Я бьюсь; я бью. Горит набата медь
И вспыхивает патиной зелёной.
Мне эту колокольню не посметь
Поцеловать последним стоном-звоном.
Трясёт. Как холодно! Эй, чахлый проводник,
Вергилий нищий, железнодорожный,
Неси нам чаю! Весь народ приник
Устами к жару, к заводи острожной.
Мне – исповедь попутчикам шептать.
Они мне тоже каются нелепо.
Стоп-крана полыхает рукоять.
Варёной курицею пахнет, кислым хлебом.
Из банки тянет терпкой черемшой…
Лицо мокро. Слеза горчит полынью.
Мне жизнь-Сибирь казалась мощною, большой.
Вдохнула, выдохнула – нету и в помине.
О, как трясёт! Терпи, родной народ!
По рельсам, а сдаётся – по ухабам!
Булыжники, щебёнка, сизый лёд,
Колода карт рассыпана лукаво…
Ну что, мы переплыли нашу казнь!
Конечной станции фонарь перелетели!
Мы – голуби, мы перья, дым и рвань,
Застиранная тряпка колыбели…
Трясёт?! Терпи! Засмейся! Напишу
Я твой портрет, народ родной и сирый!
Я над холстом зимы едва дышу,
Малюю кровью землю полумiра!
Проехали мы наши времена,
Его долины, войны и откосы.
Огнём судьбина наша крещена.
И пламена гремят, а не колёса.
И мы лишь люди, – где там божества!.. —
Звериные, немые, рыбьи, птичьи,
Мы научились говорить едва,
Теряя междузвёздное обличье,
А уж восходит Солнца лютый лик,
Луна пылает чашею цикуты,
А нам кричит тщедушный проводник:
Стоянка, люди, лишь одна минута!
Застыньте!.. Нет, болтайте, пейте чай!
Рассыпьтесь семечками, перцем, облепихой!
Рыдайте! Обнимайтесь невзначай!
Ругайтесь громко! А целуйтесь тихо!
О, тише, тише… Кисти по холсту —
Две огненных руки – снега обхватят:
Ещё любовь промчать, ещё версту,
Ещё судьбу, а вдруг на всех не хватит,
Селёдка, помидорина в фольге…
Яйцо крутое… круче яства нету…
Там нет дороги. Сядь. Рука в руке.
Там разбомбили мост. Уходим налегке.
В тельняшке ты. Я – в козьем вязаном платке.
В крушении всегда так много света.
А знаешь, заховала я хитро,
Вон, от проводника… трясёт!.. на дне бутыли,
Глоток огня: испей, даю добро,
Весь Мiръ хмельной, где вечно жили-были,
Где вечно мы на фреске той бежим,
Ты в руку мне, а я тебе вцепилась,
Кричи, крушенье, не молись и не дрожи,
А лишь люби, любимый, сделай милость.
(Видение города)
Я проснулась в комнате, до потолка заваленной вещами, и себя ощутила ненужною вещью. За окном скисало молоко слабого, детского рассвета. Я ощутила, как хочется курить, и вспомнила, что я никогда не курила. Город за стеной, за широким, как поле, окном, может быть, звался до боли любимым именем. Но не сейчас. А когда-то давно. Ныне и присно и во веки веков перемешались, как сальные карты. Я потянулась, вытянула ногу, и правую свело судорогой. Села, и раскладушка подо мной искалеченно скрипнула. Всюду виднелись следы оголтелой гулянки. Всё было раскидано, расшвыряно, разбито; щербатые половицы усеяны осколками – стекла, фаянса, смешных рубинов-сапфиров с блошиного рынка. Быть может, там поблёскивали и осколки истинных жизней, не знаю. Жизнь ведь тоже твёрдая на ощупь, и бьётся.
Жизни моей нет без тебя, вспомнила я слова из чьей-то умершей песни, и усмехнулась: сама над собой, должно быть. Спустила ноги с калеки-раскладушки на пол. Ступни ожгли холодные доски. Что за окном, я не знала. Зима? Весна? Да всё равно.
Надо было заставлять залитое красным забытьём сознание трудиться дальше, дальше. И тело тоже надо было заставлять: шевелиться, перемещаться. Пока живёшь, надо и себе приказывать, и другими повелевать. Не умолять. Не просить. Просить бесполезно. Над тобой только посмеются.
И любить – бесполезно. Какая в том польза?
Любовь – златокрылый Херувим, забытые Райские песни, их бормочут, выдавливают из груди в пылу попоек, в дыму угара. А потом открывают форточку. Или настежь – окно. Дым развеивается. И тебе надо жить дальше. А это тяжёлый труд. А трудиться не хочет никто.
Я, шлёпая босыми ногами по ледяным крашеным половицам, подошла к окну.
Незнакомый город так и лез в стеклянный зев окна всеми бестолковыми, устрашающе грузными камнями. Я спросонья, ещё заволокнутыми плевой ночных видений зрачками обводила заоконный окоём. И это мой Мiръ? Да, правда, это мой Мiръ?
