Обескураженный и пристыженный, но обнадеженный переменой тона собеседник начинает понемножку возвращаться в пиджаковые размеры. Он чувствует, что начальственный гнев утёк в какие-то иные трубы и, кажется, ему не крышка.
– Дмитрий Сергеич!, – торжественно начинает Ермилович
– Я могу всех уволить за халатность!, – перебивает начальник лаборатории.
Получается несколько визгливо.
– Ни в коем случае. Работа проделана изнутри!, – вновь начальственные пальцы загибаются прямо у шеи собеседника, но уже нестрашно: апофеоз пройден, катарсис достигнут, и в воздухе ощущается деятельное предвкушение.
Хотя у Ермилыча перепады настроения как разгон у Черной молнии, спохватывается про себя собеседник и медленно втягивается вместе с шеей назад в спасительный пиджак.
– Какая тонкая работа! В день презентации! Камеры выключены! Переполох! … Кто назначил презентацию на день вашего рождения?
– Вы….
– Хм… А кто выбрал подарком микроволновку? Дурацкий подарок же в кабинет начальника!
– Я.. сам просил. Меня спросил, что мне подарить, я и сказал. Работы много, сходить поесть некогда.
Мозг у Ермилыча работал отлично: передача была записана 10 февраля и вышла в эфир 15 марта. Кто-то смотрел, кто-то понял, кто-то решился на риск. И у этого кого-то получилось. Но у них было очень мало времени, значит, «крот» в лаборатории сидел давно и сейчас еще сидит.
– Никого не нанимать, никого не увольнять, анкеты со всех сотрудников собрать, бланк тебе пришлют. Сидеть тише воды, ниже травы. И воспроизводить! Когда сделаешь второй прототип?
Из Дмитрия Сергеевича раздался свистящий испуганный шепот.
– Михаил Борисович, мы так до конца и не знаем, как это работает.
– Хм?! Кто это мы? В смысле не знаем?
– Ну, про установку знаю я и Саша. В смысле Александр Сергеевич.
– Пушкин?, – Ермилыч начал опасно багроветь.
– Изобретатель, – торопливо заговорил начальник лаборатории., – изобретатель. Остальные не в курсе были, они по кошачьим кормам и вегетарианским шротным бургерам больше…
– С чего ты взял, что он не знает, как это работает?
– С его слов.
– Не хочет делиться технологией…, – Ермилыча одолевало искушение набить морду этим двум задротам, которые удерживали его сейчас от всемирного признания и бессмертия.
Вызвать парней или даже самому, с этого дивана все отлично отмывается, – размечтался Михаил Борисович. Потом прислушался. Начальник лаборатории что-то блеял по поводу стараний все исправить и Ермилычу стало скучно. Он отпустил собеседника и приказал связать его с Буниным.
***
Говорят, Ермилыч поменял ударение в своей фамилии «Ермилович» с «о» на первую «и», чтобы скрыть фамилию одесского происхождения. Но так как рос он простым бугаем из московского дворика (позже – подворотни), то доказать это совершенно невозможно.
Однажды мама попросила Мишу пристроить «куда-нибудь» к себе сына подружки – соседки, и он (тогда – «Ермиша»), насилу припомнил хлипкого мальчонку со двора. Так Бунину очень повезло и он стал личным порученцем олигарха.
Ермилыч никогда не стал бы тем, кем стал, если бы не две свои особенности: он молниеносно разгонялся от слепой ярости до ледяного бесстрастия и обратно, не теряя при этом ясности мысли, и умел (и любил!) действовать парадоксально.
Так Ермилычу очень повезло заполучить Бунина, который выполнял его особые поручения без сомнений и вопросов. Он был настолько оторван от реальности, насколько это вообще возможно без летательных аппаратов.
