Страница 4 из 9
Один нахальный и голодный кот вздумал перепрыгнуть через эту сеть, но не смог, и попался в эту сетку. В одно прекрасное утро я обнаружил, что сеть исчезла. Я сначала не понял, кому она могла понадобиться. Прошелся по улице и нашел ее в пятидесяти метрах от дома. Кот, который в нее попал, тащил ее по улице, пока не освободился. Такая вот была картина – пробежка кота по зимней улице в рыбацкой сети.
Этих вечно голодных котов я не намерен кормить зимой. У них есть на завтрак обед и ужин мыши и крысы. А у воробьев с синицами нет никакой пищи, кроме той, которую я им сыплю в кормушку. И специально для синиц я стал прибивать сало на оконную раму. Они приноровились его клевать, вцепившись в него своими острыми когтями.
Теперь, подумал я, все сало принадлежит только синицам. Коты остались с носом. Теперь, не в силах добраться до сала, они приходили и сидели под куском сала. Смотрели на него сидя на тропинке облизываясь. А потом оставили огород с салом в покое. И они, и другие названые гости.
Но ошибался. В одно утро я оторвался от своего завтрака на кухне от громкого стука. Выглянул в окно, и увидел дятла, который долбил своим клювом синицино сало. Он удобно уперся своим хвостом в раму и громко завтракал. Пришлось мне погрозить ему кулаком, и он улетел на яблоню ждать, когда я сменю гнев на милость. Я не собирался его помиловать, и тогда он улетел за червяками в лес.
На следующее утро он снова прилетел на завтрак. Поел сала и перелетел отдохнуть на яблоню, на которой для отвода глаз стал искать червяков. Я посмотрел на него и понял, что таким образом он хотел отблагодарить меня за вкусный завтрак. После яблони он перелетел на столб, на котором был скворечник и стал там искать червяков. Палка, которую он стал долбить, была очень старая и сухая, в ней не должно водиться червяков. Тогда он пересел на птичий домик, поглядел внутрь, и стал расширять своим носом вход у скворечника, чтобы пролезть в него и жить там, рядом с бесплатной столовой. Но тут мое терпение кончилось. Я вышел в огород и сказал ему пару ласковых слов. Ему не понравился мой тон и слова, и он от огорчения улетел в лес, переживать там свое горе.
Его не было в следующий день, и прилетел он на завтрак спустя неделю – так он сильно переживал, что я его обидел. Уселся на сало и не улетал, пока не наелся. Синицы и сороки заняли за ним очередь, и когда он улетел, в порядке очереди стали этим салом завтракать.
Синицы, видимо, заняли очередь на всю свою родню, так как только одна синца улетала, тут же ее место занимала другая. Воробьи же прилетели, как обычно всей большой семьей – их обычно собирается не менее двадцати. А когда они приглашают соседних воробьев, то стая становится такой большой, что мне не видно кормушки. Часть умных и мудрых воробьев сидят на снегу и клюют крошки и крупу, которую роняют молодые и неопытные воробьи, которые завтракают в кормушке. Место им мало, и в суете и толчее весь птичий завтрак сыплется на снег.
Так происходит весь зимний день, неделя, месяц и вся оставшаяся зима. Летом они вспоминают, что тут была столовая и прилетают поесть. Но весной я убираю кормушки, – они мне мешают. Тогда они занимают скворечники, чтобы вывести птенцов, учат их есть крупу и хлеб в бесплатной столовой, которая открывается поздней осенью и открыта всю зиму.
Каменная лихорадка
Начиналась геологическая практика после первого курса. Всем потоком, в котором было три группы, мы ездили по крупным карьерам в окрестностях города и преподаватели рассказывали о них, все, что считали интересным и нужным для нас. Было интересно, и мы слушали, ходили и смотрели во все глаза.
Один из глазастых студентов, проходя по тропинке рядом со стенкой карьера, в котором добывали асбест, заметил в ней небольшие кристаллы берилла и теперь сосредоточенно выковыривал их оттуда перочинным ножом, отпугивая всех, кто приближался к его находке. Ему позавидовали, и стали усиленно осматривать стенки и дно карьера. Но никому не повезло, и этой находкой все закончилось.
Следующий карьер, в котором добывали ультраосновные горные породы, находился то ли в Первоуральске, то ли в его пригороде. Нас привезли туда на нескольких автобусах, и мы нестройной толпой за преподавателем шли вдоль его отвалов, чтобы посмотреть на сам карьер, в котором происходили работы. Он оказался довольно глубокий, но нас туда не пустили.
У меня в кармане лежал прекрасно ограненный и прозрачный кристалл горного хрусталя, который нашел в каком-то походе, и я кинул этот кристалл ему под ноги. А потом громко ему сказал, чтобы он смотрел под ноги.
