Читать «Воспоминания. Детство. Юность. Записки об отце» — С. А. Занковский онлайн
Страница 2 из 3
Впоследствии, в 1907 году, я встретил его в Питере на Невском. Он был также полон энергии и с воодушевлением рассказывал, что строит новую дорогу где-то около Киева.
Едем в Петрозаводск
Осенью 1998 года отец уехал в ссылку в Петрозаводск. Мы с Николаем доучились до Рождества и поехали на каникулы к отцу.
Это была наша первая поездка в Петрозаводск. Мы знали только адрес отца: Петрозаводск Олонецкой губернии, Зарека, дом Маликова. Еще знали, что надо доехать до Питера, а оттуда на лошадях четыреста шестьдесят верст. Что это за передвижение на лошадях, как оно осуществляется – у нас никто не знал. Было загадочно, необыкновенно и интересно.
Отец написал, чтобы мы ехали из Питера по Финляндской железной дороге до станции Сердоболь2, куда он нам вышлет лошадей из Петрозаводска и там уже не четыреста шестьдесят, а всего триста шестьдесят верст. В провожатые нам дали Ефима, одного из молодцов магазина. Ефим был из Пятовска, сын богатого козака, воинскую повинность отбывал в Варшаве в гродненском полку, так что мужик был образованный и мог ориентироваться в любой обстановке. Ефиму дали пальто из своего магазина – шубу на лисьем меху с барашковым воротником. Нам купили шерстяное белье, валенки, овчинные романовские полушубки, овчинные же тулупы и шерстяные «нансеновские» шапки, которые можно было опускать вниз, и тогда закрывалось все лицо, оставляя открытыми только нос и, по желанию, рот. Когда мы, в виде опыта, все это на себя надели, выяснилось, что ходить в этой одежде, то есть передвигаться самостоятельно, нельзя; можно было только полулежать в санях, на что, собственно, она и была рассчитана. Поездка через Сердоболь нас очень устраивало еще и потому, что мы могли по дороге заехать в Выборг и повидаться с фрау Нахтигаль и ее мужем, у которых Николай после смерти нашей матери воспитывался в раннем детстве.
И вот в один из дней начала декабря мы проснулись с радостной мыслью, что в школу идти не надо и что с ней временно покончено. Встали позже обычного, пили чай в торжественном молчании, потом собирались (собственно, мы не собирались, но хлопотали все вокруг нас). Потом пришли батюшки-священники отслужить молебен Илье пророку – покровителю путешествующих, мачеха нас благословила, и мы с Ефимом и многими провожающими двинулись на Николаевский вокзал – путешествие началось.
Как мы сели в вагон 2-го класса и ехали до Питера, не помню. Питер помню: когда мы вышли с вокзала на Знаменскую площадь, было темно, погода мокрая, на земле слякоть. Поехали на Финляндский вокзал. Там Ефим при покупке билетов до Сердоболя дал кассиру сто рублей и ему дали сдачу серебряными рублями, что было очень неудобно, так как весило около фунта и оттягивал карман. Он охал, но делать было нечего, и он еще долго бряцал серебром в кармане своей лисьей шубы.
Помню Выборг. В то время Финляндии жила уже по новому стилю, и там был канун Рождества, а у нас до Рождества было еще далеко. Городок был небольшой, но удивительно чистенький, улицы тихие, все покрыты белым снегом, светит луна и отчетливо выделяются контуры церквей и домов, совсем не похожих на наши. Фрау Нахтигаль с мужем жила в небольшом домике, комнаты которого были заставлены всякой мебелью. Ее муж – невысокого роста худой немец с бородкой, показывал нам свою флейту, на которой он играл в местном оркестре, и я был очень удивлен, когда узнал, что в неё надо вставлять гусиное перо, без него звук не получается. Нас уложили на добрых немецких перинах и покрыли такими же перинами – было тепло и уютно.
В Выборге мы пробыли не больше одного дня и по железной дороге поехали дальше на север до Сердоболя. Вагон был небольшой, с мягкими сидениями, типа наших московских дачных поездов. Кроме нас с Ефимом не было никого, и мы носились по вагону, а Ефим делал вид, что нас догоняет. В то время мы были совсем дети и еще далеки от того, чтобы «пить слезы из чаши бытия». От Выборга мы ехали всего несколько часов и вышли на маленькой станции Сердоболя. Тут цивилизация, по нашему представлению, должна была кончиться, и мы дальше поедем «на лошадях». До некоторой степени мы были спокойны, так как знали, что лошадей за нами вышлет отец, значит сядем и поедем.
Вот в таком настроении мы вышли на крыльцо и стали глазами искать присланные за нами тройки. Но никаких троек не было. Так мы стояли в недоумении, но тут к нам подошел мужик в овчинном армяке, спросил Ефима, не мы ли такие-то, и выяснилось, что он – то за нами и приехал. Он повел нас недалеко к забору, у которого стояли двое небольших саней. Тут же стоял и второй кучер. Одни сани с кузовом для нас, другие для вещей. Когда мы это увидели, то ахнули: как можно, чтобы такая кляча повезла нас четверых, включая кучера, да еще по снежной дороге, где есть и ухабы, и заносы? Это показалось немыслимым, но деваться было некуда. Мы навалили вещи на открытые сани, сами втиснулись в кибитку, мужик сел на передок боком, замахал на лошаденку, и та с видимым усилием пошла. Конечно, о лихой езде, даже о езде сколько-нибудь сносной и говорить не приходилось, лошаденка тащилась кое-как. Тут выяснилось, что наша одежда рассчитана на мороз необыкновенный, а тут была чуть не оттепель. Когда же нам приходилось выходить из саней, мы чувствовали себя рыцарями, закованными в латы, и еле двигались.
Выходить же приходилось часто: на подъемах и при встрече с обозами, когда нам надо было свертывать с дороги. Когда я раз так-то вылез и обходил лошадь со стороны ее морды, она меня укусила за плечо, но до кожи не достала: помешали тулуп и полушубок. Это был единственный раз в той дороге, когда мне пригодилось мое обмундировании.
Ехали мы так: едем верст пятнадцать – семнадцать, останавливаемся где-нибудь на хуторе, пока была Финляндия, или у карелов в деревне, когда Финляндия осталось позади. Там кормим лошадей, сами пьем чай, закусываем и часа через два – три едем дальше. Так за день делаем не больше двух перегонов, значит, в лучшем случае верст тридцать пять. Ночью спали.