Бунин мог бы стать чекистом, так как имел внешность крайне неприметную. Глаз на нем не задерживался даже насильно. Маленький, плюгавенький (что бы ни стояло за этим словом) с самого детства Бунин не производил впечатления. Совсем. Но внутренне этот человек бурлил, и основной его страстью были романы. В основном, детективные, но приключенческие тоже подходили.
Так Бунин и Ермилыч нашли друг друга. Ермилыч давал Бунину парадоксальные задания, а Бунин действовал, старательно разыгрывая очередной любимый литературный персонаж. Или кинематографический.
Ермилыч встречался с Буниным всегда лично, поэтому на Бунина опасливо косились и охранники в офисе, и секретарши – личные встречи с шефом всегда были испытанием на выносливость. Таким образом, эффект парадокса возникал сразу – невзрачный Бунин в нелепых, нарочитых образах вызывал не смех и желание покрутить пальцем у виска, но трепет. Ермилович считал Бунина своим успешным творческим проектом.
– Поедешь в Крекшино. По анкетам сотрудников лаборатории выходит, что сторож, он же охранник, жил какое-то время то ли в Квашине, то ли в Кашине, то ли в Калистово, то ли еще в какой-то такой дыре на букву К.
Коробки – по его части. Опять же на букву К. Установку уже не найти, она попала в руки конкурентов, мне нужна история, КАК это произошло.
Тоже на букву «К», – меланхолично про себя отметил Бунин.
– Мне нужно знать, как установка выглядела?
– Нет, но она выглядела как в высшей степени обычная в хозяйстве вещь.
Бунину этого достаточно и он отправляется в Квакшин.
Пришелец
Алеша сидел и уныло дергал ткань на штанах. Скоро лето и штаны придется менять. У Алеши не было штанов на лето, а это означает, что их придется купить.
Алеша не умел покупать штаны.
Когда он попросил Настю купить ему штаны, она расхохоталась: «я тебе не жена!».
Она вообще хохотушка, – с нежностью подумал Алеша, – а когда она смеется, ее большие, мягкие, белые сиськи оживают, и он может смотреть только на них. Его взгляд смешит Настю еще больше, сиськи начинают прыгать как котята в корзинке, проситься на свободу и ласку.
Когда Алеша с Настей, у него случаются провалы в памяти. Он с ней наверное любит разговаривать, но долго не может, потому что когда она говорит, она смеется, а когда смеется, оживают сиськи, и он не помнит, что происходит дальше.
Иногда потом, после секса и бани, он пытается восстановить события по памяти, так сказать, по протоколу, как учили, но не выходит.
Он ей говорит, что она его приворожила и отбила память, она начинает смеяться, и опять получается провал.
Настя живет в соседней деревне и торгует молоком. У нее с матерью хозяйство, коровы. Настина мать, бывает, сидит с семечками на Центральной площади Квакшина, поэтому Алеша всегда обходит площадь стороной (а вы не представляете, как это трудно в Квакшине!). Все для того, чтобы не выдать тайну голубого особнячка: он им не говорит, кем работает.
Алеша гордится своей легендой про работу на складе и не знает, что промеж Настиных подружек он проходит под кодовым именем «Этот Настин смешной чекист».
Алеша подумал о Настиной маме – может, она купила бы ему штаны? У Настиной мамы сиськи еще больше, и наверное, тоже белые, а между ними темно-красный от постоянного загара треугольник морщинистой кожи.
С мамой Насти Алеше разговаривать не легче: она всегда так недоверчиво на него смотрит, заводит разговоры про детей и починку коровника. Алеше от таких разговоров неуютно. Ему все нравится как есть, он в Квакшине не навсегда, и поселяться в их курятнике он не собирается. Он приезжает к ним каждые выходные и исправно привозит колбасу.
Сначала он возил цветы и пиво, но Настя сказала, что раз он ест, как теленок, пусть привозит еду, а из еды Настя с мамой больше всего уважают колбасу.