Он взглянул под ноги и тут же заметил кристалл. Поднял его, и у него загорелись глаза. Потом сделал стойку, как заправская охотничья собака. Все горные породы вокруг были темно зеленого цвета. И под ногами, и вокруг. В этих породах просто не могло, и никогда не было хрусталеностных жил. Но ему было на это наплевать. Он только что поднял с земли превосходный кристалл и жаждал найти саму жилу.
Фортуна показала ему нос, и он безрезультатно осматривал отвалы, дорогу, и потом, когда мы дошли до старого карьера, стал лазить по его стенкам в поисках хрусталя. Но его нигде не было. Так прошел час, в течение которого он ничего не нашел. Я и несколько моих друзей наблюдали за этим спектаклем, и наконец, когда решил, что хватит, признался ему, что кристалл подбросил я.
По-моему, он так и не поверил моему чистосердечному признанию. Пока мы не сели в автобус, он так и не успокоился. Его глаза обшаривали каждый квадратный метр, и успокоился только в автобусе.
Вот такая заразная болезнь, эта каменная лихорадка.
Кобура от пистолета
Газ-66 остановился на обочине, и я выпрыгнул на дорогу. Через полчаса тут должна была пройти длинная колонна машин из нашей части с солдатами для оцепления какого-то мероприятия. Какого, я не знал, и лишь командиры нам говорили иногда, что едем на футбол, или на место падения пассажирского самолета. На мне была форма военного регулировщика – сапоги, черные под кожу штаны и такая же куртка, с белой портупеей, на которой была белая кожаная кобура для пистолета. На голове удобно сидел белый шлем с кокардой, а на руках под белыми крагами были белые перчатки. В одной руке я держал полосатый жезл.
Автомобильная дорога была четырехрядной. По ней в разных направлениях бодро сновали московские грузовые и легковые машины. В нескольких десятках метрах находился железнодорожный мост. Из-за него мне совершено не было виден участок дороги, на котором скоро должна появиться колонна. Меня высадили за перекрестком, на котором регулировал движение парень в форме ГАИ. Увидев, как я вылез из машины, он замахал мне и крикнул, чтобы я подошел.
Мне пришлось идти на перекресток, хотя было еще рано. Я выходил, когда уже было видно колонну наших машин, метров за триста – четыреста метров, и выходил на перекресток, чтобы устроить ей зеленый цвет. До этого момента стоял и курил на обочине, или на тротуаре, смотрел в сторону, откуда должна была выехать колонна с мигающими желто-синими маячками на головном ГАЗ-66.
Я прошел на середину перекрестка между пропускавшими меня машинами и встал с ним рядом. Он поинтересовался, есть у меня пистолет в кобуре. В кобуре мы обычно таскали сигареты и спички, я так и ему и признался. У него тоже на боку была кобура, но из искусственной кожи, тогда моя была кожаная. И он предложил обмен. Конечно, кожа была удобней и практичней. Но это было не мое личное имущество, а военное, и эту разницу я доходчиво ему объяснил. И не стал меняться.
Ему надо было еще сходить в туалет, но он не мог бросить свой пост, так как светофор на перекрестке не работал. Мое появление было для него просто подарком судьбы. Он попросил меня постоять несколько минут, пока его не будет, и мне пришлось войти в его положение. На перекрестке я остался один. Машины замерли, и их водители смотрели на меня. Пришлось заняться работой. Наши командиры ругались, когда нам приходилось регулировать движение гражданских автомобилей без на то оснований. Сейчас как раз был такой случай.
Я подал знак внимание, подняв над головой жезл, и сразу услышал со стороны моста глухой удар. Случилось ДТП. Не обращая на это внимание, я развернулся боком к осевой линии, и по главной дороге поехал поток автомобилей. Пара автомобилей под мостом не сдвинулась с места. Белый запорожец слишком быстро двинулся вперед и ударил стоящую перед ним автомашину. Хозяин его пробрался на осевую, и уже приближался ко мне, с какими-то, видимо, претензиями. Но мне было недосуг с ним разбираться, так как я заметил вдалеке мигание желто-синих маячков. Это была головная машина колонны.
Пришлось рыкнуть на хозяина запорожца, чтобы он покинул перекресток. Мужик сбежал на обочину дороги и стал ждать меня там. Когда колонна благополучно миновала перекресток, я подошел к нему. Он стал жаловаться, что я плохо подал знак своим жезлом, и он по этой причине совершил наезд на впереди стоящую машину. Я не спешил его расстраивать своим ответом, потому что по тротуару приближался сотрудник ГАИ, которого я заменил.
Он подошел, узнал, в чем дело, потом посмотрел на мою кобуру. Я сразу понял, и мы тут же поменялись кобурами. Перед перекрестком уже стоял наш ГАЗ-66, и, попрощавшись с гаишником, я перешел дорогу и встал на обочине. На противоположной стороне улице сотрудник ГАИ уже разбирался с хозяином запорожца, и я сразу понял, что дела у него идут хорошо. Он стоял с полевой сумкой в руке и что-то писал, наверное, выписывал водителю запорожца штраф. Я помахал ему на прощанье, получил ответный взмах руки, и залез в кузов машины. Там уже было несколько солдат из моего взвода, они стояли на предыдущих перекрестках.