Ужас. Я не хочу тут жить.
Я хочу обратно в счастье! В любовь! В праздник!
В мой Рай.
Каменные колёса. Железные жернова. И, кажется, крутятся. По ободу вспыхивают хищные огни. Гасну, захлебнувшись собственным жалким светом. В глубине каменного тюремного леса иной раз чужой свободный свет взрывается, ослепляет, убивает и долго не умирает. Теперь мне здесь надо жить? Кто меня сюда привёз?
А может, привёл? За ручонку? Дитёнком?
Я резко обернулась. Кто-то рядом стоит и смотрит на меня. Зеркало. Это всего лишь зеркало. Издали, из зазеркалья, стала робко нащупывать путь, расползаться пролитым чаем, вином, водой по столешнице тихая дремучая музыка. Я пыталась прислушаться. Музыка тихо пела мне в изумленную душу о том, что вон там когда-то стояла гордая красная башня, и от неё все вокруг становилось немыслимого красного цвета, даже серый асфальт, даже чёрная брусчатка, наспех-подделка под седую древность. У нас, там, далеко, умели искусно подделывать старое. Старость. И молодость. И смерть. Да что там, умели всё подделывать. Всё что хочешь.
Музыка мурлыкала кошкой, а я глядела в зеркало. Как меня зовут? Музыкой звучали ветхие, истрёпанные, крылатые имена.
Зеркало покорно отражало мне меня. И себе – тоже меня. А может, то, что когда-то было мною. Я не уверена, истинно ли существует тело. Может, оно только так, видимость одна. Ну, некто умный-как-утка сбрехнул однажды: тело всего лишь платье души. Ну что, модница душа? Напялишь новый наряд? От меня утомилась?
Неизвестный страшный город глухо, монотонно шумел за окном.
Шум заглушал тихую назойливую, бесконечную музыку.
Я глядела в зеркало, а вот не надо было глядеть.
Там я увидела дорогу.
Рельсы бежали прямо под окном. Вагоны грохотали. Шатались пьяно. Гудок рвал слух. Дым заволакивал зрачки.
Вечная дорога. Билеты. Вокзалы. Поезда. Пересадки. Вагонная тряска. Стремление вперёд.
И никогда – назад.
Исповедь
Неужели свободна? Неужели одна?
Этот Мiръ отчаянный, всенародный,
эта – вбита во тьму щитом – Луна…
Неужели несчастна? Неужто лечу?
Неужель всё напрасно – и всё по плечу?
Это Время, до пят платьишко, в пол,
неуклюж суждённый раскрой.
Это Время вперемешку с Войной,
где святые – кто бос, кто гол.
Неужели вратами вниду, тоскуя, сей миг —
в Первый Круг?
Успокойся, мой Адище, аллилуйя,
убери колючие кольца рук.
Ты не скалься. Зубами не лязгай.
Не хохочи красно, впопыхах.
Вот ребячья морозная сказка.
Вот сожжённый мой страх.
Цапну потир я с полки – ах, винтаж, семнадцатый век…
Погребальная хвоя, зимы иголки.
Чистый, детский мой смех ли, снег.
Я снаружи зряча, старуха.
Я слепая девчонка внутри.
А в округе – поруха, а вперёд не смотри.
Нет, гляди! Близоруко-бессонные зенки
до дна распахни, насквозь!
Все родные снимки со стенки —
дыбом, наотмашь, вкось.
А все люди, зри, баба, все строем,
тяжек огненный мощный ход.
А все люди опять герои – ибо: Время, вперёд!
А назад хода нету! Дышу глубоко, тяжело.
За решёткой – в окне – комета,
ея будущим пышет жерло.
Я грешила, как все. Блудила. Я бродила, как все,
Посреди золотых и немилых,
по нейтральной ползла полосе.
Пощадите мя, вы, герои!
Каждый нынче из вас – иерей.
Снег клубится пчелиным роем
у разверстых в судьбу дверей.
Там, в полях, валитесь навзничь, ничком,
обливаясь не кровью, нет,
А Причастной сластью, во веки веков,
обливает вас звёздный свет!
Всякое дыхание да хвалит Господа…
а моё – ловит вдох: не покинь…
И последний выдох… как все просто…
Вот война. И любовь. Аминь.
Ах, мой дух, смущённый, бегущий,
нога за ногу, всё вперёд,
Погоди, любимый, грядущий!
Погоди, незнамый народ!
Сизый лёд-голубь на улке!.. а огнь с Востока —
жаль, не лучина – дешёвой лампёшки свеча…
Протопоп, не суди мя строго, как ладонь горяча…
Ах ты Господи, я ж не священник…
Бабам в алтарь нельзя…
Я всего лишь мотаюсь, еловый веник,
по доскам скользя…
Ах, Причастный сосуд,
и пальцы так дрожат – языки свечей…
Неужель в древняной ладье унесут
туда, где любовь горячей?..
Неужели в полёте кану? И мя не сыскать?
А за стенкою спьяну бормочет