Здесь я воочию увидел различие между бытом населения Финляндии и Карелии. У финнов дома в несколько комнат, полы крашеные, на окнах занавески, мебель мягкая, на столе в гостиной бархатная скатерть и лампы с цветным абажуром, кровати никелированные, с пружинными матрасами и стегаными одеялами – везде чистота. У карелов же низкие избы, крытые соломой или дранкой, окна маленькие. Избы топятся по-черному, все закопчено, освещение – лучина, вставленная в железную вилку. Она горит довольно ярко, угольки с нее падают в стоящую под ней лохань. От лучины идет дым, но по сравнению с дымом от печки на него уже можно не обращать внимания. Спать в такой избе из рук вон плохо.
Надо сказать, что в то время так жили в Олонецкой губерния только карелы. Русские же жили там намного лучше: дома двухэтажные, печи с трубами, комнаты с убранством худшим чем у финнов, но большие, чистые, с мебелью. Конюшни в этих домах были устроены на втором этаже, откуда шли широкие скаты, по которым сводили лошадей. Иногда их запрягали в конюшне, и тогда экипаж прямо съезжал вниз.
Таким образом без особых приключений мы ехали дней семь или восемь и, наконец, доехали до села Святозеро, стоявшего на почтовом тракте Петербург – Петрозаводск, в шестидесяти верстах от Петрозаводска. Здесь уже действовала организованная ямская гоньба, та самая, с которой можно ознакомиться, если внимательно читать Пушкина, Тургенева, Гончарова и авторов воспоминаний, путешествовавших по России в первой половине 19-го века. Мы пересели на почтовую тройку, вещи переложили в нашу кибитку, вторую лошадь отпустили и через шесть – семь часов были уже в Петрозаводске.
Потом я по этой и другим дорогам Олонецкой губернии ездил много раз, так что тамошние порядки знал хорошо. Вспоминая езду на лошадях, описанную в литературе, вижу, что ко времени моих путешествий на лошадях многое изменилось. Не было фельдъегерей, которые «били в кровь ямщицкие морды» и скакали от Тифлиса до Петербурга семь суток; не было генералов, которые сначала спрашивали: «Чин не бей меня в морду имеешь?», а потом, не получая лошадей, тут же били в морду. Ничего этого уже в мое время не было. Дороги, мосты, станции и станционные постройки были много лучше, чем во времена «Евгения Онегина», но возможно, что это только в Олонецкой губернии. В Сибири, судя по «Сахалину» Чехова, было хуже.
Тракты Петрозаводск – Петербург и Петрозаводск – Вознесение были в хорошем состоянии и частично шоссированы щебнем. В других направлениях на Север шоссе не было, но дороги были укатаны и особого бездорожья не было. Говорили, что где-то в отдаленных местах были участки, где нельзя было проехать на колесах; там к хомуту лошадей привязывали длинные жерди, концы которых волочились сзади, а между жердями вешали люльку, которая и служила повозкой. Я до тех мест не доезжал и таким способом передвижения не пользовался.
На основных же, оживленных, трактах все было налажено, особенно когда имелась возможность пользоваться мирскими лошадьми, то есть лошадьми вольных ямщиков; однако и казённая почта работала вполне удовлетворительно. Станционные помещения были чистые, на стенах портреты царствующих особ, олеография – приложения к «Ниве». Стоимость проезда составляла три копейки за одну лошадь с версты и пятнадцать – двадцать копеек за пользование экипажем в пути. За эту же цену можно было иметь и мирских лошадей. На станциях почтовых и мирских всегда были самовары, топились печи, снедь обычно была своя, но можно было получить ее и от хозяев. Ехали обычно средний рысью десять верст в час, для фельдъегерей правилами были установлены скорость пятнадцать верст в час – это почти вскачь. В отдельных случаях за высокую плату давали отличных лошадей и те неслись вскачь.
Нам как-то дали таких лошадей от Шлиссельбурга до Лодейного поля (восемьдесят восемь верст) и взяли с нас двадцать рублей. Мы вышли во двор, там стояла тройка, которую три мужика держали под уздцы, ворота были заперты. Когда мы сели в сани, ворота открыли, мужики отскочили в сторону и лошади с места ринулись галопом и так скакали не переставая. Я засыпал, видя, как пристяжная вскидывает ногами, просыпался и видел то же. Дорогой отдыхали два часа и были в Лодейном поле через восемь часов, то есть за шесть часов проехали восемьдесят восемь верст. Самое лучшее было ехать не торопясь, но делать большие перегоны, на станциях подолгу не сидеть, ехать, конечно, и днем и ночью, и при таком способе дорога из Петрозаводска до Петербурга брала двое суток и обходилась на троих сорок – пятьдесят рублей.
В Петрозаводске
В Петрозаводск мы приехали днем. Отец нам обрадовался, а мы были удивлены, как хорошо он устроился. Дом был порядочный, двухэтажный, отдельное владение с надворными постройками, в их числе баня. В доме обширные сени в парадном и на черном ходах, на первом этаже пять комнат и кухня и на втором этаже шесть комнат. В доме было тепло. Нас немного беспокоило то, что мы тут все время на глазах отца, не пришлось бы есть вегетарианское. Но это устроилось: у отца были две прислуги, они готовили что хотели; сами, понятно, ели мясо, и так как Ефим ел с нами, то около них и нам перепадало.
У нас сразу оказалось много знакомых – семьи маленьких чиновников. У них были девицы, они научили нас играть в рамс, мы целые дни торчали у них, катались на извозчиках, что было очень дешево, ходили на каток, словом, развлекались вовсю и отец нам в этом охотно потворствовал.
В то время в Петрозаводске был обычай: брали розвальни, гармониста и по восемь – десять человек ездили по домам, где принимали ряженых, а принимали везде. Приедем в дом, там танцуем под гармонию краковяк, па-де-спань, польку и так далее; потом угощение – конфеты, орехи, закуски, желающим – водка, а затем в другой дом. Кроме этой, так сказать, самодеятельности в клубе устраивались официальные маскарады, пользовавшиеся огромным успехом, хотя вход туда стоит довольно дорого – восемьдесят копеек. Костюмы брали напрокат у местных парикмахеров: они имели некоторый ассортимент костюмов, париков и прочего реквизита. Можно было одеться Фаустом, Мефистофелем, пажом и так далее. В клубе были танцы под духовой оркестр, народа масса – приезжали, уезжали, вероятно, напивались, но все шло мирно и весело. Такие маскарады на святках в клубе устраивались не реже, чем через день.
В тот приезд мы встречали Новый год в семье пристава Чернышёва – молодого очень славного человека. У его жены было несколько сестер – наши постоянные дамы по танцам в маскарадах и по рамсу. Нам с Николаем тогда было по двенадцать – тринадцать лет, но и такие кавалеры ценились: москвичи, да и отец богатый.