Таких случаев за время службы случалось много. Некоторые московские водители знали, что мы простые солдаты, и норовили проехать мимо нас, несмотря на наши запрещающие движение знаки жезлом. Приходилось некоторым наглым разбивать подфарники, а если машина ехала прямо на тебя, то получала увесистый удар по капоту. Жаловаться сотруднику ГАИ выходило им боком, они всегда становились на нашу сторону. Среди гаишников попадались парни, которые раньше служили в нашей части, и водителям помятых автомобилей абсолютно ничего не светило, кроме штрафа.
Особенно мне нравился перекресток на берегу Москвы-реки, перед гостиницей Россия. Там стоял небольшой шкафчик с переключателем знаков светофора, и я постоянно этим шкафом пользовался. Переключал с желтого на зеленый, и спокойно стоял на осевой. Ждал, когда длинная колонна из зеленых армейских грузовиков проедет через мой перекресток. Тогда я шел к шкафу и устанавливал прежний, автоматический режим. Хорошее место для службы.
Концерт летучих мышей
Мой приятель, с которым мы зимой ходили в лыжные походы, оказался летом большим любителем лазить по пещерам. И взял меня с собою, когда выдалась такая возможность посетить одну из пещер. Я согласился, сразу собрался, и мы поехали.
Нас было шесть человек: трое парней, и три девушки. Все были из разных групп, но с одного потока, и хорошо знали друг друга.
Взяли палатку, продукты, гитару, и сели на поезд. Утром мы приехали на место. Там текла река Исеть, и мы устроили лагерь на ее берегу. На противоположном берегу реки тянулись скалы из известняка, в которых видны были небольшие гроты, и там был вход в Смолинскую пещеру, куда мы собрались забраться.
Мне приходилось бывать в пещере. Как-то раз ездил в Кунгурскую ледяную пещеру, и мне там понравилось, – было красиво, просторно, и были сталактиты со сталагмитами. Я не боялся закрытых пространств. Но после пещеры, в которую я полез вместе с Серегой – этим сумасшедшим палеологом, отношение к пещерам у меня изменилось.
Первую вылазку в это темное и грязное царство теней мы совершили всей толпой. Не особо и наклоняясь, прошли по тесной, мрачной, и грязной галерее до большого зала, примерно двадцать метров диаметром. Вверху, через небольшие карстовые промоины сочился слабый свет. К этим промоинам вела крутая осыпь, вся покрытая мокрой глиной. А как бесплатное приложение внизу осыпи был провал, – типа широкой трубы, поставленной на попа.
Сергей сразу нас предупредил, что туда подходить опасно, можно поскользнуться на мокрой глине и переломать в этой трубе все, что можно придумать. Я не стал спрашивать, какая глубина у этого провала. Это место было слишком опасно, чтобы к нему приближаться. Не хватало, чтобы поскользнуться на глине и полететь вниз, ломая у себя все кости.
Из этого грота полезли по какой-то норе, узкой и грязной. Нора была очень темной. И Сергей на короткое время выключил фонарь, чтобы мы оценили абсолютную темноту. Не знаю, как другие, я просто почувствовал себя слепым в каком-то муравейнике без входа и выхода. Потом он включил фонарик, и мы по очереди, один за другим, полезли всей толпой за ним дальше. Эта нора оказалась не очень-то и длинной. Спустя каких-то сорок минут вновь оказались в зале, из которого начали свое путешествие.
Все были грязные, как земляные червяки. Но довольные, что увидели знакомое место, где можно было выпрямиться во весь рост. Потом, когда передохнули, полезли за своим гидом в другую, аналогичную нору, только она оказалась длиннее и грязнее первой. Мы, ругаясь в тесноте известняковых отложений, ползли в темноте за Сергеем. Вылезли опять в том же зале, с провалом на дне. И услышали писк летучих мышей. Они пищали, вообще-то, но довольно приятно, и если бы я не знал, что это мыши, подумал бы, что похоже на репетицию хора пьяных курских соловьев, у которых в наличии всего одно колено.
Мы долго слушали этот концерт подземных соловьев. И когда устали от него, подались к выходу. Было так приятно увидеть дневной свет. Слов нет, какой он нам показался милым после темной и мрачной пещеры. На улице уже наступил вечер. Мы приготовили ужин, и у всех оказался зверский аппетит после посещения пещеры. Наконец, насытившись, заснули мертвым сном в палатке.
