Стрелок и воин сменяется зодчим, строителем, созидателем веры и красоты с опаленным сердцем. В смерти он идет по Млечному пути, молясь о своей душе, за странником, скрывшим лицо, но узнаваемым по его спутникам. Орел и Лев – знаки евангелистов. «Бога не видел никто никогда, – пишет в Евангелии Иоанн. – Слово стало плотью и обитало с нами, полное благодати и истины; и мы видели славу Его, славу как единородного от Отца».
В Ветхом завете (3 Книга Царств, гл.7) упоминается зодчий Хирам, присланный к царю Соломону строить первый Иерусалимский храм. О восстановлении стен Нового Иерусалима взамен разрушенных говорится в ветхозаветной «Книге Неемии».
Образом Нового Иерусалима заканчивается Откровение Иоанна (Апокалипсис) в Новом завете. Свое пророчество о будущей истории человечества, страшном суде, разного рода катаклизмах Иоанн завершает светлым видением, где он, вознесенный на высокую гору, прозревает великий город: «И увидел я новое небо и новую землю. И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба» (Ап,1 – 2). О жителях этого города сказано: «И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерть не будет уже, ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло» (21,4) … «И принесут ему славу и честь народов. И не войдет в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи» (21, 26 – 27).
В «Памяти» рассказывается о мальчике, который был «колдовской ребенок, Словом останавливавший дождь». Кто не помнит, как в детстве прыгал по лужам под дождем, заклиная словом: «Дождик, дождик, перестань». И летний скоропреходящий дождь унимался. Строчка «Словом останавливавший дождь» задает ритм следующей за «Памятью» торжественной оде «Слово» (1919г.) Равно как содержание строф о Новом Иерусалиме является поводом к размышлению о материале, из которого могут строиться его стены.
Тема естественная для каждого поэта, ведь для поэта слово – «верный друг и враг коварный» (Брюсов), вековечное «царственное слово» (Ахматова), говорящее, когда «молчат гробницы, мумии и кости» (Бунин), остающееся «при звуках лиры и трубы» после того, как «река времен в своем стремленье уносит все дела людей и топит в пропасти забвенья народы, царства и царей» (Державин). Слово – материал творчества поэта и его божество, которому он верно служит.
Гумилев начинает стихотворение библейски широким образом: «В оный день, когда над миром новым Бог склонял свое лицо, тогда…», отсылая к начальным словам Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово». Внимание поэта обращено на сверхъестественную мощь слова. Числа – верные слуги человеческого разума («все оттенки смысла умное число передает»). Слову доступны не только «оттенки смысла», но человеческие чувства, эмоции, то, что объединено понятием «эстетическое». Но вершина мощи слова – его высокое духовное содержание, которое объединяет людей. Словом человек разговаривает с Богом, а Бог – с человеком. Определение «для низкой жизни были числа» противопоставлено высокой жизни человеческого духа. И в этом смысле слово запредельно, не подвластно «скудным пределам естества», свободно, космично.
В стихотворении присутствует мысль о созидательной и разрушительной силе слова, о слове грозном, наводящем ужас. Строки: «Солнце останавливали словом, Словом разрушали города», – отсылают нас к ветхозаветной Книге Иисуса Навина. Здесь описывается тот период в жизни еврейского народа, когда он переходил от жизни кочевой к оседлой. Иисус Навин – преемник Моисея, воин, предводитель. Выполняя задачу возвращения народа на землю праотцов, которую предстояло отвоевать в жестоких битвах, Навин более всего думал о духе народа. Жизнь гражданскую и политическую он поставил в полную зависимость от веры в духовное слово завета, непреложность завета, беспрекословное и буквальное послушание Богу, добиваясь тем самым целостности и единства народа.
Духовное слово в стихотворении Гумилева – тот « грозный судия, что недоступен звону злата, и мысли и дела он знает наперед», в присутствии которого царственно гордая, смелая птица орел, ставшая эмблемой многих властителей, поджимает крылья. Звезды жмутся в ужасе к луне, если, точно розовое пламя, слово проплывает в вышине. Слово «точно розовое пламя». Что в этом сравнении у Гумилева? Розовое облако, озаренное солнцем? Неопалимая Купина – тот огонь, который не опаляет, но кротко врачует? Знак того мира, к которому зовет Христос – светлый рай, что розовее самой розовой звезды» – в стихотворении Гумилева «Христос» (сборник «Жемчуга»)? Или та розовая заря «над холодеющими небесами, где тишина и неземной покой» («Шестое чувство»), что вызывает в человеке, как и бессмертные стихи, молитвенное бескорыстное чувство? Названия этому чувству человек не знает. Осязательной естественной пользы оно не приносит: «ни съесть, ни выпить, ни поцеловать». Человек лишь интуитивно ощущает его. Описывая такое ощущение в стихотворении «Шестое чувство», Гумилев дает два уподобления: так «мальчик, игры позабыв свои, следит порой за девичьим купаньем и, ничего не зная о любви, все ж мучится таинственным желаньем»; так «некогда в разросшихся хвощах ревела от сознания бессилья тварь скользкая, почуя на плечах еще не появившиеся крылья».
Чистая душа интуитивно ощущает томление плоти. Плоть (тварь скользкая) ревет от сознания бессилья, не умея взлететь, лишь предчувствуя дух полета. Что же это за чувство, в предощущении которого изнемогает плоть и кричит наш дух? Гармонии ли, эстетическое чувство, озарения, провидения, приближения к Богу и постижения тайн мироздания, духовности? Этот ряд можно продолжать и продолжать. Чувство не названо, однако оно так важно, что каждое мгновение, прожитое человечеством без него, кажется потерянным, приносит горе:
И это вызывает страстное моление: «Так век за веком – скоро ли, Господь? – Под скальпелем природы и искусства кричит наш дух, изнемогает плоть, рождая орган для шестого чувства». Вековечная «операция» (под скальпелем), описанная Гумилевым, имеет аналог в пушкинском «Пророке», восходящем в свою очередь к ветхозаветному пророчеству Исайи. Поэт говорит в нем о духовном рождении человека – поэта, пророка. А предощущение его определяет как духовную жажду, счастливо соединяя в метафоре томление духа и плоти. У Пушкина в стихотворении «я», у Гумилева – «мы», все человечество, вырабатывающее соборное чувство, которое является в слове.