Помню, в тот же наш приезд в Петрозаводске случился пожар: сгорело порядочное двухэтажное здание школы и интерната, где жили и учились девочки-сироты. Сейчас же был создан комитет содействия, собрали массу вещей, и эти вещи разыгрывались как призы в лотерее. Мы с отцом были на этом вечере; он несколько раз покупал нам билеты рублей на пятнадцать, а каждый билет стоил двадцать пять копеек. Мы на свои билеты выиграли массу вещей, и все эти вещи отец распорядился отдать тем девицам-сиротам, которые продавали билеты: это произвело большое впечатление и на нас, и на общество.
Мы с Николаем ездили в Петрозаводск четыре или пять раз зимой и летом, жили там подолгу, делали длинные экскурсии, и много моих воспоминаний связано с теми местами и людьми. Помню соседа отца, отставного чиновника Волгина, со своей хозяйкой, которую соседи называли собачья мать, так как она ютила у себя несколько собак без роду – племени. Помню двух ссыльных. Один, грузный мужчина с большой бородой, когда-то служил в архиве Московского окружного суда, там занялся склеиванием непогашенных гербовых марок с архивных бумаг и в результате очутился здесь. Другой, Аввакумов, в прошлом не то приказчик, не то небольшой купец волжского города. За что был сослан, не знаю; он одно время жил и кормился у отца.
Помню молодого парня Алексашку – он иногда работал у отца. Жил он со своими отцом, матерью и братьями в слободе, они рыбачили, занимались чем придется. Как-то летом на озере была сильная волна и ни одна лодка с пристани не рисковала выйти. Вдруг смотрю, идет Алексашкин отец с сыновьями, хлопочет возле лодки и собирается выходить в озеро. Их отговаривают, но они, не обращая внимания, делают свое дело. Поставили мачту, привязали два продолговатых бруса, выгребли лодку за мол и распустили парус. Лодку сейчас же подхватило, понесло по волнам. Одна поперечная рея тут же сломалась, парус затрепало, старик быстро убрал повисшей парус, выправил лодку, и они исчезли из виду.
Так я впервые увидел и запомнил людей бесстрашных, решительных и хорошо знающих свое дело.
В Петрозаводске лодки были в большом ходу, ими пользовались и с ними умели обращаться. Вместе с тем постоянно случались аварии, и многие погибали. В семье Алексашки впоследствии погибли отец и два или три сына, в их числе Алексашка.
Когда мы бывали у отца зимой, то по нашей инертности все больше ходили по гостям и в маскарад, реже на каток. Летом же все это менялось.
На пристани был небольшой спасательный отряд, его почему-то именовали «Яхтклуб». У него было несколько хороших лодок с парусами и даже один вельбот человек на восемь, на которой можно было поставить три паруса. Лодки можно было брать напрокат и даже можно было взять с собой матроса для обслуживания, однако прокат стоил довольно дорого и им редко пользовались.
Отец имел какое-то соглашение с начальством этой спасательной станции, и нам всегда с большой готовностью и бесплатно давали любую лодку и матросов. Я очень любил ездить на лодке с парусом: так чудесно плыть под парусом с боковым ветром на ту сторону залива. Обычно собиралась компания человека два – три и больше, иногда брали с собой котелок, на том берегу ловили рыбу, пили чай.
Как-то раз меня с Николаем взяла с собой жена Валегина в небольшую экспедицию за рыбой. В нашей лодке на четыре весла ехали два рыбака и нас трое. Поехали на залив к рыбакам за наживкой, маленькими рыбками, которых ловили тут же сетью. Нам дали этой рыбы ведро, и мы тронулись в путь. Ехали на какие-то острова верстах в сорока от Петрозаводска. Погода была тихая, в лодке гребли по двое, и через три-четыре часа мы приехали на остров. Там была порядочная изба, топившиеся по-черному и готовый запас дров, который мы вправе были сжечь, но перед своим отъездом обязаны были возобновить его в том виде, как нашли – неписанное правило, и оно строго соблюдалась.
Мы приехали на остров днем и сейчас же принялись за работу: приготовили наживку, снасти, все это в порядке разложили в лодке и поехали.
Способ ловли был такой: в мелких местах глубиной не больше трех – четырех метров втыкали в дно длинную жердь, втыкали глубоко, так что она стояла довольно прочно. К этой жерди привязывали длинную и очень прочную бечевку – масилигу, к которой через каждую сажень были привязаны лески длиной тоже в сажень. На конце каждой из этих лесок был обычный рыболовный крючок, но не из самых маленьких, а с расчетом на рыбу три-четыре килограмма. Другой конец масилиги также привязывали к жерди, воткнутой в дно озера на расстоянии около версты от первой жерди. У наших рыбаков таких масилиг было три, следовательно, они как бы закинули три громадных удочки, каждая на пятьсот крючков, но без удилищ и поплавков.
Поставив масилиги, мы вернулись на остров и начали устраиваться на ночь в избе. Затопили печь; к счастью, было тепло, дверь оставалась открытой, так что дым не весь оставался в избе, а висел под потолком густой пеленой. Нижняя часть избы была свободна от дыма, здесь можно было лежать или сидеть согнувшись. Кто-то из рыбаков наловил рыбы, сварили уху с картошкой, необыкновенно вкусную. Я с тех пор знаю, что рыба, если она приготовлена живой, много вкуснее, чем заснувшая.
Вечер был чудесный. Мы ходили по острову, покрытому лесом, потом легли спать в ожидании большого улова.
На другой день встали рано. Солнце еще не взошло, и над островом стоял небольшой туман. Развели костер, вскипятили чайник, напились чаю и поехали за добычей. Процесс вынимания масилиг следующей: один гребет, другой вынимают бечевку, снимает с крючков наживку или рыбу, а третий аккуратно складывает бечевку и лески, чтобы они просохли. Всего у нас было 1500 крючков, рыба попалась не больше, как на пятьдесят-шестьдесят крючков, остальные были пусты. Я не помню точно название пойманных рыб. Были сиги с белым мясом, какие-то сорта форели с розовым мясом размеров разных, от одного до пяти килограммов, так что всего наловили не больше пяти пудов.
Когда выемка масилиг была закончена и рыба лежала на дне лодке, на остров возвращаться не стали, поставили парус и с хорошим попутным ветром поехали домой. Отъехав от острова, мы оказались, что называется, в открытом море. Ветер дул прямо с кормы, небольшие волны одна за другой обгоняли лодку и плавно ее раскачивали. Слева, очень далеко, виднелся берег, а справа была только вода и горизонт. Грести было не нужно, и рыбаки приступили к обработке: вооружившись ножами, они потрошили и присаливали рыбу. Добыча на каждого рыбака составляла около двух пудов, съесть столько сразу нельзя, следовательно, рыба шла в запас.