Это еще с советских времен пошло, когда колбаса была деликатес и ее было не достать. Поэтому колбасы много не бывает, а своих коров они не едят, они у них молочные.
Так что с Настей у них все слажено и налажено, чего цепляться?, – Алеша вздохнул и углубился в гугл: «как купить штаны».
Данилыч возник на стуле, как всегда, из ниоткуда – как будто пересобрался из частиц пыли и света, пока Алеша, испуганный собственной смелостью, складывал в корзину на Wildberries все найденные варианты летних штанов.
Для проверки своей телесности Данилыч поскрипел стулом. Алеша посмотрел на его штаны и не смог понять ни цвета, ни размера, ни фасона. Впрочем, не удивительно – не только штаны, но и весь Данилыч ни под какие фильтры Wildberries не подходил.
– Пижонишь?, – спросил Данилыч, кивая на экран.
– Да это, – смутился Алеша, – лето ж скоро, жара.
Данилыч кивнул. Они посидели с минутку в уютной тишине старого деревянного дома, довольные собой и миром, в котором ничего не происходит. Разве что чайку поставить.
Олег Анатольевич ворвался, разметав испуганную разноцветную пыль, танцующую в столбе солнечного луча. Алеша и Данилыч внутренне переглянулись и вздохнули. Началось совещание.
***
Олегу Анатольевичу показалось слишком тихо, тесно и деревянно здесь. И настроение было поганое, как всегда после Светы.
А все потому, что у Олега Анатольевича не было одной постоянной женщины. А было три.
Номер один была яркая, дерзкая и очень дорогая шалава из районного центра. Олег Анатольевич позволял ее себе только на праздники.
Обычно он ездил на трассу неподалеку к шалаве номер два. Она была тихая, скромная, брала недорого, но тут она сказала, что к ней приехала мама, и пока ей не звонить.
Номером три шла местная горожанка Света. Это был самый выгодный вариант, (достаточно было принести тортик).
Света была глубоко замужняя, глубоко бездетная (и бесплодная, как надеялся Олег Анатольевич). У нее было рыхлое тело, скучный цвет волос, грустно висящая попа и муж с постоянными командировками (или вахтой, Олег Анатольевич в подробности не вдавался).
После секса с ней надо было пить чай на кухонке ее хрущевки: она уныло что-то зудела про работу, поликлинику, соседей и рассаду, белый эмалированный чайник свистел и подмигивал когда-то голубоватыми цветочками, – мол, получил свое – терпи теперь. Олег Анатольевич угрюмо ел тортик.
В этот раз он битый час ждал в кустах, когда разойдутся бабульки у подъезда. Пройти их контроль Олегу Анатольевичу было не под силу – он был мужчина заметный и крупный, вид имел начальственный. Света смертельно боялась бабулек, просила не подходить к окнам, когда он у нее, смазывала маслом все, что могло ритмично скрипеть и лежала под ним нервным бревном.
Теперь он мучился изжогой после сладкого и не питал никаких иллюзий относительно своей мелкой, как бассейн-лягушатник, жизни. Вся эта суета с шалавами, бабками-сплетницами, скрипучими полами, гадкими тортиками из Пятерочки и составляет его, собственно, жизнь. А мечты о Москве, карьере и разгульное веселье с Мариной номер раз – это миражи, передых от ежедневной скучной тоски, пьяный бред.
От этих мыслей делалось совсем горько.
За окном энергично шелестела сирень – у нее были большие планы на эту весну. Дом поскрипывал, как будто почесывался, в солнечных лучах кружились пылинки, от которых хотелось тереть нос и смеяться. Здесь, на Пушкина, 13, царила осмысленная вечность.
Олег Анатольевич глубоко вдохнул и подумал, что грустные мысли навевает ему запах плесени, который Данилыч притаскивает из подвала. А жизнь, пожалуй, права как есть.
И начал совещание.
– Итак, что у нас?, – с деловитым напором Олег Анатольевич навис над сотрудниками.