Сравнивая в стихотворении «Слово» рациональный способ познания действительности (через число), свойственный науке, и эмоционально чувственный, духовный (через слово), Гумилев вовсе не склонен принижать значение числа. Числом пользуется и Библия. В стихотворении «Слово» возникает строфа о седом патриархе, который тростью на песке чертил число. Правда, эта «похвала числу» оказывается довольно сомнительной, если вдуматься, о каком патриархе идет речь и в какой момент он, «не решаясь обратиться к звуку», чертил число.
В «Апокалипсисе» Иоанн, напитавшийся книгой мудрости, которую ему принес ангел, – вкус ее был на устах сладок, а внутри горек – получает для измерения «трость, подобную жезлу». (Ап.11, 1). Стоя на песке морском, он видит выходящего из моря зверя: «И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадим, а на головах его имена богохульные» (Ап.13,1). «Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое: число его шестьсот шестьдесят шесть» (13, 18).
Человечество в своей истории не раз ощущало наряду со сладостью горечь познания истины без благодати. Открытия наук, употребленные во зло, не раз ставили его на грань гибели. Образом седого патриарха в оде намечается переход к Новому завету, Евангелию от Иоанна, тому его месту, где говорится о Благовещении.
«Осиянно» (несет свет и само свет) только слово истины и благодати, духовное слово, слово Бога, обретшее плоть в Иисусе Христе. В отсутствии его («забыли мы») мертвеют и «дурно пахнут» все другие слова, а выводы наук приводят к числу зверя. В стихотворении важную роль играет сравнение «как пчелы в улье опустелом». Пчелиный улей – содержательный символ православного христианства, хорошо знакомый русскому читателю. На монастырских огородах можно увидеть улей в виде маленького собора. Трудолюбивые пчелы несут в него только целебную сладость жизни – мед. Они вольны в своем полете за нектаром, но неизменно возвращаются в улей, внутри которого из восковых сот, как из маленьких кирпичиков, имеющих строгую геометрическую форму, тщательно обработанных, строится их маленький душистый собор. Запах восковых свечей в христианском соборе подобен запаху меда. Гибель одной пчелы не нарушает этого неустанного созидания. На ее место становится другая, и строительство продолжается. Пчел много, но они не убивают, не «грызут» друг друга. В улье царит порядок, и каждая пчела сама знает, что ей нужно делать. Они действуют в силу какого – то важного соборного чувства, которое не всегда доступно человеку. Но вот разрушен улей. Умерли пчелы, и вместо запаха душистого меда – запах смерти и разложения. Запустелому улью уподобляет поэт страну, лишенную благодати.
По воспоминаниям И. Одоевцевой, «проходя мимо церкви, Гумилев всегда останавливался, снимал свою оленью шапку и истово осенял себя широким крестным знамением „на страх врагам“. Именно „осенял себя крестным знамением“, а не просто крестился. Но чтобы в те дни решиться так резко подчеркивать свою приверженность к гонимому „культу“, надо было обладать гражданским мужеством».
Величайший христианский праздник Рождество Христово (7 января – 25 декабря ст. ст.) связан со многими знамениями и событиями. Икона Рождества Христова воспроизводит их. Она представляет собой подробное повествование в красках, отдельные эпизоды не заключаются в «клейма», а, перетекая один в другой, свободным венком окружают центральное изображение. При этом сама икона большого размера, а заполняющие ее поле фигуры миниатюрны, написаны с тонкостью, изяществом и тщательностью миниатюрного письма. По ней можно долго зрительно «путешествовать», не уставая и открывая все новые подробности.
Священный вертеп – пещера в Вифлееме, где помещался загон для скота, где за неимением мест в гостинице принуждены были остановиться Иосиф и Мария, где родился Иисус Христос. Вол и мул склонились над яслями, своим теплым дыханием согревая Младенца. Мария возлежит возле Младенца, но взор ее устремлен на Иосифа, искушаемого бесом в одежде пастуха. Тот протягивает ему сухую ветку, как бы говоря: от сухого дерева может ли родиться зеленый побег. Иосиф погружен в глубокое раздумье. Сейчас он принимает важнейшее для себя решение. Он должен или поверить в чудо непорочного зачатия и чистоту Марии, или по законам древних иудеев отдать Ее на растерзание толпы, побивающей камнями. Что победит в нем: закон или благодать: даже не поверив в чудо, явит ли он сам чудо милосердия и понимания? Или по-прежнему будет торжествовать на земле жестокосердие, будут литься потоки кровавых слез? Иосиф молится и ведет беседу с Богом. Иван Бунин в стихотворении «Новый Завет» воспроизводит этот момент.
В небе поют ангелы, славя рождение Христа, и спускаются на землю, склоняются над яслями. Сходят с гор пастухи, играя на пастушьих дудках. Женщины омывают младенца и пеленают его. В небе горит Вифлеемская звезда, как очи Бога Отца, взирающего на своего Сына. А где-то уже скачут за звездой волхвы со своими дарами.
Изображение Рождества в стихотворении Иосифа Бродского «Рождественская звезда» очищено от деталей, аскетично. Мария одна с Младенцем в темной пещере. Его первые ощущения – тепло материнской груди и взгляд Отца, то, что человек несет через всю свою жизнь. Но Его отец – Бог, и Он, Сын, должен выполнить здесь, на земле, свою миссию. Многозначительно скрещение их взглядов, как две точки в мировом пространстве, соединенные одной прямой; взгляд Отца – поддержка, понимание, напоминание.
О волах говорит желтый пар из ноздрей в холодной пещере. По апокрифу «Протоевангелие Иакова» Христос рождается в пещере, в пустынном месте. Рождение Иисуса – это рождение света, который наполняет всю пещеру. Пещера – символ тьмы, незнания, которую озаряет свет – Христос. И волхвы, перечисленные по именам, что придает документальность изображению чуда. Они первые узнали о рождении Христа, их привела звезда. Втащили подарки Младенцу, родившемуся в пещере, чтоб мир спасти. Как будут потом втаскивать елку на Рождество, развешивать блестящие игрушки, раскладывать подарки. Но это первое празднование Рождества Христова.
В стихотворении можно предположить автобиографический подтекст.
Оно написано уже за границей, и так неизмеримо отдален теперь временем и пространством от автора его любимый Васильевский остров, где остались отец, мать, детство, рождественские подарки, запах мандаринов и халвы, что кажется, находится он где-то на другом конце Вселенной.