Тут мне один раз пришло в голову, что рыбаки превращают хороший продукт в негодный. Такая чудесная рыба, вкусная, сладкая (мы ее только что ели), а теперь ее посолили, она будет лежать без видимых признаков разложение, но когда ее приготовят, она будет такая жесткая и такая соленая, что есть ее можно будет только с хлебом и картошкой. Между тем озеро рядом, в нем рыбы всегда сколько хочешь, так нет: ее наловят сразу много, а потом едят соленую.
Когда я впоследствии читал «Пешеходную старину», я вспомнил эту рыбу. Там богатая помещица осенью резала много живности солила ее, и весь дом был обречен зимой в скоромные дни есть эту невкусную, надоевшую до крайности дичь.
Вторая наша большая экскурсия была на водопад Кивач; мы туда ездили, кажется, с Алексашкой. Кивач находится от Петрозаводска верстах в шестидесяти. Был нанят извозчик, которой много раз возил туда любопытных, знал дорогу и все порядки. Мы выехали утром, чтобы успеть на водопад засветло. Сначала дорога, которая шла лесом, была сносная, но верст за десять пошел песок, и такой глубокий, что пришлось ехать шагом, а нам с повозки слезть. По дороге мы находили пропасть грибов похожих на наши белые. Извозчик нас предупреждал, чтобы мы их не брали, но мы набрали, потом зажарили, и они оказались горечи необыкновенной. Пришлось все выбросить. Когда до Кивача оставалось около трех – четырех верст, мы начали различать отдаленный шум, как будто ветер шумит в деревьях, но не порывами, а постоянно. По мере нашего продвижения шум усиливался, сделался похож на непрерывные удары грома, и тут мы выехали к водопаду, с правой стороны по течению реки.
Зрелище было необыкновенное: через реку – не очень широкую – шел мост, на другой стороне реки на высоком берегу виднелось беседка, а слева шагах в ста от моста в реку падала масса воды, и не прямо вниз, а клубами, как будто сразу опрокинули громадный бассейн, а выхода для воды нет, и она рушится, зажатая с обеих сторон.
Когда мы приехали, начинало уже темнеть, поэтому мы развели костер, пожарили наши грибы, выкинули их, поужинали и легли спать. На другой день с утра начали осматривать водопад. Оказалось, что до водопада река намного шире, чем внизу. С левой стороны по ее течению торчали камни, и по ним можно было идти от камня до камня, пока течение не становилось настолько сильным, что могло унести. Правый же берег был более обрывистый, таких камней там не было и виден был только большой камень, торчавший из воды далеко от берега, так что пройти к нему казалось невозможным. Но на нем большими буквами было написано чье-то женское имя. Потом говорили, что герой, запечатлевшей имя дамы, был чиновником особых поручений при Олонецком губернаторе, а женское имя соответствовало имени супруги губернатора, непосредственной начальницы чиновника.
Сначала мы с Николаем пытались добраться по камням возможно ближе к водопаду, потом решили подъехать к водопаду снизу. Ниже моста стояли лодки, мы сели и поехали против течения. Проехали под мостом, но оказалось, что вода нигде не стоит на месте, кружится в водоворотах. Лодку начал бросать и вертеть на месте, так что мы тут же поторопились вернуться. В то время Кивач был местом вполне диким и кроме таких случайных туристов, как мы, там никого не было. Наличие же беседки и моста объяснялось тем, что кто-то из царей захотел посмотреть эту свою достопримечательность, и местные власти вынуждены были построить и то, и другое, чтобы дать возможность взглянуть на водопад с обеих сторон реки.
Третья экспедиция, оставшаяся у меня в памяти, была далекая и очень интересная. У отца летом гостил один его московский знакомый, некто Захар Георгиевич Лесенко – мужчина лет сорока, механик, неудачник и изобретатель. В Москве он жил где-то в Измайлово в совсем-совсем маленьком домике со своей кухаркой и легавой собакой. Чем он зарабатывал себе на пропитание, не знаю. Вероятно, на что-то надеялся, но не служил, перебивался случайными заработками. Мы с Николаем его любили: он был человек славный, не вегетарианец и, бывало, помогал нам в области недозволенной пищи. Вот этот Лесенко, не знаю, по какому поводу, решил, что ему надо поездить по Олонецкой губернии в тех ее местах, где добывают разные полезные ископаемые. Отец предложил ему нас попутчики. Перспектива поехать с Захаром Григорьевичем в длительные путешествие, ловить рыбу и даже охотиться была заманчивой.
У Захара Григорьевича, по-видимому, был выработан примерный маршрут, проходивший, в основном, по большим богатым селам. Мы выехали утром в обычном экипаже того времени и тех мест – это коляска, поставленная на палках, которые идут горизонтально от передней оси колеса к задней: они заменяют рессоры, так как немного сгибаются под тяжестью кузова и пружинят.
Запомнились сёла, мимо которых мы проезжали. Стоят три-четыре двора, затем на расстоянии двух-трех верст еще пара дворов, и несколько таких маленьких поселков носят название одного села, если в каком-либо из этих поселков есть церковь, или деревни, если церкви нет. В первом поселке мы остановились на целый день. Я обратил внимание на необыкновенную прозрачность воды озера в том месте: на порядочной глубине до 10 м дно было видно во всех подробностях, видны были камни, растения и даже рыбы.
Там мы ездили на ночную рыбную ловлю с помощью остроги. Делалось это так: к носу лодки прикрепили совок из железных прутьев, в совок положили сухие тонкие сосновые поленья длиной 15—20 см и когда они разгорелись, через нос совка яркий свет осветил воду, и видно было все дно, в частности, видна была и спящая рыба. Она лежит как полено к одному концу более тонкое. Рыба на свет реагирует слабо, но звук ее может спугнуть, поэтому грести надо одним веслом и возможно тише. Один из рыбаков вооружился острогой – это жердь длиной в пять-шесть метров, на конце которой прикреплены железные зубья: что-то вроде трезубца Нептуна. Этот рыболов, сидя на носу лодки, поддерживал огонь в совке и высматривал рыбу. Увидев силуэт рыбы, он старался ударить ее острогой, и при удачном ударе рыба должна была оказаться на зубьях.
Этот способ охоты очень интересный и неутомительный, но удача бывает нечасто. Рыбу надо бить с выбором, только крупную – мелкая с зубьев соскочит. Кроме того, удар надо рассчитать с учетом некоторого перемещение видимого предмета под водой.