На следующий день я вместе с Серегой отправился опять в пещеру, только вдвоем, остальные наслаждались теплым днем на берегу реки, и лазили по прибрежным скалам. Добрались без приключений до зала, обошли, провал в нижней его части, и полезли по какому-то длинному, темному и мрачному коридору. Дно и стенки у него были без глины, потолок был низкий. Мы сначала шли слегка пригнувшись. Коридор этот был сначала приспособлен для ходьбы, но чем дальше по нему пробирались, тем он становился все уже и теснее. Дошло то того, что начали по нему ползти. Сергей полз впереди, и он был легче и поменьше ростом, чем я. Когда этот коридор сузился до такой степени, что он не мог двигаться вперед, а я тем более, он сказал, что пора вернуться.
Вернуться оказалось трудным и долгим процессом. Мы ползли, как раки минут двадцать до того места в этой норе, где можно было развернуться и ползти уже головой вперед, как нормальные пластуны. Наконец, это место нашлось. Поползли головой вперед, а потом, наклонившись, как ревматоидные старики, пошли к выходу из этого сужающей в конце известковой дыре. Доковыляли до выхода в этой норе. Надо было только пролезть через тесную узкую расселину длиной метра три, чтобы оказаться в гроте, в котором можно было разогнуться во весь рост.
Так как я полз сейчас впереди Сереги, то вылезать в просторный зал мне выпало первым. Я безо всякой задней мысли начал протискиваться по этой узкой щели вперед к свободе, и когда весь оказался в этой щели, со страхом обнаружил, что не могу пролезть по ней дальше: застрял, как пробка в бутылке. Ни назад, ни вперед. Ко мне пришла хорошая, но запоздалая мысль, что надо было снять с себя штормовку, штаны и сапоги, и, тогда, раздевшись догола, я бы может быть и вылез из этой ловушки, в которую угодил. Меня успокаивала лишь только мысль, что Серега тоже попал в ловушку: собою я загородил ему выход. И пока не вылезу, он тоже не сможет. Так мы и останемся здесь навсегда. И тогда какие-нибудь, лет через двести, очередные сумасшедшие спелеологи найдут однажды наши кости.
Я лежал, стиснутый со всех сторон прохладным известняком и размышлял, как мне быть дальше. Сереге тем временем уже надоело лежать без дела, и он решил, во что бы то ни стало вырваться на свободу. Стал меня пинать по ногам. В свою очередь я, как истинный червяк, начал извиваться всем измученным телом, и по сантиметру, другому, продвигаться к выходу из этой норы. Совсем измученный борьбой за жизнь и телом и душой, мокрый от пота, я выпал в зал, из которого мы начали путь сквозь известняк. За мной вылез Серега, без штормовки и свитера, которые он на всякий случай снял, когда полез за мной через эту щель.
Мы с энтузиазмом быстро двинулись к выходу из пещеры, и вскоре увидели солнечный свет. Больше мы в пещеру не полезли. Отдохнули в лагере, наелись так, что я чуть не лопнул, и следующим утром поехали домой – отмываться от глины.
С тех пор я не люблю пещеры. Сыро, грязно, света совсем нет, всякие ловушки под ногами, в которые можно запросто провалиться. И чересчур узкие и запутанные норы для людей.
То ли дело идти по солнечному лесу, глядя на грибы, лесные цветы, слушать пение лесных птиц, а не похожий на песни раненных курских соловьев, писк летучих мышей.
Куропатки
Студенты уехали домой, и я продолжал работу, которую они не успели доделать. Они делали замеры концентраций урана и тория по профилям, и оставили несколько профилей незаконченными. Из всех только я мог работать с этими приборами. Взвалив на спину рюкзак с концетрометром последней модели, я отправился на работу. Все профили около лагеря были сделаны, и мне остались те, которые были далеко. Впереди был пологий и длинный отрог высокой горы, на которую мне надо было забраться. Вершина горы была ровной, и там было удобно ходить, но ее склоны были довольно крутыми и покрыты глыбами гранита. Они постепенно сползали под силой тяжести, и стремились занять место в курумнике у подножия горы.
Когда в первый раз я лез на эту гору, то было страшновато пролезать между этими глыбами весом не одну тонну. Казалось, что эти глыбы упадут от моих осторожных касаний и тогда меня похоронят, как без вести пропавшего. Однажды, когда я лез на похожую гору в маршруте, тоже один, мне позвонил из Екатеринбурга шеф. Разговаривать с ним я спокойно не мог, так как находился на крутом склоне, и там также висели надо мной огромные глыбы гранита. Еле отвязался от шефа, и выключил телефон. Отныне я его включал только тогда, когда шел по безопасной дороге где-нибудь в тайге, или на просеке.
К этой новой горе я еще не привык, и тщательно выбирал путь среди нависающих надо мной огромных гранитных монолитов. Через минут сорок подъёма весь этот кошмар закончился, и передо мною была ровная вершина. Тогда достал свой навигатор, выбрал точку, с которой надо начинать и прогулочным шагом отправился вперед. Шел спокойно и тихо, обдумывая свои мысли, как неожиданно заметил передо мной целый выводок молодых куропаток. Я почти на них наступил, когда шел, углубленный в свои мысли. Сейчас они неторопливо шли в полуметре от меня, не особенно и торопясь.