Рождественская тема для Бродского очень значима. Много лет подряд он регулярно обращается к ней, создавая все новые стихотворения, в названиях или в обозначении дат написания которых неизменно стоят рождественские дни. Похоже, поэт испытывал в это зимнее время особый прилив вдохновения, желание творчества, как Пушкин осенью: «Рождественский романс» – 28 декабря 1961г.; «1 января 1965 года» («Волхвы забудут адрес твой»); «Речь о пролитом молоке» («Я пришел к Рождеству с пустым карманом» – январь 1967; «Аппо Домiпi» («Провинция справляет Рождество») – январь 1968, Паланга; «Новое Рождество на берегу» – 1971, Ялта; «24 декабря 1971 года» («В Рождество все немного волхвы» – 1972; «Рождественская звезда» – 24 декабря 1987г.; «Бегство в Египет» – 25 дек. 1988г. Это запись текущей эпохи, основанная на вычисленном римским игуменом Дионисием Малым года рождения Христа из Назарета (Аппо Домi пi), ощущение бега времени, повременная запись настроений, переживаний, размышлений, подведение итогов разных лет.
Стихотворение «24 декабря 1971 года» переносит нас в Россию начала 70-х годов, готовящуюся праздновать Рождество Христово. Поэт хорошо передает особую атмосферу этого праздника: ожидание чуда, хлопоты о подарках, запахи хвои, мандаринов, корицы. Все сказочно. Даже трубы домов не дымят, а трубят, как ангелы на иконе Рождества. В церквах поют: «Се грядет…» Сдвигаются столы для общего торжества. Настроение особое – духовное, и в то же время ощущаешь себя ребенком в ожидании подарков и сказки.
Поколение, воспитанное на учебниках по научному атеизму, уже, казалось, совсем забыло тропу в Вифлеем в заснеженной стране, занятой насущными заботами. Но оно же, пережившее очередной пик «разоблачений» религии в хрущевское время, когда с особой страстью и рвением заставляли самих священников отрекаться от веры, пружина атеизма закручивалась все туже, вдруг все настойчивее стало обращаться к вере. У Бродского: «Знал бы Ирод, что чем он сильней, тем верней неизбежное чудо».
По закону механики «действие равно противодействию» пружина распрямлялась стремительно. Вначале это была скорее фронда, ответ на запреты, поверхностный интерес, тесно связанный со скептицизмом. Молодежь шла в церкви на Рождество и на Пасху посмотреть. Дальше – больше… Обрядовая сторона религии сохранялась в семьях всегда, например, традиции дарить подарки на Новый год, как это сделали восточные цари-волхвы, приехавшие на верблюдах к младенцу Христу со своими дарами. Но религиозный смысл обряда был утрачен. «Пусто в пещере: ни животных, ни яслей, ни Той, над Которою – нимб золотой… Пустота».
Природа не терпит пустоты. Несколько поколений советских людей было по существу отлучено от гуманистических идей христианства. «Библию» невозможно было ни купить, ни прочесть в библиотеке. Знакомство с ней ограничивалось критикой, часто нелепой, неграмотной и предвзятой. Ценность знания «Библии» для каждого человека, формирования его внутреннего мира, моральных и этических представлений отрицалась. И. Бродский справедливо пишет в стихотворении «Речь о пролитом молоке»:
Отрицая утешительную сущность христианства (в известной цитате она определена как «опиум»), его неприятие принципа вседозволенности, которое выражается в заповедях, рьяные «борцы с религией» невольно подталкивали общество ко всякого рода сатанизму, ко времени когда
Стихотворение «Речь о пролитом молоке» («Я пришел к Рождеству с пустым карманом»), в начале которого звучат строчки «Календарь Москвы заражен Кораном», – написано в январе 1967 года. Нужно ли говорить, что поэт как в воду глядел, судя по нынешнему состоянию общества, и что попытки возвращения религии «сверху» для нашей молодежи сильно запоздали.
Поклонение волхвов – излюбленный сюжет священного писания. За ним стоит идея объединения людей в своем поклонении Матери и Божественному Младенцу, призыв: цари и мудрецы разных стран, склонитесь перед Матерью, перед словом добра и мира, принесите им свои дары, ибо мудрость мира – в слове добра, правды, милосердия. Этот сюжет включает в себя также идею распространения христианства: власть, философия, мудрость, знание и прорицание признают царем земли Слово Благодати. Люди, станьте теми мудрыми волхвами, которые дарят подарки Благодати – добру, справедливости, человеколюбию. Далекий путь пришлось им проделать. Там, где они останавливались на своем пути, оставались знаки того события, к которому они спешили. Иван Бунин в странствиях по святым местам записал и переложил в стихи сирийский апокриф о волхвах, о ночи рождения Исы, так на востоке звучит имя Иисуса, почитаемого как святого, любимого Богом, об источнике звезды, которую видят только раз в году чистые девы, обрученные Богу, невесты с душой неневестныя.
Волхвы изображены на иконе Рождества трижды. Вот они следуют за звездой в Вифлеем. Вот приносят свои дары Марии. Вот отъезжают другой дорогой, чтобы не узнал царь Ирод место рождения Нового Царя – Царя всея земли, Божественного младенца. Сейчас Он на руках у женщин, которые, омыв Его в купели, забавляют. Пастухи играют на дудках, сидят и возлежат возле Христа, а рядом с ними ласковые домашние животные, среди которых родился Христос. Мария светится счастьем. Но уже направлен на нее острый меч римского воина, уже прозвучал приказ Ирода об избиении младенцев. Рыдают, воздевая вверх руки, матери. И страшное деяние совершается. И уже идет воин докладывать Ироду об исполнении ужасного приказа, но не исполнилась его цель. Мария, спасая дитя, в сопровождении Иосифа бежит в Египет.
Сюжет бегства в Египет многократно использовался самыми разными художниками. Вот как увидел его Иван Бунин в своих странствиях по святым местам.
