Страница 2 из 8
Кто-то заметил, что ты часто плачешь,
Что как на Небесах ни чудесно-прелестно,
Ты тоскуешь,
Ты чего-то ждешь…
И вот ты родился —
На свет появился.
И живешь.
И чего-то так же ждешь.
Но помни:
Раньше смерти не умрешь.
В отделение вошел Стар. Он возвращался из леса. В его глазах блестели слезы, а губы шептали: «Когда откроешь ты глаза». Он даже не заметил Ржевского, стоящего у окна. Зато Ржевский заметил своего приятеля.
– Привет. Ты как лунатик, – окликнул его Ржевский.
– Привет, – ответил Стар, – неужели я так выгляжу?
– Это мягко сказано. Ты и есть, и одновременно тебя нет. Ты давно так надолго не отлучался. Ты нормально себя чувствуешь?
– Если честно, то не знаю. Я очень устал. Я болен, болен песней. Или, может, строкой из песни, или… я даже не знаю, как объяснить. Когда откроешь ты глаза… Когда откроешь ты глаза… Меня это околдовало, унесло.
– Может, ты и болен. Но твоя болезнь прекрасна. Пусть же она будет неизлечимой!
– Не знаю, долго ли я выдержу. Это ты написал на окне?
– Да, небольшое стихотворение. Ты же знаешь, когда мне не спится, сочинение стихов единственное, что помогает мне убить ночь и послать бессонницу прочь. Прочти, может, тебе понравится. Заодно, может, чуть отвлечешься от песни.
– Не знаю, в состоянии ли я сейчас что-то воспринимать. Хотя попробую.
– Если тебе тяжело, то не напрягай себя.
– Да, нет. Мне не трудно. Мне вообще нравятся твои стихи.
Стар подошел к окну и, посмотрев на стихотворение, как когда-то Бог на свое творение, прочел его, как себя самого.
– Ты знаешь, вначале было тяжело читать. А потом… Иногда, когда я читаю твои стихи, со мной происходит удивительное. Ты как будто говоришь то, что и я думаю, или нет, то, что где-то живет и во мне незримо, незаметно для меня. А потом, после твоих стихов, у меня открываются глаза. «Когда откроешь ты глаза».
Ржевский был польщен.
– Спасибо. Я знаю, что скверный поэт, но если я не буду писать, я ополоумею еще больше. И мне так приятны твои слова, потому что стихи – моя единственная возможность как-то самовыразиться, как-то дать выход тому, что у меня накапливается и накапливается день за днем, месяц за месяцем, год за годом, а может быть, и век за веком, – кто знает, сколько нам отмерил Буги мэн. Кажется, такое определение-предположение Бога было дано Джони Митчелл в одной из ее замечательных композиций.
– Что делать? И твоя, и моя участь незавидны. И то общее, что есть в наших жизнях, судьбах, душах, иногда открывается мне через твои стихи.
– То, что когда-то было тайное,
Теперь мне кажется печалью.
Как сказал один неплохой старый поэт:
– Да. Мне нравится у него другое —
Когда твой сон, разгаданный друзьями,
Ты видишь вновь, и вновь, и вновь,
Ты веришь в чудо, в жизнь, в любовь
И в ангела над головами.
4. Курить можно и одним пальцем
И вот показалась она. Истина. Иногда ей, как и Ржевскому, не спалось по ночам. Как и поэт, она предпочитала страдать бессонницей, а не принимать снотворное. И без него она принимала достаточно лекарств.
Ржевский обрадовался, когда увидел Истину.
– Когда двоим не спится,
Не спится и троим.
– Да уж, – согласилась Истина. – Ненавижу такие ночи. Что делать в такие ночи? Что делать?
– А вера? А молитвы? Мне кажется, тишина способствует единению с Богом.
– Не только тебе, – сказала Истина. – Иногда в такие ночи мне полностью раскрывается картина мира. И становится жутко. Мир неисправим. Мир дефективен еще больше, чем самый тяжелый больной из отделения «Конверты».