Мы видели спящих рыб, были попытки ударить острогой, но все кончалось плеском воды, и рыба уходила. Уже возвращаясь с охоты на рассвете, мы спугнули дикую утку с утятами еще маленькими, не умевшими летать. Утка старалась от нас уплыть, но мы прижимали ее к берегу. Сама она могла легко от нас улететь, но не хотела оставить утят. При приближении к берегу ее положение резко ухудшилось. Когда мы были от нее уже в пятидесяти шагах, она решила прорваться и с утятами поплыла сначала прямо на нас, а затем быстро повернула под прямым углом и между нами и берегом ушла в озеро. Мы с братом пробовали стрелять в нее из наших франкоток3, но бить пулями по движущейся цели мы не умели, и пули только прыгали рикошетом по воде.
В эту экскурсию мы побывали в местах, где велись разработки мрамора самых разнообразных пород. Местные мастера делали из него разные поделки: чернильницы, пресс-папье, коробки. Все это было гладко полировано, но вещи довольно грубые, тяжелые. В одном месте в горах мы видели залежи слюды и асбеста. З.Г. подробно объяснил нам, какая связь между этими минералами, и это было для нас хорошим наглядным уроком по естественной истории.
Частично наш маршрут пролегал по лесу. Мы шли довольно долго по лесной тропинке и по дороге зашли к леснику, жившему в глуши. Он нам с увлечением и очень подробно рассказывал про охоту на рябчиков с помощью дудочек, издающих особый мелодичный свист, подражающий перекличке самца с самкой. Он говорил, что такие дудочки продаются в Петербурге в охотничьих магазинах, но те никуда не годятся, так как их звук на свист рябчиков не похож, «а это птица осторожная и малейшая фальшь в свисте ее отпугивает», поэтому он делал дудочки сам и с их помощью охотился успешно. Потом он перешел к делу и угостил нас свежими рябчиками, тушеными в сметане с жареной картошкой – это превзошло наши самые смелые ожидания, настолько было вкусно. Впоследствии я много раз ел рябчиков в сметане в лучших ресторанах Москвы и Питера. Иногда они только как бы издали напоминали тех, которыми нас угощал лесник в глуши лесной. Это объяснялось, конечно, не искусством его приготовления, так как повара в столицах были отличные, просто в лесу рябчики были свежие, а сюда их привозили замороженными и когда они попадали к повару, были уже с душком, а иногда и просто тухлые.
Пройдя лес, мы вышли к селению на берегу озера и на лодке поехали куда-то далеко в большое село, куда должны были приехать в день храмового праздника и где ожидалось много народу и говорили, что в казенную лавку этого села должны были привезти много водки.
В лодке, в которой мы ехали, было с нами восемь человек. Ехали под парусами, иногда гребли, а когда стемнело, пристали к острову, где должны были ночевать. Утром мы проснулись и еще до восхода солнца двинулись на лодке дальше. С этой ночевкой на острове кончаются мои воспоминания об экспедиции с З.Г.
Запомнился какой-то один из отъездов зимой из Петрозаводска. На это Рождество к отцу съехалось много народа: мачеха с двумя нашими сестрами и их нянькой Машей, нашей гувернанткой Антониной Николаевной Карташовой. Был и наш дед Василий Федорович.
Не помню, почему так вышло, что назад в Москву я с дедом и Ефимом выехали раньше. Помню, что во двор въехали тройка, было несколько человек провожающих. Дед сел слева в сани, я в середине и справа Ефим. Мы с Ефимом были в наших мехах, а дед в осеннем пальто без воротника и в суконные шапке. Мачеха что-то говорила деду по-немецки, вероятно, что так ехать нельзя – замерзнешь, отец тут же суетился в шубе внакидку. Он бросился к деду, хотел надеть на него свою шубу, но тот был упрям, лишнего говорить не любил, да у него по-русски это плохо получалось, только замахал руками, заворчал и мы уехали. Отец подсел на облучок и проводил на пару кварталов.
Ехать в Москву ужасно не хотелось, поэтому я настоял, чтобы мы на ночь останавливались на ночлег и ехали только днем, против чего мои спутники не возражали. В эту нашу поездку стоял исключительный мороз до 30° градусов по Реомюру, и мы сильно мерзли в кибитке, так как перегоны делали большие, до шестидесяти верст, что занимало не менее шести часов. Мы садились на сено, покрытое ковром, нас всех троих покрывали одеялом и подушками, и все же через два-три часа мороз пробирался – сначала едва заметно, потом все сильней и сильней, и часа через четыре начиналась настоящая мука: ноги стыли до боли, и дороге, казалось, не будет конца.
Как-то раз приехав на станцию, я попробовал плюнуть на крыльцо и убедился, что слюна тут же замерзла. Красное вино, которое мы везли в бутылке, замерзало хлопьями, и его приходилось разогревать возле огня. Я удивлялся на деда: мне казалось, что в осеннем пальто я бы непременно замерз совсем, но дед только поеживался, грел уши и ругался, когда кибитка спускалась к озеру на зимнюю дорогу. Озёра там часты, дороги по ним ровны и сокращает путь, пользоваться ими к неудовольствию деда приходилось часто, и он ругался обычной русской бранью, но с сильным немецким акцентом.
Последнее воспоминание мое об этой дороге: вечер, уже темно, мы спим, ямщик тоже задремал, лошади чего-то испугались, рванули в сторону и сани опрокинулись на правый бок. Мы с дедом оказались на Ефиме, дед испугался, думая, что мы провалились под лед, но потом все обошлось. Мы кое-как вылезли, уселись и поехали дальше.
Наше учение за границей
Неожиданное путешествие
Осенью 1899 года мы вернулись из Пятовска опять в прежнюю никчемную школу, где я должен был опять ничего не делать всю зиму, оставшись повторно в первом классе.
Учеба шла из рук вон плохо, отец стал думать, что бы такое сделать и, как ему показалось, нашел выход. Он взял нас из школы, мы пропустили полтора года и осенью 1901 года поступили в Реальное училище Фидлера: я во второй класс, Николай в третий. Благодаря же фантазии отца этот перерыв в полтора года был заполнен сначала путешествием, затем учением в Германии, потом в Англии. В смысле учёбы, если это понятие свести к прохождению курса нашего отечественного среднего учебного заведения, это было явное и бесполезное отклонение в сторону. Но на деле это оказалось настолько интересным, дало нам столько впечатлений, позволило выучить язык, что я от всего сердца благословляю фантазию отца и еще раз убеждаюсь, что всё, что он для нас делал и нам советовал, было необыкновенно умно.