Алеша полез за своими записями из отделения полиции, зашуршал бумажками.
Данилыч подался вперед и сказал:
– Чужак в городе.
Слова прозвучали веско и значительно. И повисли в воздухе, поддерживаясь игривой домашней пылью.
Олег Анатольевич с внимательным видом кивнул продолжать, и Данилыч продолжил:
– Бунин Александр Витальевич, 1969 года рождения, паспорт московский, прописан в Люберцах, никогда не менял место прописки. Здоров, образование среднее специальное – по специальности токарь, работал в токарном цеху до 1995 года в Москве. Далее в трудовой книжке записей нет.
Остановился в гостинице на трассе, оплатил 10 суток проживания наличными. Не храпит, ест не в гостинице, из вещей – чемодан, но он его держит в машине. Машина Хендай акцент с пробегом 123000, цвет асфальт, в хорошем состоянии, куплена б/у.
Штрафов, алиментов, детей, жен, долгов не обнаружено. Пижон.
Никогда, никогда и никто не спрашивал Данилыча, откуда он берет свои сведения. Зачем все портить? Молча поблагоговели.
Алеша предложил сделать чаю, Олег Анатольевич рассеянно кивнул.
Алеша потопал “ в переднюю» делать чай, и на его шаги дом отзывался ласковым теплым скрипом. Как будто Алеша шел и немножко щекотал дом – половицы, двери, дверцы старого резного буфета из красноватого тяжелого дерева.
Буфет невозможно было вынести из комнаты: он делался на заказ (по легенде – в Италии), собирался в комнате, и им не смогли поживиться судебные приставы, разорившие первого владельца. Привести его в большевистский вид тоже не удалось – наглый резной буфет во всю стену столовой переливался виноградными гроздьями и гранатами на боках. Буфет пережил всех, окончательно отсырел, рассохся и распоясался, но позиций не сдавал.
Буфет, похоже, думал, что живет здесь именно он, а люди так, приходящая прислуга. И ведь был прав.
В свое время ошалевших задержанных проводили мимо всего буфета (комната была проходная) в знаменитый подвал, и резные гроздья красного дерева было последним, что отпечатывалось на сетчатке памяти несчастных.
– А что он здесь делает?, – спросил Олег Анатольевич.
– Всем говорит, что приехал как режиссер выбирать место для съемок фильма. В вещах бумаг не обнаружено. В машине обнаружена книжка, автор Ле Карре, название «Шпион, выйди вон».
Данилыч многозначительно посмотрел на Олега Анатольевича. Олег Анатольевич постарался многозначительно посмотреть в ответ, но так до конца и не уверился, что у него получилось. На всякий случай многозначительно помолчал.
Алеша принес чай, весело громыхая подстаканниками.
– А что у него за штаны?, – спросил Алеша, раздавая чай.
– Кстати да, Данилыч. Ты его видел? Описание внешности есть?, – Олег Анатольевич обжегся, но виду не подал.
– Вида неприметного. Рост средний, чисто выбрит, есть залысины, глаза серые, черты лица невыразительные, особых примет нет. Одет как петух., – Данилыч занялся чаем.
Чаинки могли бы разглядеть усмешку в самой глубине его невозмутимости, – мол, дальше сами.
– А штаны?, – не отставал Алеша.
– Дались тебе штаны. Штаны на нем точно были.
– А почему петух?
– Потому что пинджах на ём был светлый и коришневый как понос – Данилыч на глазах превращался в лешего из дремучих квакшинских мертвых деревень, – и шарфих. Красный. ХитрО повязанный.
Алеше показалось, что сейчас Данилыч перекрестится, плюнет через левое плечо и прискажет «Чур меня». Стоило моргнуть и морок исчез.
Олегу Анатольевичу никак не удавалось представить себе взрослого мужика в пиджаке цвета поноса и с красным шарфиком в Квакшине. Не хватало воображения.