– Да, – сказал Ржевский. – Там еще те больные. Один Мальчик-с-пальчиком чего стоит.
– А что с ним? – спросил Стар.
– Еще тот кадр. Ему кажется, что у него всего лишь один пальчик – мизинец на левой руке. И он постоянно хватает людей за руки, чтобы оторвать у них пальцы, а затем пересадить себе.
– Не знаю, – сказала Истина. – Я слышала, что он просто хочет, чтобы все были подобны ему. С одним пальцем. Ему кажется, что человеку достаточно одного пальца. А все остальные лишние. И, как и обычное лишнее, мешает жить. Да больше того – вредит. Люди курят двумя пальцами. А что такое курение? Сколько понаписано о вреде курения, а толку? А скажем, будет у людей только один палец, попробуй покурить?
– Чушь, – сказал Ржевский, – Курить можно и одним пальцем.
– Может быть, – продолжала Истина, – Дело не в этом. Я поняла его по-своему. Люди больше злые, чем добрые, и чем больше зло оснащено, тем оно опаснее.
– Истина, тебе так кажется. Ты еще и убедишь себя в том, что он мученик и тому подобное, – сказал Ржевский.
– Безумие – состояние, за которым следуют Небеса. В безумии сокрыт глубочайший смысл, разгадать который по силам лишь немногим, – сказал Стар. – Но можно и ошибиться.
– Возьмите оружие, возьмите всех этих гадких политиканов, гнусных убийц, садюг. Кто они без пальцев? А мерзостный журналюга? А ублюдочный литератор? – продолжала гнуть свое Истина.
– Писать можно и одним пальцем, – не сдавался Ржевский. – И при помощи зубов и ног.
– Да, но сложнее, значительно сложнее, – сказала Истина. – Да пойми, это может быть всего лишь промежуточный этап в борьбе со злом. Маневр. Он может быть и неудачным, и ничего не дающим. Просто попытка.
– Отделение «Конверты» вообще славится разного рода борцами, если исходить из твоей трактовки его безумия, – съязвил Ржевский.
– Скрытый смысл безумия? А даунизм? Нельзя объяснить его как своего рода трюк Дарующего Жизнь? – сказал Стар.
– В смысле? – спросила Истина
– То есть Дарующий Жизнь дает жизнь, но не дает новому человеку возможность понять, что мир, в котором он живет, нелеп, безобразен, жесток и тому подобное. Ведь Он милосерден к нам с момента нашего рождения и до нашей смерти. И каждый раз его милосердие выражено по-разному.
– Да, вряд ли он милосерден. Человек просто рождается больным, и все. Если бы Он был милосерден, то такие люди не рождались бы, – сказал Ржевский.
– Он может радоваться жизни не меньше, чем ты. Понимает он это, не понимает? Откуда мы знаем, что у него творится в голове? – сказала Истина.
– Он не как мы. Мы не как он. И все, – поддержал ее Стар. – Наш мир ему чужд, несмотря на то, что он похож на нас.
– Кто-то зовет меня дегенератом,
Кто-то странным акробатом,
А кто-то братом, —
сказал Ржевский.
– Кто-то дебилом
Кто-то гориллой,
А кто-то светилом,
– вторил ему Стар.
– Кто-то сладкоежкой,
Кто-то Белоснежкой,
А кто-то богиней,
– досказал за Истину Ржевский,
– Светлой, как иней.
5. Ничто не выглядит так красиво, как лишнее
В самом укромном уголке отделения «Депрессия» сидела старуха Креветка – самая старая больная отделения. Многие больные и врачи почитали Креветку за ее странную и необычную мудрость. Она давно пришла к выводу, что человек, не умеющий и не любящий говорить с самим собой, не совсем человек разумный. Когда-то давно она была неплохой художницей, но со временем поняла, что живопись мешает ей общаться с самой собой. Более того, во внутренние монологи вмешивается влияние извне.