Около того времени отцу попалась на глаза брошюра К. П. Победоносцева «Новая школа».
Впоследствии, проходя курс гражданского права по пособию Победоносцева, я убедился, что этот «мракобес» и «злой гений России», как его называли либеральной газеты, был человеком умнейшим, интересовался широким кругом вопросов, в том числе, вопросами воспитания и обучения. Когда Победоносцев был в Англии, он усмотрел, что там есть кое-что новое в области образования, познакомился с людьми, которой работали в этой области, и свои впечатления и мысли по этому поводу изложил в названные выше брошюре. Победоносца писал, что кто-то ему рассказал об одном новаторе, некоем Сесиле Редди, открывшим свою школу, где ученики только живущие, и он их учит по какой-то своей особой программе и вносит что-то свое в их воспитание. Победоносцева познакомили с Редди, внешность которого, отличавшаяся от привычной для нас внешности педагога, произвела на него самое благоприятное впечатление. Именно это место в брошюре привлекло внимание отца. Он узнал адрес Редди и начал с ним переписку уже осенью 1899 года по вопросу о том, нельзя ли в его школу отдать двух мальчиков – Николая и меня. Как велась эта переписка, я не знаю. Вероятно, в Петрозаводске был кто-то знавший английский язык. Он писал от отца и переводил письма Редди, который русского не знал. Вероятно, Редди ответил согласием и даже на нашу беду согласился организовать для нас отдельный вегетарианский стол, поскольку отец, несомненно, не мог согласиться, чтобы его дети-вегетарианцы снова оказались мясожорами.
Когда мы приехали с Николаем на Рождество к отцу, вопрос стоял так, что прямо от него мы едем в Англию в школу Редди. Однако по какому-то поводу отец решение свое изменил. Мы вернулись в Москву, но меня из училища Святого Михаила взяли и отправили в школу некоего господина Краузе. Это школа помещалась в доме номер пять по Доброслободскому переулку. Я пробыл там недолго, вероятно месяц с небольшим. Помню, что уроков регулярных в классах не было, были ученики самые разнообразные, в основном мальчики от десяти до шестнадцати лет, но были и девочки. Ученики бегали по всему дому, курили, выпускали дым в печные вытяжки, дрались, особенно с девчонками и ругались матерно. Это была самая возмутительная беспризорщина, однако сам Краузе был человек почтенный и, вероятно, даже извлекал из своего заведения некоторый доход.
Проект отца послать нас в Англию тогда, как я сказал, не осуществился, но осталась мысль послать нас в школу за границу. Вероятно, когда мачеха говорила по этому поводу с кем-либо из наших знакомых, было выдвинуто предложение отправить нас в Германию. К этому делу оказалась привлеченной наша бывшая бонна Амалии Васильевна Биркенштедт, настоящая русская немка в пенсне, немного глуховатая, спокойная, потихоньку от отца кормившая нас недозволенной пищей, исключительная любительница путешествий. Она нашла школу – Реальное и торговое училище в Марктбрейхе на Майне, списалась с директором г-ном Даммом и тот прислал ей подробный проспект с программой, с видом школьного здания – и наша судьба была решена.
Начались сборы, которые проходили мимо нас и против чего мы не возражали. Наконец стало известно, что назначен день отъезда.
Мы с Николаем слонялись по дому, не делая уже решительно ничего и, вероятно, всем надоедали. С утра пришел священник с дьяконом и услужающими и отслужил молебен. Мачеха растрогалась, благословила нас образками, которые мы должны были носить на шее. Тогда кресты носили все и у нас тоже были кресты, но те, что дала мачеха, были особенные.
После молебна были проведены окончательные сборы, то есть снесены вещи в прихожую, взяты извозчике на Смоленский вокзал (так тогда назывался Белорусско-Балтийский вокзал), потом все пошли в зал, там сели на стулья и сидели в молчании около минуты. Потом кто-то, вероятно мачеха, решительно встал, и начали одеваться.
Как мы ехали в поезде до Варшавы, я не помню. Приехав в Варшаву, мы сели на извозчика и поехали на Венский вокзал, где-то около Аллеи Иерусалимской. Извозчик был на нашего вовсе не похож: отличная коляска со скамейкой впереди, пара лошадей и кучер не в армяке и суконной шапке, а в пальто вроде сюртука, в цилиндре и с цирковым хлыстом вместо кнута.
Ехали мы на нем очень долго, мост через Вислу показался мне бесконечным, а когда мы выехали на центральные улицы города, то я был и вовсе поражен – так это было не похоже на наши улицы. На аллее Иерусалимской, по обеим ее сторонам, сплошная цепь магазинов, громадные окна, залитые светом, блестящие выставки товаров в витринах, масса гуляющих и поток экипажей, таких же нарядных как наш. Как мы приехали на Венский вокзал, доехали до Эйдкунена и там пересели в немецкий вагон, я не помню. Это было уже ночью, и спросонок я это не осознал. Но помню, что уже рано утром мы с Николаем ходили по немецкому вагону, совсем не похожему на наш. Купе было такого же размера как наше, но на каждой скамейке по четыре места для сидения, а спальных мест не было, можно было спать только сидя.
Шел поезд очень быстро, останавливаясь, резко замедлял ход, и трогал с места тоже как-то сразу, быстро набирал ход и снова мчался; остановке были редкие. Все это было необычно и интересно, но самым интересным был небольшой шкафчик на стене вагона. В отверстии этого шкафчика можно было опустить монету в двадцать пфеннигов, и тут же на подставку выскакивала коробочка, содержимое которой могло быть самым разнообразным: конфеты, папиросы, одеколон, шитьевой набор для небольшой починки белья, санитарной набор с пластырем и не помню уж что еще. Это было неожиданно, увлекательно и очень удобно. Мы перепробовали все сюрпризы, которые содержались в шкафчике, благо Амалия Васильевна в монетах нам не отказывала. Папиросы нам тогда еще не были нужны, и она, вероятно, отдала их кондуктору. Кондуктор тоже был не такой, как у нас. Выглядел он очень занятым, в обращении был вежлив и приветлив – вроде как хороший хозяин с гостями.
Помню, как мы вышли в Берлине с вокзала, и полицейский, стоящий тут же у выхода, дал Амалии Васильевне металлическую бляху с номером извозчика. Полицейский что-то выкрикнул, и к нам подъехал извозчик, внешне такой же великолепный как его собрат в Варшаве. Амалия Васильевна дала ему адрес гостиницы, и он тут же тронулся; при этом выяснилось, что гостиница была рядом с вокзалом за углом.
