снежногрудая Мокошь!
Зри, уж пляшет весь Мiръ, помирая от смеха,
а может, у нас под стопою!
Я пляшу, я еле дышу, но я никогда не стану другою!
Пляшут рысь, лев и волчица, медная, бедная,
под сенью звёздных воскрылий,
А под брюхом ея два копошатся младенца:
отца и матерь убили!
И для будущих битв их волчица вскормит,
для сражений грядущих!
Без войны и пляски пресны, и Адом пышут Райские кущи!
А пляшу я и плачу слезою горячей,
рыдая, пою и танцую,
А у мя на войне двух мужей убили,
теперь никого не целую,
И пора отомстить, а готова простить,
они там, под землёю, пляшут,
Со природою всей, в перекрестье костей…
отражаем их пляскою нашей…
Ты пляши, народ! красен корогод!
он по Мiру идёт кругами!
Без народа я никуда, никогда, навсегда,
без его алмазов в грязи и над нами!
Мой развышит кровью подол.
Моё сердце – скол ледяного тороса.
Хоровод, полёт, поминальный стол,
крик, патерик, кафизмы и слёзы.
Ты вскорми, зверица, медны когти, сирот-ребятишек.
Питай и помни:
Там, в иной ночи, они станут царями земли огромной.
Я едва пляшу, остановите мя, я теряю Время из виду.
Я едва дышу безумьем огня. Близким ужасом.
Дальнею панихидой.
Но пляшу. Пляшу. И пою! Пою! Хороводную!
Единое, что остается.
О грядущих всех, через боль и смех, через жар и снег,
поперёк лица,
поперёд конца,
слеза медная льётся. Льётся. Льётся.
Иркутский вокзал. Перекати-поле
баллада
Молчит раскосая бурятка.
Лицо как яблоко сухое.
А расписание – в порядке
От Кулунды до Уренгоя.
Эх, кабы навсегда уехать,
В слепую синь стрелой вонзиться!
…Цыганка вся – в монистах смеха,
И ноги тонкие, как спицы.
Здесь ветры с запахом Байкала,
Когда с Востока снег наносит —
Грызни и ругани вокзала
Не занесёшь, но он – заносит!
И на сухие иглы снега,
Как на дорогу столбовую,
Выносит ветром человека,
И пьёт он водку ледяную.
Берут буряты бутерброды,
Глотают кофе, как в пустыне!
Переселение народов —
Переселение доныне!
Девчонка про любовь щебечет.
Старуха про войну вздыхает.
А рядом Сыне Человечий
На жёсткой лавке отдыхает.
У каждого – своя святыня.
У каждого – свои порядки.
Рыдает об убитом сыне
Над Буддой старая бурятка.
А рядом крестик, будто рану,
Старик ощупал под рубахой:
Молиться о грядущем рано —
Спаси от нынешнего страха!
В Афганистане – это рядом —
Месторожденье лазурита.
На карте весь Саян под взглядом
Не больше бабкина корыта.
Что, люди, смотрите умильно
В бычачью морду тепловоза:
Вам мало крыльев семимильных?
Не жмут шумерские колёса?
Глядит уборщица колюче,
Подняв метлу убогим флагом,
Хоть ноготки её на случай
Покрыты земляничным лаком.
Она, как матерь Чингисхана,
Глядит из-под руки на лица.
А жарко – можно из-под крана,
Как из реки в горах, напиться!..
Два старика, очистив воблу
И выпив из бутылки пива,
Заснули тут же в позе «вольно»,
Орлиной, нежной и красивой.
Во сне, спасаясь от погони:
«По коням! – крикнули. – Победа!..»
Я с ними в прицепном вагоне —
Ура! – до Култука поеду.
Лежат пирожные в буфете,
Воздушны, дёшевы, бесплотны…
Всё человечество на свете
Спрессовано в вокзал холодный.
Но сквозь овчинные тулупы,
Сквозь чемоданные наросты
Я вижу вдруг глаза и губы,
Как дети в детстве видят звёзды!
Мальчишка в вытертой дублёнке
И с грубыми руками Бога.
И чистые глаза ребёнка,
Чья мать – январская дорога.
И я иду к нему, толкая
Мешки, баулы, локти, плечи,
И я красивая такая,
И пальцы подняты, как свечи!
И пальцами в толпе бездомной
Свечу, морозы прожигая,
Свечу во тьме на Мiръ огромный,
К тебе – любимому – шагая!
Как долго я тебя искала!
Родство – о, что за наказанье:
Сродниться вмиг в чаду вокзала —
Без рода, имени и званья…
Но вдруг в огнях метельной пыли,
В пару медвежьем и морозном
Меж нами люди повалили
Под диктофона голос грозный.
Оно летело и бежало,
Родное перекати-поле,
И направление держало,
И брало уходящий поезд!
Клубок с колючею холстиной,
С тысячеглазым счастьем-горем,
Куда ты, как под хворостиной?
В священное какое море?..
Девчонки с красотой живою,
Старухи, жизнь кому – как милость…
Я в нём была сухой травою
И по снегам земли катилась.
Клубок промчался между нами —
От похорон до колыбели…
А где стоял ты – встало пламя,
Слепое снежное веселье.
Кассирша в обморок упала.
Старуха мелко закрестилась…
А я стояла и молчала,
Поскольку я с тобой
Простилась.
Бесстрашие
А мы дороги не боялись, нет!
Мы хлеб ломали, дул судьбинный ветр,
И на ходу мы прыгали в вагон,
Катил под склон, а миг сверкнёт – на склон!
Такие годы были. Гибло всё.
Всё попадало в разрушенья колесо.
Так с пьедестала падала страна,
Одна на всех, для одного – одна!
Откалывались от неё куски.
Орали мы и пели от тоски.
От голода: картошечку на сале
Так жарили!.. вокруг неё плясали…
На площади стояли, руки голые сцепив:
Нет, танки не пройдут!.. – наш крик, мотив,
Наш вопль: живи ты, Родина! живи!
В который раз – да, на костях и на крови…
Войны мы не боялись. Нет, о нет!
На выстрелы наш был один ответ:
Что ж, под ружьё! Под тяжкий автомат!
За Родину! Глянь – тысячи стоят…
А кто не с нами – значит, против нас!
Но мы не знали лисьих лживых глаз,
Но мы так верили: грохочет наш состав
Поверх обмана, в синь небесных глав!
Из нас был каждый – куполом златым!
Да, голодали! Кудри-гарь, пожарищ дым,
Шальные торжища, где куры, шапки, лук
И пишмашинки во дрожащих граблях рук…
Зарплату нам – яйцом да утюгом!
Парадное дежурство – в горле ком!
Убийство богача, а пуля сквозь стекло,
Из рук валится летописное стило…
Россия гибнет, так тогда казалось нам!
«Да никогда!» – орали. Стыд и срам,
Кто каркает в сугробе, вороньё,
Кто плюнет во бессмертие твоё!