Вторая часть стихотворения – вдохновенная похвала Богоматери, которой поклоняются люди в разных странах: «в странах франков, в их капеллах», «в полумраке величавом древних рыцарских соборов, там под плитами почиют короли, святые, папы, имена их полустерты и в забвении дела. Ты же – в юности нетленной: Ты, и скорбная, светла». Путник везде с восторгом тайным встречает изображения Богоматери: при дорогах, на полях, в темных каменных пещерах и на старых кораблях. Мария, имя которой переводится как « Морская», – покровительница моряков: «Корабли во мраке, в бурях лишь тобой одной хранимы»; « Мачты стойко держат парус, ибо кормчему незримо светит свет очей Твоих». К Пречистым стопам Богородицы люди приносят свои скромные дары: сирота – служанка – ленту, обрученная – свой перстень, мать – свои святые слезы, запоньяр – свои псалмы, Человечество, которое венчает божеской властью тиранов, обагряет руки кровью в жажде злата и раба
Стихотворение «На пути из Назарета» напечатано в газете « Русское слово» в 1912 году под заглавием «Мать». У Бунина есть и другое «Бегство в Египет»
Легко увидеть, что это Русская Богородица, русская Мать, спасающая свое дитя. От какого нового Ирода бежит она, такого жестокого и беспощадного, что ей менее страшен зимний ночной мороз и холод, стаи голодных волков, дерущиеся медведи-шатуны. А ночь, дремучие заросли и фантастические звери с бородами и в рогах, что впотьмах жались, табунились и дрожали, белым паром из ветвей дышали, ближе, теплей и родней, чем люди. И Млечный Путь – Божье полотенце, что стелется в небе, указывает ей путь.
Иродов в России во все века было предостаточно. Мать не может победить Ирода, но она всегда стремится спасти свое дитя. Стихотворение написано в год Первой мировой войны, и это время, помимо внутренних раздоров, становилось источником страданий матерей.
А.П.Чехов в повести «Мужики» рисует иное « Бегство в Египет». Крестьянин Николай Чикильдеев, служивший лакеем в Москве при «Славянском базаре», тяжело заболев и истратив все средства на лечение, приезжает в свою родную деревню Жуково с женой Ольгой и десятилетней дочерью Сашей. Всех Жуковских ребят, которые знали грамоте, издавна увозили в Москву в официанты и коридорные. Деревня Жуково иначе уже не называлась у окрестных жителей, как Хамская или Холуевка. Деревушка тихая и задумчивая, с глядевшими на двор ивами, бузиной и рябиной имела приятный вид. Спуск к реке, которая в версте от деревни, внизу широкий уже скошенный ярко-зеленый луг, стадо, речка извилистая, с чудесными кудрявыми берегами. За нею опять широкий луг, стадо, длинные вереницы белых гусей, потом крутой подъем на гору, а вверху, на горе, село с пятиглавой церковью и немного поодаль господский дом.
– Хорошо у вас здесь, – сказала Ольга, крестясь на церковь. – Раздолье, господи!
Как раз в это время ударили ко всенощной (был канун воскресенья). Две маленькие девочки, которые внизу тащили ведро с водой, оглянулись на церковь, чтобы послушать звон.
Сидя на краю обрыва, Николай и Ольга видели, как заходило солнце, как небо, золотое и багровое, отражалось в реке, в окнах храма и во всем воздухе, нежном, покойном, невыразимо-чистом, какого никогда не бывает в Москве. Мир – Божий храм дает человеку понять, как хороша и чиста может быть жизнь. Страшным контрастом к этому описанию служит изображение жизни самих людей. В избе темно, темно и нечисто; большая неопрятная печь, темная от копоти и мух, покосилась; бревна в стенах лежали криво, и казалось, что изба сию минуту развалится. В переднем углу, возле икон, были наклеены бутылочные ярлыки и обрывки газетной бумаги —это вместо картин, Так и молятся этому иконостасу, обклеенному водочными ярлыками, живущие здесь старики – отец и мать Николая, тощие, сгорбленные, оба одного роста; Фекла с двумя детьми, жена брата Дениса, забранного в солдаты; Марья, жена брата Кирьяка и их шестеро детей, все девочки, старшей из которых восемь лет, – все семейство, все эти большие и маленькие тела, которые шевелились на полатях, в люльках и во всех углах, с жадностью ели черный хлеб, макая его в воду.
– Кирьяк у купца в сторожах живет. Мужик бы ничего, да заливает шибко, -сказал отец.
– Не добытчик. Мужики наши горькие не в дом несут, а из дому. И Кирьяк пьет, и старик тоже, греха таить нечего, знает дорогу в трактир. Прогневалась Царица Небесная, – говорила старуха слезливо. А за дверями уже слышится громкий, протяжный крик Кирьяка: «Ма-арья!» Марья побледнела, прижалась к печи, и как —то странно было видеть на лице у этой широкоплечей, сильной, некрасивой женщины выражение испуга. Ее дочь, которая сидела на печи и казалась равнодушною, вдруг громко заплакала. Вступитесь Христа ради, родименькие! Заплакали все дети. Подойдя к жене, он размахнулся и ударил ее кулаком по лицу. Она же не издала ни звука и только присела, и тотчас же у нее из носа пошла кровь. Старик, влезая на печь, бормотал: «Экой срам – то, срам. При гостях —то! Грех какой!». Старуха сидела молча, сгорбившись и о чем – то думала. Фекла качала люльку. Сознавая себя страшным и довольный этим, Кирьяк зарычал зверем, чтобы казаться еще страшнее, схватил Марью за руку и потащил к двери. Увидев гостей, он помолился на образ: « Братец с семейством приехали …Извините». Долго пил чай, потом захрапел.
Ни лада, ни любви, ни понимания нет в этой семье. Но как хочется всего этого каждому. Кирьяку с похмелья было стыдно перед братом: «Водка – то что делает. Ах, ты боже мой. Уж вы, братец и сестрица, простите Христа ради, сам не рад».
Старуха весь день дерется, ругается так, что на улице останавливаются прохожие. Следит за каждым съеденным куском. Старика обзывает то лежебокой, то холерой. Умирающего сына попрекает нахлебничеством и тем, что мало денег присылал из Москвы. Обижает внучат так, что они в Успенский пост рады подлить ей молочка в размоченный хлеб, чтобы оскоромилась и горела за это в аду, бьет их в тот момент, когда они было увидели в небе « ангельчиков», размягчились душой и прозевали гусей.
И эта же старуха становится перед образом, начинает думать о грехах, о смерти, о спасении души. Но нужда и забота перехватывают ее мысль. «…она тотчас же забывала, о чем думала. Молитв она не помнила и обыкновенно по вечерам, когда спать, становилась перед образом и шептала:
Казанской Божьей Матери, Смоленской Божьей Матери, Троеручицы Божьей Матери».