Прошло секунд тридцать, когда я, наконец, сообразил, что богиня охоты мне сегодня послала на ужин свежее мясо, взамен тушенки. Вмиг скинул рюкзак с тяжелым прибором и пустился в погоню за ними шагом. Догнать их не смог – как только я начинал двигаться быстрее, они тут же ускоряли свой шаг. Так прошел метров двадцать, и понял, что догнать их не получается. Надо было изменить тактику.
Вернулся к рюкзаку, поставил его повыше на валун, положил на него белую тряпку, чтобы не потерять и отправился на охоту. Я должен был обязательно поймать штуки три, как минимум, а если удастся, то всех. Их там было около десяти, этих совершенно ручных вкусных пташек. Мне приходилось охотиться на рябчиков, и они были по размерам такие же.
Я остановился, неотрывно глядя на выводок, заметил место, где они остановились и стояли гурьбой. Окраска у них была под цвет гранита, и они инстинктивно этим пользовались. До них было всего метров шесть, можно было из рогатки стрелять. Сразу вспомнил, что рогатку видел около одной из палаток, и только сейчас до меня дошло, зачем она понадобилась рабочим. За неимением рогатки, я просто начал кидать в них камни, которые валялись вокруг. Сразу первым же камнем угодил в кучу, в которую они сбились. Они покинули свое место и переместились на другое, в нескольких метрах дальше. Но не все. Одной из них крупно не повезло – камень попал ей в голову, и она осталась лежать.
В своих карманах я нашел кусок веревки, и привязал ее за шею к своему ремню. И отправился за остальными. Они меня подпустили меня метров на семь, на меньшее расстояние были не согласны. Я нашел камень и кинул. Недолет. Бросил другой. Перелет. Третий камень упал немного в стороне, и кинул следующий. Он попал точно в камень, который я кинул раньше. Надо было поменять прицел. Я развернул свой корпус и следующим камнем попал в одну из куропаток. Стая собралась идти дальше, а я подобрал добычу и повесил рядом с первой на ремень.
Так я шел за выводком, и помещая одну куропатку за другой на свой ремень. Стайка меня уже близко не подпускала, и скоро стало ясно, что охота подходит к концу. На ремне уже было четыре, и одну я ранил, но так и не смог догнать.
Все трупы куропаток я положил в рюкзак, достал концентрометр, и начал мерять. Время шло быстро, после пяти часов работы я выключил прибор и отправился в палаточный лагерь. Сразу нашел там геолога, который устроил для меня и одного рабочего мастер – класс по подготовке дичи для варки. Это раньше обдирали пух с перьями. Гораздо быстрей и удобней содрать с дичи всю кожу с пухом и перьями.
Через десять минут я принес повару помытые тушки куропаток, и утром мы съели перед работой суп из куропаток. Он оказался очень вкусный.
Лещ
Институтская жизнь была, в основном размеренная и спокойная. Утром лекции, потом обед, еще пара лекций, или две. Потом обычно домой. Готовиться к следующему дню: решать задачи по высшей математике, чертить чертеж по начертательной геометрии, или возиться с заданием по кристаллографии.
Студенты старались всеми силами избавиться от такой размеренной жизни и выдумывали разные способы ее разнообразить.
Мой отец был страстный любитель рыбалки. И зимой и летом ходил на пруд, где у него были заветные места, где он мог рассчитывать на неплохой улов. Часто брал меня, если у меня было не очень много занятий в институте. Как-то летом у него был отпуск, и он провел его на пруду. Этот отпуск у него удался. Рыба клевала так, что он каждый день приносил полный рюкзак лещей. Они были с килограмм, или чуть больше. Часть улова мы съедали, а оставшуюся рыбу солил в бочке. Когда отпуск у него закончился, он сделал устройство для копчения и закоптил всю соленую рыбу. Перед копчением он ее вымочил. Для копчения использовал ольху и шишки от нее.
Я до сих пор помню этот ароматный запах. Получилась очень вкусная копченая рыба, а запах ее буквально сбивал с ног.
В один весенний солнечное утро я упаковал в целлофановый мешок леща покрупнее и отправился на лекции. Мы иногда после лекций пили пиво. И я нес в своем дипломате отличный повод для распития пива – после лекций, разумеется. Мое обычное место на лекциях было на задней парте. Рядом со своим приятелем Игорем. Достал тетрадь, ручку и начал писать обычный конспект.
Прошло минут двадцать с начала лекции. Студенты, находившие в аудитории, начали вертеть головами и принюхиваться. На короткой перемене их носы обнаружили источник запаха – в моем дипломате. Открыли его, и перед восхищенными студенческими глазами предстал большой копченый лещ. Он был очень красивый – такого светло-коричневого благородного цвета. Запах после открытия дипломата распространился такой, что у всех потекли слюнки. И всем стало ясно, что без пива сегодня не обойтись.
