за ним.
Когда они закончили праздновать, вождь вдруг поднялся и покинул их, направляясь к своему жилищу. Гости же остались там, ожидая, когда он вернется. Когда спустя некоторое время он так и не появился, несколько человек пошли к его жилищу узнать, что случилось. Там, к их огорчению и ужасу, они обнаружили, что он совокупляется с женщиной3. Они вернулись к месту праздника и рассказали об увиденном остальным, после чего все разошлись по домам.
Некоторое время спустя опять поползли слухи, что вождь собирается вступить на тропу войны. Снова был отправлен человек, чтобы найти устроителей огня. Когда их привели к вождю, он приказал принести ему двух больших оленей и двух больших медведей. Вскоре его племянники вернулись, неся этих животных. Они убили в точности таких животных, каких было приказано: двух больших оленей и двух больших медведей. Племянники сразу же поставили мясо на огонь. Однако во время еды вождь – тот, ради кого был устроен праздник – снова покинул их. Когда гости еще ели, когда те, кто удостоился чести быть приглашенными на пир, еще не закончили пировать, вождь покинул их4. Некоторое время они ждали, но он не вернулся. Поскольку, однако, он не просил расходиться, один из гостей отправился за вождем, посмотреть, что случилось, а остальные остались ждать. Как и в первый раз, он снова обнаружил его в жилище, совокупляющимся с женщиной.
– Весь народ ждет тебя, – сказал посланный, обратившись к вождю.
– Ах, вот как? А что, чем мне было еще заниматься? Когда все съедено, делать больше нечего, – ответил он5.
После этого посланный вернулся и рассказал остальным обо всем, что видел и слышал. Выслушав его, все гости разошлись по домам, ведь и вправду, делать больше было нечего.
Через некоторое время снова распространились слухи, что вождь хочет, чтобы для него был устроен пир, так как он собирается вступить на тропу войны. Когда его спросили, каких животных ему принести на этот раз, он ответил:
– Четырех самых больших медведей-самцов, – он велел принести именно таких.
Как и в прошлый раз, и до этого, племянники отправились на охоту. Вскоре они принесли этих животных и поставили мясо на огонь, чтобы приготовить. Начали прибывать те, кто был приглашен на пир. Вскоре пир начался. После того, как было объявлено, кто будет есть головы6, вождь встал со своего места и удалился. Обратно он так и не пришел. И вот, через какое-то время те, кто был приглашен на пир, выбрали из всех одного и послали его на поиски вождя. Там, в его доме, его опять обнаружили совокупляющимся с женщиной. Когда об этом было сообщено, все гости разошлись по домам. А они-то рассчитывали вступить на тропу войны!
Спустя некоторое время в четвертый раз распространились слухи, что вождь собирается вступить на тропу войны. На этот раз, помня о том, что происходило, все приглашенные поняли, что это только пустые разговоры. Будет пир, на который они все придут. Но каждый уже знал, что вождь и не собирается вступать на тропу войны. Как случалось трижды до этого, так повторилось и сейчас: вождь приказал своим племянникам принести четырех животных, на сей раз четырех крупных самок медведя7. Вскоре они возвратились с добычей, и сразу были поставлены на огонь котлы, чтобы приготовить еду. Все уселись пировать. Там, среди них, сидел вождь, окруженный теми, кто был приглашен, и, удивительно – он все еще был там, когда пиршество подошло к концу8.
2. Трикстер хочет вступить на тропу войны в одиночку
Теперь, когда пир был окончен, вождь встал, и, взяв свою связку воина и связку стрел9, воскликнул:
– Я, я – тот, кто отправляется на тропу войны!10
Затем он стал спускаться в долину и дошел до того места, где была лодка. В эту лодку он немедля сел. Все, кто присутствовал на пиру, последовали за ним, и все, кто был способен сражаться11, также сели в свои лодки. Все мужчины, способные воевать, пошли за ним, ведь сам вождь вступил на тропу войны12. И вот они оттолкнули лодки от берега. Они плыли по большой, широкой воде. Они гребли, но вождь неожиданно повернул лодку обратно к берегу. Высадившись на сушу, он во весь голос воскликнул:
– Я тот, кто вступает на тропу войны, чтобы сражаться.
Обернувшись к своей лодке, он прокричал:
– Ты не можешь сражаться! Зачем тебе идти со мной?
Затем он вытащил лодку на берег и разбил ее на куски13.
Все, кто и раньше считал вождя дурным человеком, убедились в этом и вернулись домой. Некоторые тем не менее остались и последовали за ним пешком.
3. Трикстер отбивает у своих товарищей охоту сопровождать его на тропе войны
Некоторое время спустя они пересекли болото, где увидели множество кочек, поросших травой. Там вождь остановился и воскликнул снова:
– Я – тот, кто решил вступить на тропу войны, я! Я способен сражаться, вот почему я иду. Я могу без труда передвигаться с места на место. А ты – связка воина, ты не можешь этого, ты не можешь сделать ничего стоящего. Ты двигаешься, только когда я несу тебя на спине. Ты не можешь двигаться сама и неспособна двигать ничего другого. Как же ты можешь вступить на тропу войны? Ты – просто лишняя помеха, вот и все.
Так он прокричал.
Вслед за тем он бросил связку воина и втоптал ее в землю14. Некоторые из тех, кто все еще следовал за ним, повернули обратно.
Снова он отправился в путь. Внезапно он отшвырнул в сторону связку стрел15, воскликнув:
– Ты никак не способна вступить на тропу войны! Только я могу сделать это. Только я могу сражаться, но не ты, поэтому я и решил вступить на тропу войны!
И вот последние несколько человек, все еще шедшие за ним, повернули назад, так как теперь они поняли, что он и вправду дурной человек.
Дальше он шел один. Он шел неспешно, и все вещи в мире, с которыми он заговаривал, он называл младшими братьями. Он и все вещи в мире понимали друг друга – понимали, разумеется, язык друг друга16.
4. Трикстер убивает бизона
Продолжая свой путь, он, Трикстер, заметил вдруг небольшой холм. Когда он подошел к нему, то, к своему удивлению, обнаружил рядом старого бизона.
– Ну и ну, какая жалость! Если бы я не выбросил связку стрел, я бы смог теперь убить и съесть это животное, – воскликнул он.
Затем он взял нож, нарезал травы и смастерил из нее фигуры людей. Их он поставил в круг, оставив его с одной стороны незамкнутым. Место было очень топкое17. Соорудив эту ограду, он вернулся к тому месту, где увидел бизона, и закричал:
– Ого! Мой младший брат, вот и он! Вот он где, ест себе преспокойно, не заботясь ни о чем! Пусть же ничто его не тревожит! Я стану охранять его от непрошеных гостей!