Марья была неграмотна, не знала никаких молитв, не знала даже « Отче наш». Она и Фекла были крайне неразвиты и ничего не могли понять. Обе не любили своих мужей. Марья не только не боялась смерти, но даже жалела, что она так долго не приходит, и бывала рада, когда у нее умирали дети. Придя с Ольгой в церковь, она остановилась у порога и не посмела идти дальше. И сесть не посмела, хотя к обедне заблаговестили только в девятом часу. Так и стояла все время. Когда в церковь вошли нарядно одетые члены помещичьей семьи, Марья глядела на них исподлобья, угрюмо, уныло, как будто это вошли не люди, а чудовища, которые могли раздавить ее, если бы она не посторонилась. А когда дьякон возглашал что-нибудь басом, то ей всякий раз чудился крик: « Ма-арья!» – и она вздрагивала. Только в Ольге, которая утешала ее после побоев мужа, увидела она единственного близкого, родного человека, хотя та ей лишь советовала: «Терпи, и все тут. В писании сказано: аще кто ударит тебя в правую щеку, подставь ему левую. Терпи, и все тут. Сказано: придите все труждающиеся и обремененные».
Фекле же, напротив, была по вкусу вся эта жизнь: и бедность, и нечистота, и неугомонная брань, Она ела, что давали, не разбирая; спала где и на чем придется; помои выливала у самого крыльца: выплеснет с порога, да еще пройдется босыми ногами по луже. И она с первого взгляда возненавидела Ольгу и Николая именно за то, что им не нравилась такая жизнь, и однажды даже замахнулась коромыслом и ударила Ольгу по плечу. Молодая крепкая женщина, она в поисках любви убегает ночью к приказчикам. Те озоруют, издеваются над ней и раз даже прогоняют, раздев донага. Ольга утешает ее, тайком выносит одежду, и Фекла ревет громко, грубым голосом, тотчас сдерживая себя и потом лишь изредка всхлипывая.
Детей не учили молиться, ничего не говорили им о Боге, не внушали никаких правил и только запрещали в пост есть скоромное. В прочих семьях было почти то же: мало кто верил, мало кто понимал. В то же время все любили священное писание, любили нежно, благоговейно, но не было книг, некому было читать и объяснять, и за то, что Ольга иногда читала евангелие, ее уважали и все говорили ей и Саше « вы». Когда Саша, демонстрируя свое умение читать перед собравшимися соседями, по просьбе матери открывает евангелие и читает то место, где является ангел Господен во сне Иосифу и говорит: « Встань, возьми отрока и мать его и беги в Египет и будь там, пока не скажу тебе», – Ольга, взволнованная, повторяет – Отрока и Мать его – и плачет, и за ней Марья плачет и соседи.
Ольге то, что происходило в деревне, казалось отвратительным и мучило ее. Религиозные праздники вместо того, чтобы возвышать душу, становились здесь поводом для новых буйств. На Илью пили, на Успенье пили, на Воздвиженье пили. На Покров в Жукове был приходской праздник, и мужики по этому случаю пили три дня. Кирьяк все три дня был страшно пьян, пропил все, даже шапку и сапоги, и так бил Марью, что ее отливали водой. А потом всем было стыдно и тошно. Ольга, которая говорила степенно и нараспев, и походка у нее была как у богомолки, быстрая и суетливая, каждый день читала евангелие вслух, по – дьячковски, многого не понимала, но святые слова трогали ее до слез. Верила в Бога, в Божью Матерь, в угодников, верила, что нельзя обижать никого на свете – ни простых людей, ни немцев, ни цыган, ни евреев и что горе даже тем, кто не жалеет животных. Когда она произносила слова из писания, лицо у нее становилось жалостливым, умиленным и светлым.
В трактире и около шумели мужики; они пели пьяными голосами, все врозь, и бранились так, что Ольга вздрагивала и говорила: «Ах, батюшки!» Ее удивляло, что брань слышалась непрерывно и что громче и дольше всех бранились старики, которым уже пора умирать. А дети и девушки слушали эту брань и нисколько не смущались, и видно было, что они привыкли к ней с колыбели.
Мы видим, что при внешнем сходстве здесь перед нами две веры. Одна —вольная, вмещающая в себя весь мир, природу с ее красотой, за которую нужно благодарить Создателя, доброту, любовь, милосердие, деятельное участие в приумножении их. Другая вера – корыстная, потребительская, холуйская: Господи, дай, дай, дай – ничего не отдавая взамен, не желая поступиться своей похотью, грязью, дурными привычками в надежде на милосердие и всепрощение. Не стыдно быть рабом Божьим, добровольно принимая в душу заветы добра, справедливости, чести, всего, что для тебя свято и что ты не должен преступать, чего бы это тебе ни стоило. Стыдно быть у Господа Бога трусливым холуем, который только боится гнева хозяина, сам же ни на что не годен.
Когда в деревне вспыхивает пожар, требующий совместных действий, бабы стоят с образами, защищая свои избы молитвой. Полупьяные мужики не знают, за что приняться. Суетятся бестолково и вразнобой. Вчерашние крепостные, они все ждут, что кто-то ими распорядится, кто-то прикажет. Когда подоспела подмога из-за реки и красивый молодой студент в кителе нараспашку, действуя решительно, смело, толково, предотвратил распространение огня, старик Осип, все время простоявший в сторонке, еще и попросил у студента денег на водку « за труды».
В августе в Жукове, в этой Холуевке, пишет Чехов, происходило настоящее религиозное торжество. По всему уезду, из деревни в деревню, носили Живоносную. Живоносная – икона «Живоносный источник». Чудный и утешительный вид имеет эта икона. Представлена высокая, громадная каменная чаша, стоящая на широком водоеме, полном воды. Над чашею парит Пресвятая Дева с Предвечным Младенцем на руках, венчанная короной. К водоему, полному животворной воды, стеклись жаждущие: несчастные, утомленные жизнью, пьют воду и становятся сильными и бодрыми. Какой прекрасный символ. То же происходит и в Жукове. В тот день, когда ее ожидали, было тихо и пасмурно. Девушки еще с утра отправились навстречу иконе в своих ярких нарядных платьях и принесли ее под вечер, с крестным ходом, с пением, и в это время за рекой трезвонили колокола. Громадная толпа своих и чужих запрудила улицу; шум, пыль, давка. И старик, и бабка, и Кирьяк – все протягивали руки к иконе, жадно глядели на нее и говорили, плача:
– Заступница, Матушка! Заступница!
