Кто не увидит воскресение: вокзал,
И бег народа, что судьбу в лицо узнал,
Что – на плечи котомку и баул,
Что в зале ожиданья до Христа – уснул!
Мы сорвались. Во тьму! На рельсы! В свет!
Мы, люди, смерти не боялись, нет!
Мы кровью знали: что ж, погибель вот! —
А там, за спинами, восстанем мы, народ…
И потечём – по россыпям дорог!
И побежим – в березовых серёг
Златую и пчелиную пыльцу!
Нас Херувим крылом погладит по лицу!
Нас много! Мы все – ягоды, зерно,
Кирпична пыль, велика быль, мы все одно,
Мы глухи к визгу ненависти: нам
Пред боем знамя прижимать к губам!
Да, знамя красное, всё в золоте кистей.
Всё легендарное. В земле оркестр костей,
Все скрипки рук, все ксилофоны ног,
Гремят все битвы, каждый одинок,
За счастье погибая, всяк бежит
Вон из вокзала, паровоз дрожит,
Нам снова плыть во времена без дна,
Нас снова ждёт гражданская война,
Переплывём, крылато перейдём,
Да, аки посуху, под ветром и дождём,
Ведь гибель Родины – залог ея любви,
Моя родная, не умри, живи,
Ты выстои, тебя перевяжу,
Влечу в вагон, иду как по ножу,
Палят и празднуют, целуют плоть, гранит,
Рожают тряско, плачут в море панихид,
Мы помним всё, мы выжили тогда,
Да нам сегодня горе не беда,
Мы не боимся боли – мы есть боль,
Родная, дай обнимем, мы с тобой,
Да всяк есть ты, всяк воробей из нас,
Орёл, парящий в перекрестье глаз,
Тот полководец, гулкие войска,
Тот машинист, беспалая рука!
О, нас не запугаешь! Стреляные мы.
На шрамы и рубцы – возьмём взаймы
Кровавые, иные письмена,
Ко рту мы купол поднесём – без дна!
И выпьем! Ну, давай! На посошок!
Мы не боимся Ада: с нами Бог.
Метель, ты с нами. Зимняя Война.
Дорога с нами. Вечная она.
Песня
По улице метельной
Брёл художник.
С пирушки шёл.
И бормотал, и пел.
И след его, как сохлый подорожник,
От холода ломался и звенел.
Он пел о том,
Что не нужны картины
Уже на белом свете никому,
И что не любит женщина мужчину,
Как раньше,
Уходя за ним во тьму.
Мороз свистел —
Вот Соловей-разбойник!
Болтался старый шарф,
Убитый флаг.
Молочный лился снег
В овраг-подойник,
В угрюмый придорожный буерак.
До дома оставалось так немного!
Кололи звёзды
Пьяную щеку…
И он запел о том,
Что видел Бога,
Подобного на фреске – мужику.
Он не сробел,
Не упустил натуру:
Поговорил
И выпил с мужиком,
А между делом всю его фигуру
Обвел весёлым золотым мазком.
Мужик смеялся! Бородою белой,
Как Дед Мороз под ёлкою, сиял.
И на прощанье – уж такое дело —
Художника
В лицо поцеловал.
Да вот беда,
Да вот напасть какая:
Забыл спросить у мужика того,
Когда же грянет битва мировая,
И как нам жить на свете без Него?
И как без нас тут проживут детишки,
Когда мы переступим свой порог,
И правда ль
В древней желтобрюхой книжке
Написано про наш последний срок…
Так говорил свою хмельную сказку,
Снег отгоняя, как табачный дым.
И там, где шёл он,
Вьюга пахла краской,
И песня шла, как женщина,
За ним.
Картина
псалом
Я просто шла, и шла, и шла, и шла,
Шагала и ползла,
И мне трава была подстилкой, одеялом,
ватником зелёным,
И я пила закаты с небосклона,
Напрасно и шептала, и ждала.
Приметы детства. На всю жизнь даны.
Мне память обожгли. На дне сундучном
Валяются. Они мне стали – сны.
Души побелка, матерьял подручный.
Колпак врачебный материн. Палитра
Отца… тяжел художника костёр
Средь мастерской,
мольберт задорен и востёр;
Тяжелой самоцветной, медной митрой
Там ёлка в крестовине… я мала,
Не больше яблока, не выше и стола,
Качусь туда-сюда, то рёв, то хохот,
То вазу уронила, дикий грохот,
А руки, два подобия весла,
Плывут, ненастно Время разрезая…
Я умывалась – меж картин – слезами.
От жизни ничего я не ждала.
Я и не знала, что живу на свете.
Таким незнаньем обладают дети.
Когда мне боль была – являлся Ад.
Черты лица его я помню. Дикий взгляд.
И чёрные крылища за спиною,
Широкие. Он век стоял за мною.
Я шла вперёд; о нет, к нему, назад.
Он брал меня в кольцо. Швырял мне яд.
Я, хохоча на многих языках,
Его куда подальше слала! Страх
Гнала, гусей как гонят хворостиной.
Всё впереди! О смерти нет помину.
А Мiръ меня, девчонку, обступал.
И тискал. Мял. Пытал. Хлестал. Сжимал
В объятьях ласковых. Потом под град пощёчин
Безжалостно, оскалясь, подставлял.
И яблоком во гнили червоточин,
Змей, аспид, упоённо соблазнял.
А я все шла, и шла, и шла, и шла,
В межвременье, в безвременье, во Время,
Как будто я бессмертная меж всеми,
Я, крошка на закраине стола,
Во мрак безвидный брошенное семя!
Вот юность наискось перейдена.
Забыты все безумства и моленья.
Вся молодость, все крики поколенья,
Где то война, то музыка слышна,
То влюблена – до мглы самозабвенья…
То пропасть двери. То огонь окна.
Посмертная, шальная тишина.
За час, за миг до светопреставленья.
Отец-старик качался у холста,
От жизни пьян. Не видел ни черта,
А рисовал! Рыдала и глядела.
Пылает перламутр нагого тела.
То мать моя. Навеки красота.
И счищена – под ругань – мастихином
Во имя Духа, и Отца, и Сына:
Запрещена, гонима и свята.
Он рисовал густой и страшный лес,
Горящую огнём в ночи чащобу,
Суждённую до счастия, до гроба,
До всех пророчеств и до всех чудес,
До ужасов войны, той, мiровой,
Отринутой, назначенной, проклятой,
Где самолёт – крестом, и вой над головой,
И все бездомны, в чудо нет возврата.
Я тихо так стояла за плечом,
За лысиной отца, за керосинным златом,
А он, седой, светил рукой-свечой
И кистью-факелом, и хохотал поддато,
И пахло водкой, луком и тоской,
И тополиной почкою весенней,
И лес, танцуя, плавал над доской