После лекций наша компания закупила разливное пиво в ближайшей пивной бочке и отправилась в Зеленую Рощу. На пикник. Не спеша пили пиво, закусывали эти лещом, общались, и неплохо провели остаток дня.
На следующий день я захватил с собою на занятия следующего леща. Все повторилось. И так продолжалось еще дня два, только мы стали уходить с занятий раньше, чем они заканчивались. В пятницу, когда я пришел с очередным копченым лещом в институт, вся наша компания ждала меня перед входом. Я даже не успел зайти в институт. На вопрос, принес ли я рыбу, ответил «да», и тогда поступило предложение о том, что надо идти за пивом.
Со следующей недели я перестал ходить на занятия с рыбой. Но пить пиво не бросил. И мы продолжали пить пиво на этом курсе и на всех последующих. Однажды с одним студенческим приятелем мы выпили у него дома, не менее тридцати литров этого напитка. Начали в двенадцать часов, а закончили перед самым приходом его родителей с работы. Этого приятеля звали Николай, и у него был просто нюх на спиртные напитки и студенческие пьянки.
Как-то раз мы собрались выпить в общежитии по случаю дня рождения. Когда разлили вино по стаканам, кто-то из присутствующих посетовал, что с нами нет Коли. Выглянул после этих слов из окна и сказал, что Коля уже подходит к двери общежития, – он остался верен своей привычке…
Лис
Стояла прохладная уральская осень – не то конец сентября, не то октябрь. В это время уже надо было готовиться к зиме, которая запрячет под своими сугробами все, что мне потом зимой понадобится. Сейчас мне надо было просто узнать, остались ли на месте кирпичи, которые я обнаружил в лесу у сада еще летом. Конечно, можно их купить, но такой расточительности мне не надо. Пойдут в дело и бывшие в употреблении. К тому же они в 10 мин ходьбы, и их можно притащить на маленькой тележке или в рюкзаке. А пока доедешь до магазина стройматериалов, то пройдет полдня. И ради 10 кирпичей заказывать доставку, это смешно и невыгодно.
Я не спеша шел по осеннему лесу вдоль старого Решетского рудника, где в 40-е годы добывали железную руду для Визовского завода. Сейчас остались завалившие карьеры, которые вскрыли ожелезненные сланцы, которые превратились в лимонит и охры. Самый крупный карьер был глубиной до двадцати метров, длиной метров сто. И на дне его виден пласт лимонита. Я его знаю с детства, потому что облазил Решетский рудник основательно. Превращенные в лимонит сланцы протягиваются на расстоянии более километра, все они вскрыты закопушками и неглубокими карьерами, которые зимой в детстве мы использовали для лыжных забав. В основном у нас была в ходу игра в ляпки на лыжах на склонах карьерах.
Железная руда стала меня интересовать все больше и больше. Может о ней забыли? Я отколотил кусок лимонита и послал его в ПГО Уралгеология с кратким письмом. Получил на него и ответ. Где-то он у меня лежит. Писала некая Журавлева, которая хвалила меня за инициативу. Осенью, когда я учился то ли в четвертом или в пятом классе, ко мне в школу приехал геолог из управления. Меня отпустили с уроков, и я ему показал эти карьеры. Так что я старался стать первооткрывателем еще в детстве.
Сейчас садоводы используют эти выработки для своих нужд – сваливают туда разные отходы и ветки.
В общем, я не спеша шел вдоль карьерчиков и вдруг краем глаза что-то заметил – какой-то намек на движение. Я остановился и начал осматриваться вокруг. На небольшой полянке рос какой-то куст, и около него стояла настоящая лиса пепельно-серого цвета с огромным и пушистым хвостом. Я застыл на месте от такой картины и от нереальности происходящего начал разговаривать сам с собой. В своем лесу видел и лис, сов, волков, зайцев, белок и лосей, но такого цвета лису и рядом с собой встретил впервые. Похожих лис я видел только на севере пермского края на границе с мансийским округом, где мы искали алмазы. То, что я видел рядом с собой эту лису, это нонсенс. Этого не может быть в принципе. Но глаза мои смотрели на эту лису, и пришлось признать, что это не галлюцинация. Лиса же вела себя довольно естественно, никуда не бежала, а просто смотрела на меня: расстояние между нами было максимум метра три. Так прошло минуты две. Сложилась такая абсурдная и нелепая ситуация. Решил подойти поближе, но лиса скрылась за кустом. Я последовал за ней. Ходил за лисой вокруг куста, пока мне не надоело. Потом нагнулся за какой-то пластиковой бутылкой и бросил в лису. Не попал. Лиса приняла мои действия как приглашение к игре. Схватила эту бутылку зубами и начала грызть.