Все как будто поняли, что между землею и небом не пусто, что не все еще захватили богатые и сильные, что есть еще защита от обид, от рабской неволи, от тяжкой невыносимой нужды, от страшной водки.
– Заступница, Матушка! – рыдала Марья. – Матушка!
Но отслужили молебен, унесли икону, и все пошло по-старому и опять послышались из трактира грубые пьяные голоса.
Есть рассказ о происхождении иконы « Живоносный источник», где повествуется о том, как воин Лев, ставший позже императором, встретил слепца, беспомощного путника, сбившегося с дороги. Лев, желая помочь ему, отправился на поиски воды. У древнего источника, затянутого тиной, он услышал голос, призывавший его подойти к источнику, смыть тину, напоить слепца водой, тину же приложить к его глазам, чтобы прозрел незрячий. Так он и сделал. Произошло чудо исцеления, и родник был Львом очищен, заключен в каменный круг, над ним построили храм Богоматери.
Через сто лет царствовал император Юстиниан, глубоко приверженный к православной вере. Он долго мучился болезнями, не получал от врачей помощи и уже считал себя обреченным на смерть. Однажды в полночь он услыхал голос: «Ты не можешь вернуть себе здоровья, если не напьешься из моего источника. Больной исполнил волю Владычицы: нашел источник, испил из него воды и вскоре выздоровел. В благодарность возле храма, устроенного Львом, он воздвиг новый великолепный храм, при котором впоследствии создался многолюдный монастырь
Крестьяне из деревни Жуково тоже припадают к Живоносному Источнику, но не могут из него напиться. Где тот добрый пастырь, который очистит их душевный источник от грязи, ила, тины, озлобления, пьянства, буйства, бессмысленной жестокости? Кто поможет прозреть слепцам, кто излечит их? Неизлечимо больны они и не могут вернуть себе здоровье, если не напьются из животворящего источника любви, справедливости, доброты, внимания.
Ольга после смерти Николая уходит из деревни. За зиму она постарела и подурнела, и уже вместо прежней миловидности и приятной улыбки на лице у нее было покорное выражение пережитой скорби, и было уже что-то тупое и неподвижное в ее взгляде, точно она не слышала. Ей было жаль расставаться с деревней и с мужиками. Она вспоминала, как несли Николая и около каждой избы заказывали панихиду и как все плакали, сочувствуя ее горю.
В течение лета и зимы бывали такие часы и дни, когда казалось, что эти люди живут хуже скотов, жить с ними было страшно; они грубы, не честны, грязны, не трезвы, живут несогласно, постоянно ссорятся, потому что не уважают, боятся и подозревают друг друга. Кто держит кабак и спаивает народ? Мужик. Кто растрачивает и пропивает мирские, школьные, церковные деньги? Мужик. Кто украл у соседа, поджег, ложно показал на суде за бутылку водки? Кто в земских и других собраниях первый ратует против мужиков? Мужик.
Да, жить с ними было страшно, но все же они люди, они страдают и плачут как люди, и в жизни их нет ничего такого, чему нельзя было бы найти оправдания. Тяжкий труд, от которого по ночам болит все тело, жестокие зимы, скудные урожаи, теснота, а помощи нет и неоткуда ждать ее. Те, которые побогаче и сильнее их, помочь не могут, так как сами грубы, не честны, не трезвы и сами бранятся так же отвратительно; самый мелкий чиновник или приказчик обходится с мужиками как с бродягами, и даже старшинам и церковным старостам говорит « ты» и думает, что имеет на это право. Да и может ли быть какая – нибудь помощь или добрый пример от людей корыстолюбивых, жадных, развратных, ленивых, которые наезжают в деревню только затем, чтобы оскорбить, обобрать, напугать? Ольга вспомнила, какой жалкий, приниженный вид был у стариков, когда зимою водили Кирьяка наказывать розгами… И теперь ей было жаль всех этих людей, больно, и она, пока шла, все оглядывалась на избы.
Ольга бежит с дочерью из деревни, как бежала в Египет от царя Ирода, от избиения младенцев, спасая своего Сына Мария. Уходит, уповая на помощь православных христиан. Остается в деревне другая Мария. «Проводив версты три, Марья простилась, потом стала на колени и заголосила, припадая лицом к земле:
– Опять я одна осталась, бедная моя головушка, бедная – несчастная…
И долго она так голосила, и долго еще Ольге и Саше видно было, как она, стоя на коленях, все кланялась кому – то в сторону, обхватив руками голову, и над ней летали грачи».
Человек сам отвечает за свою душу. И никто с него этой ответственности не снимает. Если ты черств, корыстолюбив, завистлив, нечестен, жесток, то сам же от этого и маешься, и жизнь не в радость, и труд обуза, и не приносит он желаемых плодов, ведь не родится же у злобствующей старухи капуста, не хватает хлеба до нового урожая с поля, засеянного кое – как, пьяными кривыми бороздами. Но правда и то, что мы все – люди, живущие на земле, – дети единой Матери, и в своей жизни все родственно касаемся друг друга. И государство – наша семья. Если в семье нет ладу – поля зарастают, не родит земля, и матери, спасая своих детей, бегут от злобы и насилия в Египет ли, Америку, Германию…
Есть одно место в Африке, где отдыхала по пути в Египет Мария с Младенцем. Там не стоит памятник. Там просто растет старое дерево сикомора. Таинственная знойная, полная тайн Африка, ее ужасная и чудная история с детства тянула к себе русского поэта Николая Гумилева. Свою мальчишескую мечту он осуществил. Не раз ездил в Африку, написал о ней прекрасные стихи и прозу. Гимном Африке звучит «Вступление» к сборнику «Шатер».