Креветка вообще не любила разговаривать, а если и разговаривала, то из сострадания. Она пыталась объяснить людям, как они заблуждаются, не развивая в себе способность вести продолжительный и содержательный разговор с самим собой.
В самый укромный уголок отделения «Депрессия» подошли Эмби и Тэн и завели беседу со старухой Креветкой.
– О чем вы разговариваете? – спросил Тэн.
– Когда я была молода, был у меня один мужчина. Он любил меня. Но мне казалось, что он не подходит мне – он был неуклюж, любил разговаривать о политике, о своей работе – он работал служащим в банке, имел дело со всякими бумагами. Он был мне скучен, неинтересен. Мне нравились в нем только его руки. Они были очень изящны. Я любила, когда они касались меня, когда гладили мои волосы. Если бы не руки, я бы его не терпела. В конце концов мы расстались. И со временем я стала понимать, что он был не так и плох. Что я просто не умела его слушать. И что я могла бы изменить его, повлиять на него. Ведь он меня любил и старался измениться, а я не помогала ему, не направляла его. И его руки… не понятая мной подсказка природы, знак того, что он был создан для меня, что просто надо быть с ним душевнее, человечнее, вдумчивей. И это было так давно.
– Не печальтесь об ушедшем, – сказал Эмби. – Жалко, что вы давно не рисуете. Я видел несколько ваших работ. Они показались мне очень интересными. Вы были талантливы.
– И это было давно, – сказала Креветка. – «Не жалею, не зову, не плачу [2]. Но ничего в прошедшем мне не жаль» [3]. Я жила вполне сносно. Но он… ведь он страдал. Причинять страдания другим… что может быть ужасней?
– Но сейчас же вы научились не причинять страданий, – сказал Тэн.
– Да, я одна.
– Тогда хоть себе их не причиняйте, – сказал Тэн.
– Не знаю, возможно ли это для меня? Люди не могут жить без грима, без масок. Когда они с кем-то – они в маске, и когда они с собой – тоже в маске. А я давно уже запретила себе пользоваться маской, и посмотрите на меня – я морщинистое чучело, доживающее свой век в больнице для умалишенных.
– Бросьте вы, – сказал Эмби. – В нашем отделении не лежат такие уж оголтелые больные.
– В «Конвертах» лежат поматерее, согласна. Но так иногда хочется вернуться в прошлое и многое в нем изменить. Многое, многое, если не все.
– А что, например, вам хотелось бы изменить в первую очередь? – спросил Эмби.
– Я бы никогда бы не позволила себе рисовать. Живопись очень глупое занятие. Оно отбирает и время, и силы, и положительные качества.
– Странный у вас взгляд на живопись, – сказал Эмби. – Разве мало прекрасных картин? И их творцы деградировали и растрачивали впустую время, силы и положительные качества?
– Да, – сказала старуха Креветка. – Ничто не выглядит так красиво, как лишнее.
И, пораженные и побежденные, Эмби и Тэн покинули самый укромный уголок отделения «Депрессия», оставив Креветку одну. Но разве человеку дано быть одному? Тем более если им является старуха Креветка?
«Если бы не твои руки, я бы никогда не поняла, кто ты. Ты был удивительным подарком моей неудивительной судьбы, который я принимала за общественно полезный труд, со временем мне осточертевший.
Твое сердце было в моих руках. А меня привлекали только твои руки.
Твои руки касались меня, и только им и удавалось производить на меня впечатление. А твои мучения, страдания, твоя любовь… разве доходило до меня тогда, что ты был удивительным подарком моей неудивительной судьбы, который я принимала за общественно полезный труд, который мне со временем осточертел.
Не старики слепы, а молодые, ибо глупы безмерно и жестоки той особой жестокостью, имя которой бездушие!»
И в самом укромном уголке отделения «Депрессия» упали на пол две слезы. Одна слеза из правого глаза старухи Креветки, а вторая слеза из левого глаза старухи Креветки. Но разве могут две слезы на полу вернуть молодость старухе Креветке?