У меня ум за разум стал заходить и я уже не мог ничего придумать., наконец, решил идти дальше. Начал двигаться и заметил, что лиса решила составить мне компанию – она как собака бежала то сзади, то сбоку, то забегая вперед. Но далеко не отбегала и выдерживала дистанцию в два, три метра. Ну и дела. Я много раз ходил с лайкой по лесу, но с лисой еще не доводилось. Потом я заметил, что когда надо было ей отлить, эта лиса поднимает ногу и мне стало ясно, что это не лиса, а лис.
Так мы мирно шли по лесу – я и лис. И не знаю, долго мы могли так идти, и чем могла закончиться эта прогулка, но минут через двадцать со стороны садов стали слышны голоса садоводов и лай собаки. И лис пропал. Растворился в осеннем лесу.
Лыжные забавы
Прогулки на лыжах зимой это всегда полезно и увлекательно. Но мне не нравилось кататься по наезженной лыжне около дома, и я уезжал на лыжах подальше – там и народа поменьше и спуски с гор длинные, и просто интересней. В окрестностях озера Мелкого имелась масса таких гор, которые прорезают просеки, по которым я и ездил на лыжах. Как это случается иногда, в ходе такой прогулки я проехал дальше обычного и выехал на широкую ЛЭП около поселка Исеть. Был обычный зимний день, который уже вот-вот закончится, а мне до дома добираться было еще далеко. И я решил поехать на электричке. Как раз по этой ЛЭП и доеду, решил я, и поехал через длинную и высокую гору.
На ее вершине с удивлением обнаружил, что спуск с горы представлял собой горнолыжную трассу. До середины горы был подъемник, а человек пятнадцать бороздили склоны горы на горных лыжах. Длина трассы от вершины горы была примерно метров шестьсот. Потом была ложбина и начиналась подъем на другую горку. По этой ложбине ходили туда – сюда маленькие фигуры лыжников. И я понял, что там дорога к станции. Пока стоял на вершине, куря сигарету и оценивая эту новую для меня достопримечательность, мимо проходил один из любителей горнолыжного спорта. Посмотрев на меня, он сказал, что нечего раздумывать, а надо снимать лыжи и спускаться пешком.
В детстве мы играли в ляпки на склонах старых рудников, ездили по таким кручам и оврагам, куда бы ни поехал ни один лыжник. И я привык к таким спускам, когда летишь вниз с огромной скоростью, только бы увернуться от преследования. Как- то раз мы посетили трамплин на Уктусе. Там была огромная котловина, на один склон которой и приземлялись летающие лыжники. Потом они проезжали дно этой котловины, и их по другому склону выносило к финишу. Все было продумано.
Мы залезли повыше на склон этого трамплина и поехали вниз, на дно. В этот день не было прыжков, и мы там накатались вдоволь. Это было покруче, чем спуски на склонах наших карьерах. Я до сих пор помню, как первый раз проехался по склону, и упал лишь внизу – очень уж была большая скорость. А мы были на обычных беговых лыжах и без очков. Сопли и слезы летели за нами, когда мы ехали вниз, по спуску, где прыгуны обычно еще летят.
Все это я вспомнил, когда мне по-дружески посоветовали снять лыжи и пройти пешком. Докурив, я поехал вниз.
Хотя там и было укатано, но сначала я ехал медленно, смотря вперед и по сторонам, но потом начался крутой склон, и когда я начал было тормозить плугом, тут же отлетел кусок правой моей лыжи и я перестал тормозить. На середине спуска заметил большой бугор, который торчал, как большая шишка среди ровной трассы. Скорость была уже большой, и я прилагал все усилия, чтобы она не увеличивалась. Но когда от левой лыжи отлетел кусок, я прекратил тормозить, и полетел вниз как птица. Как мне удалось объехать на огромной скорости этот бугор, я не помню, но это факт. Иначе бы я просто взмыл бы в воздух и начался бы мой неуправляемый полет. С неизбежным приземлением. Разбился бы насмерть.
Я летел вниз по укатанной горнолыжной трассе на беговых лыжах. Слезы из глаз летели за мною следом, и мне уже трудно было смотреть вперед. Но впереди уже была ложбина, а там за ней подъем. Осталось чуть-чуть потерпеть. И все будет хорошо.
По ложбине неторопливо шла девушка. Мне наперерез, и не глядя по сторонам. Я точно знал, что на такой скорости ее просто убью, если попаду. В том, что попаду, не сомневался. И мне пришлось падать. Вместо того чтобы красиво погасить скорость на подъеме, я погасил ее на спуске своим телом.
На мне в этот день была тельняшка и энцефалитка. На поясе висел большой нож в ножнах. Когда я подъехал к этой даме, все, и тельняшка и энцефалитка были у меня на шее, а на моем голом животе болтался огромный тесак. Я успел затормозить своей голой спиной и встал перед дамой. Хотя это было нелегко – в глазах мелькали разноцветные искры, и я с большим трудом удерживался на ногах.