15 февраля отмечается Сретенье. Само слово «сретение» означает «встреча». После февральских вьюг наступает тихая солнечная погода. Ветер утихает. Иногда даже каплет с крыш. В это время зима встречается с весной. На сороковой день после Рождества Христова отмечается Сретение. По законам древних иудеев всякого первенца в семье надлежало нести в храм, чтобы там отдать жертву Богу, которая считалась как бы выкупом за ребенка. Когда родился Христос, Мария тоже понесла Его в храм, за ней шел Иосиф с двумя горлицами, предназначенными в символическую жертву. При входе в храм их встретил святой Симеон, древний старец, который никак не мог умереть, так как ему было сказано от Бога, что не умрет он, не увидев Мессию, Спасителя людей. Увидев Марию с младенцем, Симеон был взволнован, он протянул к ним руки, бережно взял Христа и, обращаясь к Богу, воскликнул: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром, яко видесте очи мои спасение Твое…» (Лк.11,29 – 30). Встреча младенчества со старостью всегда волнительна. Это встреча поколений людей. И как прекрасно, когда старость благословляет юность, угадывая и желая видеть в ней лучшее, что послужит спасению всех людей, их совершенствованию, и не ошибается. Слово « сретенье» по своему звучанию не просто «встреча», но тесное «сплетение» и «взаимодействие», дружеское участие и братание. Симеона, который много размышлял о спасении человечества, не осенила ли мысль: мать с младенцем на руках – зрелище, способное смягчить подчас самых жестокосердных. Вот спасение мира, божественный дар продолжения человеческого рода, его бессмертия и совершенствования. Как же нужно беречь и лелеять этот дар! Евангелист Лука, которому принадлежит в евангелии рассказ о Сретении, в других евангелиях его нет, создавая первые иконы, символом христианства выбрал изображение Матери с Младенцем на руках.
Кроме Иосифа, Марии с Христом и Симеона, на иконе Сретения изображается пророчица Анна. Престарелая вдовица лет восьмидесяти четырех, она прожила с мужем только семь лет и потом вела жизнь богоугодную, не отходя от храма и служа Богу день и ночь постом и молитвою. Объятая духом предвиденья, присоединилась и она к Симеону и пророчествовала о принесенном в храм Младенце как о Спасителе людей.
Стихотворение И. Бродского «Сретенье» посвящено Анне Ахматовой, именины которой приходились на 15 февраля. Признавая замечаемый другими присущий ей пророческий дар, который сама в себе ощущала, Ахматова говорила о себе: «Я Анна Сретенская». Бродский пишет о том, как Мария впервые внесла дитя в церковь. Не торжествующей, во время многолюдного богослужения. Тайком, незаметно, когда храм опустел, боясь взора небес и взглядов людей, которые, как это происходит в «Anno Domini», «нимб заменяют ореолом лжи, а непорочное зачатье – сплетней, фигурой умолчанья об отце».
В изображении Бродского отсутствует Иосиф – обручник. О нем не просто не говорится, это подчеркивается. Мария одна приносит младенца в храм, укрывается в нем, как в замершем лесу, спасает свое дитя со светящимся нимбом над головой. Этот мотив свечения поэт повторит в стихотворении «Бегство в Египет».
И в этом стихотворении Иосиф показан лишь как случайный попутчик: «погонщик возник неизвестно откуда». Мария одна выслушивает слова поддержки Симеона, его пророческую речь, обращенную к Богу: «Ты с миром, Господь, отпускаешь меня, затем, что глаза мои видели это дитя: он – Твое продолженье и света, источник для идолов чтящих племен, и слава Израиля в нем». Она внимает прорицанию Симеона о своем будущем, о том, что позже станет видеть в своих снах («Сон Богородицы»), что изображено на иконах «Симеоново проречение», «Умягчение злых сердец», «Семистрельная», на иконе «Страстная», где ангелы показывают Марии орудия пытки Христа. Тем же оружием будет ранена ее душа. Но эта рана, «как некое око» даст ей возможность видеть то, что глубоко скрыто в сердцах людей.
Простые праведные люди Симеон и Анна, как прежде Иосиф, приняли и обласкали младенца как дар небес, не возведя хулы, ни подозрения на его мать, презрев блудливые толки о тайне его рождении, жестокие законы побивания камнями женщины, родившей сына от отца, которого никто не видел и в которого можно было только верить. И они поверили. Вера и доброта оказались спасительны.
Нет ничего прекраснее в мире счастливой матери с младенцем на руках, пишет Т. Г. Шевченко
И доля счастливой матери непроста. Но ей все любо, все легко. «Счастливая!… И пусть года проходят, И дети взрослые уходят, кто в ту, кто в эту сторону: на заработки, на войну. И ты осталась сиротою.» И дома никого с тобою уж больше не осталось. Плеч укутать нечем. Стынет печь, нетопленная по неделям, «И встать не можешь ты с постели».
Счастливая мать, и ей хочется поклониться, склонить перед нею голову. Но перед святым образом Богоматери находят поддержку и понимание и другие матери, потому что Ее судьба могла бы быть похожей и в чем-то, несомненно, похожа на судьбу той, другой.
Очень часто люди беспощадны к такой матери, позор преследует ее всю жизнь.
А ведь и она в трудах и поте растит, любит свое дитя. И как ей нужна поддержка, участие, доброта. Обидеть, растоптать, осудить ее легко. Но кто сможет не дать ей пасть духом и не просто посочувствует, а поможет?
Тарас Шевченко Собрание сочинений в четырех томах. Т.2 —М.,1977,с.205 – 207
Евангельский сюжет о рождении Христа глубоко волновал Шевченко. В 1859 году в Петербурге он заканчивает поэму « Мария», которую, по мнению Ивана Франко, « следует отнести к лучшим, наиболее глубоко задуманным и гармонически завершенным поэмам Шевченко». В свою очередь, церковь не приняла реалистического осмысления евангельского образа, негодовала на поэта за искажение евангельского повествования.
Чистая душой девушка – сирота живет в батрачках у плотника иль бочара Иосифа, который относится к ней как к родному дитяти, любуясь ею, жалея сироту, на берегу широкого озера Тивериада. Она прядет, пасет коз, заботится об Иосифе, мечтает своим трудом поддержать его старость. Мир вокруг, как божий сад, радует ее и волнует: и « божий пруд» Тивериада, и блистающая гора Фавор. Из Назарета к ним заходит переночевать юноша в белеющем, как снег, хитоне высокий, стройный и босой.
Юноша идет возвестить Мессию. Он из секты ессеев. Секта ессеев, по мнению ученых, подтвержденному рукописями, найденными у Мертвого моря, прообраз христианства. Его речи увлекают и западают в сердце Марии. Они проводят вместе ночь, и он уходит, обещая скоро возвратиться. Но проходят дни, а его все нет и нет. Потом приходит весть, что в Иерусалиме кого – то казнили мечом или распяли на кресте за проповеди о мессии. Иосиф предлагает Марии жениться на ней и покинуть родные места, объясняя:
Приходит приказ от кесаря идти на перепись в Вифлеем. Не доходя до Вифлеема, они видят в небе косматую звезду – комету.