Гостиница, которую выбрала Амалия Васильевна, была солидная, старомодная, вся в коврах и тяжелых занавесках. Нам дали два номера: один поменьше для Амалии Васильевны и другой с двумя кроватями для нас Николаем. На кроватях лежали громадные перины и подушки, взбитые до отказа. Мы кое-как привели себя в порядок. Амалия Васильевна звонком вызвало кельнера, что-то ему заказала и вскоре он принес наш первый берлинский завтрак: кофе, яйца, масло, ветчину, сыр и хлеб. Это все казалось нам тогда особенным, не похожим на наше и лучше нашего. Дома все это было, но было будничное, поддавалось на стол изо дня в день. Здесь же это было подано на стол со всякими выкрутасами: масло лежал в виде кружков на маленьких блюдечках, ветчина на овальном блюде, сыр на небольшой доске. Еще подавали мед, но я был избалован чудесным медом дядя Володя и этот мед показался как какой-то клейкой патокой, я его не ел.
После завтрака мы, как и полагается туристам, отправились осматривать город. Был взят извозчик, который возил нас по улицам часа два. Амалия Васильевна с ним разговаривала, и он давал нам объяснения. Показал Бранденбургские ворота, улицу Унтер ден Линден и так далее. Около двенадцати часов он привез нас к тому месту, где находится Гауптвахта и где в этот час происходит смена караула у королевского дворца. Происходило это так: сперва послышалась музыка и от дворца показался отряд солдат с ружьями на плечо, офицер впереди. Музыка – барабан и флейта – производят необыкновенно воинственное впечатление. Старый караул выстраивается перед гауптвахтой, а новый останавливается по команде перед гауптвахтой, ружья к ноге. Офицер поднимает шашку и идет к гауптвахте. Ему навстречу идет начальник старого караула, они обмениваются рапортами, старый караул берет ружья на плечо и уходят под такую же музыку, а новый занимает гауптвахту. Словом, все делается как при смене караула в первом действии оперы «Кармен». Солдаты знают, что это «интермедия» является одной из достопримечательностей Берлина, и стараются показать ее как можно лучше.
В тот же день проезжая по Унтер дер Линден, мы увидели открытую коляску, запряженную парой лошадей. Лошади, кучер и коляска были какие-то необычные, особенно богатые: в коляске сидели двое молодых людей в военной форме с касками на голове, руки в перчатках с большими крагами. Они не просто сидели, а как-то совершенно прямо, чуть подавшись вперед, голова высоко поднята, руками уперлись в колени и локти расставили.
За ними в некотором расстоянии ехала вторая коляска, такая же богатая, и в ней с левой стороны в военной шинели с каской на голове сидел Вильгельм II. Он смотрел по сторонам и отдавал честь прохожим, снимавшим переднем перед ним цилиндры и шляпы. Его нельзя было не узнать по рыжим усам, тщательно расчесанным и заложенным так, что они под прямым углом шли вверх к глазам. Это называлось «усы а ля Вильгельм II», так что мы видели самого законодателя моды и самое моду в оригинале. Рядом с ним сидела императрица в пальто и строгой простой шляпке. Она тоже приветливо смотрела по сторонам и наклоняла голову. Прохожие держали себя совершенно спокойно, не останавливались и только снимали шляпы.
Еще осталось у меня в памяти посещение цирка Буша. В тот же первый день мы проезжали мимо цирка и видели, как возле него чистили громадный круглый кокосовой ковер. Вечером на представлении мы увидали, что этот ковер лежит на манеже вместо земли и опилок, как у нас было принято. Под ковром был дощатый пол, который раскрылся, через щели проступила вода, манеж превратился в круглой бассейн и начались прыжки в воду людей, лошадей, потом началась битва белых с индейцами и погоня. Помню, что мы все трое смеялись до упаду над клоуном, выдававшим себя за Бетховена.
Осталось впечатление от уличного транспорта. Конный транспорт был на железном ходу, но мостовые были гладкие, и шума от транспорта особого не было. На улицах было много небольших тележек, в которые были впряжены собаки – сенбернары или ньюфаундленды. Таким способом развозили хлеб, молоко, всякую небольшую кладь. Когда хозяину надо было отлучиться, собака ложилась около тележки и превращалась в сторожа.
После Берлина, где мы пробыли дня три, мы отправились в Мюнхен – столицу Баварии. Помню, что дорога была длинная, приехали мы туда поздно вечером, остановились в гостинице, названия которой не помню. На другое утро мы спустились в зал, и этот зал я помню до сих пор. В зале все было приготовлено для приема гостей, но народу совсем мало – рано. Столы накрыты, стоят вазы с цветами, тарелки, чашки, салфетки чисто накрахмаленные, вдали буфет с какими-то сооружениями и над всем этим – великолепный чудесный аромат только что заваренного кофе. Мы сели за стол, и я увидел в окно, как в Мюнхене убирают улицы: на тротуаре и мостовой здоровые деревенские бабы в национальных баварских нарядах усердно мыли камни и асфальт водой и терли их щетками – мыли ничуть не хуже, чем хозяйки моют полы в своих квартирах.
В Мюнхене мы пробыли, вероятно, дней пять. В самом городе есть какая-то церковь с очень высокой колокольней, мы туда забрались и где-то далеко на юге увидели протянутую над горизонтом розовую цепь как будто облаков – это были швейцарские Альпы.
Были мы и за городом, где стояла громадная чугунная статуя «Бавария», в которую мы залезли и даже поднялись в голову; во лбу статуи сделано отверстие, в которое можно было видеть людей внизу, казавшихся совсем маленькими, и помахать им ручкой.
Были в оперном театре, слушали «Фиделио» Бетховена. В театре меня удивило, что цена всего партера одинакова, прохода по середине не было, а от оркестра по спинкам кресел шла толстая веревка, которая отделяла правую сторону от левой. Оперу и музыку я не помню, осталась в памяти фигуры мужа Фиделио, его поза в последнем акте.
Ходили по музеям, но в голове у меня ничего не осталось.
В Мюнхене запомнилась поездка на озеро, где выстроены дворцы баварского короля Людвига, подражавшего Людовику XIV. До озера поезд шел из Мюнхена около часа, подошел к пароходной пристани, и там туристов ждал пароход с большой палубой, частью под тентом, и с буфетом. Пароход шел по берегу озера, заходил во всех достопримечательные места и наконец подошел к тому месту, где Людвиг утонул. Дворцы и парки содержались в отличном состоянии, видно было, что над устройством этого уголка много и со вкусом потрудились.