Девушка спросила – не ушибся ли я. Но я не мог говорить, и лишь отрицательно мотнул головой. Лишь через минут десять поднялся с какой-то скамейки и снова обрел способность идти. Правда, без лыж. На лыжах стоять уже не мог, так меня качало в разные стороны. На электричке доехал домой, и моя лыжная прогулка благополучно завершилась.
Через недели две я взобрался по просеке на очередную гору. Спуск был в ужасном состоянии – помимо того, что лыжня была вся в ухабах и ямах, он был еще крутой и длинный. По старой вредной привычке, я закурил, и стал смотреть на двух лыжниц, которые стояли внизу метрах в трехстах и ждали с интересом, когда я поеду вниз, и сломаю по дороге и лыжи, и палки, и свою шею. Но я обманул их ожидания. Снял лыжи и отправился вниз пешком, с лыжами на плече. Они обе разочарованно сказали «фу», и отправились дальше. Но я был очень доволен.
Малахит
Малахит снова вошел в моду, и мы решили в группе, что пора за ним съездить. Единственное его месторождение в стране находилось в Нижнем Тагиле, в пределах Меднорудянского месторождения меди.
Любителей малахита в нашей группе было немного – к электричке прошло человека три студента, и мы отправились путь. После электрички сели в Нижнем Тагиле на трамвай, и с пересадкой доехали до остановки, с которой были видны огромные и высокие отвалы медного и железорудного месторождений. Когда пешком добрались до них и взобрались на отвалы повыше, нашим глазам предстала незабываемая картина того, что можно сделать с ровным участком земли, если на ней обнаружить медь и железо.
Везде были высоченные отвалы двух известных месторождений. Они разрабатывались давно и преимущественно открытым способом. Железный карьер был очень глубоким. Даже не верилось, что это сделали люди. Дорога на дно была по уступам высотой в несколько метров, на дне был только насос и трубы для откачки подземных вод. Было как раз воскресенье, и все отдыхали. Кроме нас. Мы собирались потратить немало сил, чтобы найти побольше малахита.
Меднорудянский карьер, в котором можно его найти, был рядом. Он оказался наполовину засыпанным, но тоже глубоким. Из его стенок тут и там выступали бревна и крепь от старых шахт, в которых когда-то давным-давно добывали медь и малахит. А на дне карьера была видна крепь ствола шахты из толстых бревен. Походив по отвалам и склонам карьера, усыпанных мелкой крошкой зеленого малахита, мы нашли участок, где их было особенно много. И принялись рыться в породе, стараясь найти кусок малахита покрупнее, чем эти крошки.
В процессе такого поиска нужно было обладать зоркими глазами и удачей, чтобы не пропустить малахит под ногами. Время от времени попадались кусочки малахита, и отправлялись в карман. Когда карман куртки наполнялся, содержимое пересыпалось в мешочек, и он прятался от лишних глаз в рюкзаке. Нас было всего трое на этом склоне карьера, когда нагрянула еще группа таких же любителей, как мы. Нас стало шесть человек на склоне. Каждый трудился на своем маленьком участке, и не лез к соседу.
Прошло несколько часов, и я устал вглядываться в серовато – черную породу, в которой зелеными крупинками встречался малахит. Миновало уже много времени с тех пор, когда мы последний раз ели, и решили на этом пока закончить. Покинули склон карьера, отвалы которого скрывали несметные сокровища и направились к ручью, который тек из небольшой железной трубы.
Тут можно было помыть малахит, который нашли. Я достал свой полный матерчатый мешочек, доверху наполненный добычей. Два моих спутника опустошили карманы и уселись рядом, с завистью глядя на мою добычу. Потом, когда весь малахит помыли, выяснилось, что я нашел больше малахита, чем они вдвоем. Просто не афишировал, когда натыкался на удачное место, в котором он попадался.
Электричка нас уже ждала на перроне, и мы благополучно доехали до Екатеринбурга.
Когда я утром уже дома свежим взглядом взглянул на кучку малахита, она мне показалось не очень и большой. Большая часть ее была представлена обломками натеков и малахитовых почек в два сантиметра в поперечнике. Крупных обломков оказалось мало. Малахита размером с кулак, я не нашел. Но все равно был доволен.
Осенью, когда теплицы в огороде опустели, я затащил туда наждак, и выточил из одной малахитовой почки вставку в значок. Приклеил ее эпоксидной смолой к значку вместо яшмы, которая там была, и отполировал. Такой получился замечательный значок, просто на загляденье.
Я его пришпилил к своему пиджаку и проходил с ним весь институт. Когда студенческая жизнь закончилась, положил его в ящике письменного стола, и он пролежал там лет десять, забытый и заброшенный. После окончания моей геологической карьеры я снова начал носить костюм, на лацкане пиджака которого красовался значок с малахитовой вставкой. Это был тот же самый значок, который был сделан больше сорока лет назад.
Новогодние чудеса и сюрпризы