На рассвете в Вифлееме уже римский легион избивал младенцев, Мария же не хоронилась. Пастухи сберегли ее, скрыли, кружным путем ночью провели на путь Мемфисский и не поскупились дать дойную ослицу.
Дерзость Шевченко, таким образом, состояла в том, что он снял с евангельского сюжета мистический налет, видоизменил сюжет. Но ведь он и не собирался перекладывать евангелие стихами. Поэт – реалист, он писал не о том, «как было», т.е. так, как это записано в евангелии, но « как могло быть», «как обыкновенно бывает» в жизни. Следуя логике жизни в деталях, он добивается удивительной достоверности, в некоторых случаях эта логика быта, нравов, ситуации позволяет нам лучше понять само евангелие, является прекрасным комментарием к нему. Конечно, введение в поэму юноши – ессея – очень серьезный и ответственный шаг Шевченко. С одной стороны, это помогло ярче высветить человеческую природу Христа, трагичность судьбы Марии. С другой стороны, при таком повороте легко впасть в святотатство, оскорбить чувства верующих, снизить величие образа, впасть в бытовизм. Всего этого Шевченко счастливо избежал. В поэме рассказывается, как святое семейство живет в Египте, как возвращается в Назарет в заросший терновником и бурьяном дом, как растут и взрослеют Христос и Иоанн Креститель, как учатся, как ведет Христос – отрок спор с мудрецами в синагоге:
Иоанн и Христос «…тернистые пути избрали, вышедши из школы, освобожденья путь тяжелый, во имя Божьего глагола, не устрашась, на крест пойти». Мария следует за Христом всюду. Она слушает его проповеди, зашивает ему хитон, поддерживает его, когда он устанет. Христос в поэме освещен светом горячей материнской любви.
После распятия Христа Мария остается в одиночестве. Иоанн Креститель был убит еще до распятия, умер Иосиф. Ученики Христа ушли от пыток в тайники. Мария собирает их, дыханьем огненного слова развеивает их малодушие и страх, под ее влиянием они несут по всем концам земли любовь и правду Христа. Она же умирает в нищете.
Все это воспроизведено Шевченко так, что мы безусловно верим в достоверность рассказанного и безусловно убеждаемся: такая женщина могла стать матерью мессии. Образ Марии у Шевченко овеян теплотой и любовью, в то же время в нем нет излишнего елея, слезливой сентиментальности, в которую нередко впадают пишущие о ней.
Следует сказать также о духе демократизма, пронизывающем поэму. На призыв о добре и милосердии откликаются простые люди, а не цари – ироды. Так откликнулись на этот призыв Симеон и Анна, пастухи возле Вифлеема. Евангелие ведь тоже проникнуто духом демократизма, оно обращено ко всем людям на земле без различия их чинов и положений. История Христа и Марии – это испытание людей на способность любви и милосердия. Оно, это испытание, продолжается во все времена.
Но как труден этот путь пробуждения милосердия в людях, как странно и в то же время закономерно, что на милосердие оказывается часто более способен тот, кто задавлен жизнью, унижен, бесправен, чем те, кто благополучен и доволен, хотя, по логике, казалось бы, должно быть наоборот. История Христа и Богородицы всегда тревожит душу. Не пройти мимо труждающегося и обремененного, не пнуть его ногой в раздражении, что он мрачит твое довольство и покой души, марает твои чистые одежды, чтобы он покатился дальше и сгиб поскорее, раз не может устроить свою жизнь так, как ты. Можно ли этому научить всех людей? Как это сделать? И нужно ли это делать, возможно ли это.
И надо ли себя тревожить несовершенством мира и тем, что кому-то хуже, чем тебе? Для чего ходишь ты, Богородица, со своим Сыном по земле, встречая насмешки и хулу? Уже язвительно богородицами стали называть падших женщин. Ты, чистая и высокая, зачем идешь в черные и черствые города. Не страшно ли тебе, не боишься ли загрязниться человеческой грязью на своем пути? Александр Блок в холодный петербургский вечер увидел в « вечерней богородице» другой лик – той, что не боится посетить «страшный мир»:
Зрение у людей устроено по -разному. Пошляк в Богородице увидит падшую женщину. Человек, Поэт в падшей женщине увидел Богородицу. Кто из них лучше видит?
На иконах и фресках соборов изображаются разные эпизоды из жизни Марии. Вот Ее встреча с Елизаветой. Получив Благовещение от архангела Гавриила, Мария отправилась к Елизавете, которая была родной сестрой Ее матери. Марии нужно было кому-то открыться, нужно было родственное участие, совет, поддержка. Все это она получила у Елизаветы, у которой прожила три месяца. Елизавета сама ждала ребенка. Рожденный ею ребенок – Иоанн Креститель.
Вот « Брак в Канне Галилейской», где Иисус совершает чудо по просьбе своей Матери.
Фрески Рождественского собора Ферапонтова монастыря на Вологодчине, выполненные Дионисием с его сыновьями (1502 г.), дают ощущение удивительной гармонии, согласия, умиротворенности, несуетности, Этому соответствует музыка жестов, движений, поз, нежный, нездешний перелив голубого цвета, символизирующего веру, благоговение. Это благостные видения, какие возникают в «тонком сне», когда нередко являются человеку его лучшие мечтания. Господствующее настроение живописи Дионисия кротко – радостное: «иго мое – благо, и бремя мое – легко».
Само Распятие у Дионисия на первый план выдвигает не страдание, а торжество духа, попрание смерти. Смерти нет для человека, достойно прожившего свою жизнь. « Смерть, где твое жало?» Есть вечная жизнь человеческого духа и вечное Вознесение.
Но есть человеческая боль, есть боль Матери, которая больнее всякой боли, которую нельзя измерить. Ведь она, Мать, дающая жизнь всему живому, как никто, знает цену жизни и любви. Что чувствует Она, когда распинают Ее Сына, не распинают ли и выставляют на поругание Ее Саму, не ту ли же боль, усиленную собственным страданием, Она чувствует. Не это ли тело, которое Она ласкала, прижимала к сердцу, носила под грудью, будет Она снимать с креста мертвым, израненным, измученным.
Так выразил идею Распятия Иван Бунин в стихотворении « Древний образ» (1924 г.)