6. Храм Двух Утешительных Выводов
Эмби и Тэн решили зайти в больничный храм. Храм Двух Утешительных Выводов. Одно из самых приятных мест на территории больницы Шизо. Кто основал этот храм? Один из больных – Франциск Васильнанда. Он прожил в этой больнице последние годы жизни и день изо дня ходил в небольшую беседку в больничном лесу читать святые книги. Франциск Васильнанда обожал Ветхий и Новый Завет, Тору, Коран, Бхагавадгиту [4], Дхаммападу [5], Книгу Перемен [6]. И 22 февраля он пришел к утешительному выводу, что каждая религия по-своему уникальна и неповторима. А после ко второму утешительному выводу, что если обладаешь возможностью выбора и необходимыми знаниями, то нельзя игнорировать ни одно из основных и не+основных религиозных учений планеты Земля. И к этим двум утешительным выводам он пришел здесь, в этой беседке.
После его смерти по просьбе его немногочисленных, но горячих почитателей на месте беседки было построено небольшое круглое здание, которое получило название Храм Двух Утешительных Выводов. Над входом была выгравирована его фраза «И»: «Если ты идешь туда же, куда И кто-то еще, но другим путем – познакомься с ним, И если не оттолкнет – подружись с ним, И если не оттолкнет – будь И с ним».
Храм Двух Утешительных Выводов почти всегда пустовал. В нем было несколько святых книг, относящихся к самым разным религиям нашего мира, и портрет Франциска Васильнанды – того самого больного, который 22 года назад пришел к двум утешительным выводам. Под портретом на стуле лежали его вещи – больничная одежда старого образца, а под стулом стояли больничные тапочки – одна со следами земли, другая со следами золы.
– Такое ощущение, что Франциск Васильнанда старше самого древнего бога планеты Земля, – сказал Эмби, смотря на портрет.
– Да, – улыбнулся буддистской улыбкой Тэн. – Говорят, что он умер в 202 года. Он был очень стар и еще с молодости практиковал незнание возраста.
– Незнание возраста? – переспросил Эмби, едва сдерживая улыбку.
– Не смейся. Незнание возраста – поразительная практика. Многие, в совершенстве освоившие ее, живут как бессмертные. И еще, что интересно, Франциск Васильнанда умер 2 февраля.
– Как он так подгадал? Это же прямая связь с числом утешительных выводов.
– Загадка. Потому что его абсолютно не интересовали даты, календари. Он запрещал сообщать ему, какой сегодня день недели, какое сегодня число. Кажется, так советуется в инструкциях к практике «Незнание возраста». Он говорил, что знание даты абсолютно ничего не дает. Он также считал, что если что-то ничего не дает, значит, оно что-то отнимает. Он говорил, что в нашем мире действует только такой закон. «Если что-то ничего не дает, но оно присутствует, то значит, оно что-то отнимает. Отсюда следует, что сие надо по возможности избегать».
– Немного пересекается с буддизмом. Или я ошибаюсь?
– Трудно сказать. Франциск Васильнанда был кладезем знаний. Если бы не одна его странность, он был бы намного больше ценим и изучаем. Он был далеко не первым, кто ценил и изучал великих пророков всех крупных религий мира людей.
– Точно, была у него одна странность. Он, кажется, не считал себя человеком, или что-то в этом роде.
– Не совсем. Он считал, что человек – конечный этап Творения, можно сказать, венец, а то, что сейчас принято называть человеком, по правде, непонятно что – некий гибрид растения, насекомого и зверя. В общем, что-то неопределенное. Точно я не помню. Истина знает его теории лучше меня. Но то, что он не считал себя человеком, а таким вот жутковатым гибридом, сильно сказывалось на его поведении. Иногда он поливал себя водой и ел листья, причем делал это на виду у всех. А люди… ведь они не любят, когда другие им не подобны.