В Мюнхене мы посетили также специальный ресторан, где были сводчатые потолки, стены расписаны охотничьими эпизодами, столы и скамейки простые дубовые. Пиво подавали в глиняных кружка с оловянными крышками и прислуживали здоровенные бабы, одетые в баварские национальные наряды и с толстыми ручищами, в каждый из которых они несут по четыре-пять кружек сразу. В этом ресторане пили главным образом темные баварское пиво и ели сосиски – горячие, сочные и не переваренные. Пиво вкусное, но там есть алкоголь и у меня от одного стакана кружилась голова, поэтому я его не любил, но все же в малом количестве пил, поощряемый тем, что пьют все.
Школа в Марктбрейхе
Из Мюнхена поехали в Марктбрейх, где находилась наша школа. В то время там было две гостиницы: «Золотого льва» и «Золотого орла». Амалия Васильевна почему-то выбрала «Льва», мы там остановились, наскоро напились кофе и отправились заводить знакомство с новой школой. Выйдя из гостиницы, мы увидели Майн. Там это порядочная река, берега ровные, в ниточку. В разных местах у берега выкопаны большие бассейны, выложенной камнем и соединенный с рекой протоками длиной в четыре – пять метров и шириной в два – три метра. В таком бассейне можно купаться безопасно.
Наша гостиница выходила на улицу параллельную Майну, и примерно в пяти минутах ходьбы на другой стороне этой улицы оказалась наша школа, распространявшая светоч знания.
На улицу выходил каменный забор, над ним возвышались два здания в три или четыре этажа, одно из них с окнами на улицу. За зданиями небольшой сад, двор для рекреации и гимнастики. Все это с виду было довольно неуютно. Зелени мало – несколько деревьев, травы не было вовсе, а грунт засыпан мелким камнем с острыми краями, ходить по которым неудобно, а упасть и вовсе неприятно.
В первом корпусе были подсобные помещения, в подвале кухня, на первом этаже столовая и большой зал для приготовления уроков, на втором и третьем этажах спальни для живущих учеников. Во втором корпусе были классные комнаты средней величины, светлые, оборудованные картами.
Учеников было порядочно: человек двести живущих и около ста приходящих, возраст учеников от двенадцати до девятнадцати лет. Организована эта масса была умно: каждый живущий при поступлении получал номер, под которым в дальнейшем значился сам и все то, что к нему относилось: кровать, парта, шкаф для вещей, одежда, белье и так далее. Мой номер был 49 Николая – 74.
Первые дни мы жили в «Золотом льве», приводя свой внешний вид в соответствие с новым окружением. Местный деревенский портной сшил нам по штатскому костюму «как большим»: длинные брюки, жилетки и пиджаки, чем мы несказанно гордились. Были куплены рубашки с крахмальными воротничками и галстуками, чем мы гордились еще больше. Потом нас постригли, и меня удивило, что у местного «Фигаро» не было машинки для стрижки волос и он довольно неискусно управлялся ножницами. С этими приготовлениями окончились нашей счастливые дни у «Золотого льва», и мы были отведены в школу под мудрое руководство господина директора доктора Дамма.
О нас герр ректор знал, что мы слушать уроки на немецком языке не можем, так как для этого знаем его недостаточно, и проэкзаменовать нас по-русски не мог, так как не знал русского. Поэтому решено было нас оставить живущими, чтобы мы в немецком окружении быстрее освоили немецкий язык. Также решено было, что мы будем слушать кое-какие уроки в разных классах, но уроков нам задавать не будут: пускай ребята пока осмотрятся, а там будет видно. Конечно, это было неправильно, надо было нас включить в общее обучение сразу, а так мы оказались в глупейшем положении, то есть ничего не делали, как и в училище Святого Михаила. Однако мы жили в школе, где был установлен режим, рассчитанный на учеников, несущих полную нагрузку. Режим был следующий: ложились рано, и ровно в 9 часов вечера во всех комнатах гасили свет и зажигалась небольшая синяя лампочка над дверью комнаты. Спали на перине и под периной хорошо, но в пять часов утра начиналось мучение, звонил звонок, надо было вставать.
Полчаса было отведено на умывание, одевание, приведение в порядок постели, после чего в 5. 30 каждый должен был быть за своей партой в зале на первом этаже для приготовления уроков. За этим наблюдал господин Томпсон – бородатый немец, довольно бодрый старик, имевший у учеников репутацию почтенного и справедливого человека. Здесь его обязанности были несложны: он должен был сидеть за столом на небольшом возвышении и следить, чтобы все двести человек сидели смирно, по возможности уткнув носы в книгу, и главное не спали. В принципе за те два часа, что отводились на приготовление уроков, можно было сделать много, но тут оказывалась вот что: засыпали мы не раньше 10 часов, а будили нас в 5, времени для сна оставалось не более семи часов, а это было явно мало. Решительно все недосыпали, и в этом проклятом зале клевали носами и ничего не делали. Сидеть эти два часа было подлинным проклятием: спать хотелось до того, что кажется уснул бы в любой позе. Но если кто-либо из учеников забывался и начинал храпеть или свистеть носом, благочестивой господин Томпсон сейчас же его будил.
Так мы и сидели: некоторые пытались читать, некоторые занимались уборкой своей парты. Каждая парта запиралась, и получалось что-то вроде сундучка с личным имуществом. Немцы на уборку таких сундучков были великие мастера: они оклеивали стенки картинками, приделывали к стенкам и крышке коробочки разного размера для хранения ручек, карандашей, перьев, резинки и даже монет различного достоинства. Над этим занятием немец мог сидеть очень долго, но, когда уже все было сделано и переделано, он опускал крышку и начиналось томленье.
Я пробовал считать до тысячи; оказалось, что на это уходило полчаса, можно было повторить операцию четыре раза и дело с концом, но скоро я обалдевал окончательно. На почве вынужденного безделья вспыхивали страсти, но драться было нельзя, ограничивались руганью и угрозами. Теперь прочитавшему эти строки будет понятно чувство, которое я испытывал, когда в пять часов утра раздавался звонок.
После двухчасового сидения был небольшой перерыв, и около восьми мы были уже в столовой на завтраке. На завтрак кофе подавали готовым, то есть с молоком и сахаром, причем кофе был жидкий, молока и особенно сахара было мало. Ребята пытались подслащивать кофе сахарином, я тоже пробовал, но оказалось, что сахарин сахара заменить не может – быстро приедается. После завтрака шли в классы, но насколько я помню, занятия велись спустя рукава. Из учителей я помню только Томсона, других не помню вовсе. Уроки шли два часа, затем был маленький перерыв, и мы шли в столовую, где получали по серой тминный булочке; кто как мог сдабривал ее сыром или колбасой из своих запасов. Потом опять шли уроки, и в два часа был обед, по объему вполне достаточный.