Причём мне совершенно не удавалось скрыть, о чём я думаю. Всё было написано у меня на лице. Поэтому и девушки со мной знакомились лишь определённого сорта. Но я при этом хотел ещё самую красивую. Однако чтобы получить такую, нужно было что –то иметь за душой: машину, дачу, квартиру… Но раз ничего этого у меня не было, то и подходить к красивым было нечего.
С некрасивыми можно было не церемониться, они недорого стоили в моём представлении. С красивыми я старался быть честным. Некрасивым я бесстыдно врал. Только познакомившись, я сразу брал быка за рога, завирая: «я работаю, учусь в аспирантуре. Про двигатель, работающий на воде, слышали? Это я его изобрёл. Что значит, вру? Вы когда –нибудь видели живого гения? Он перед вами!», и так далее…
Потом девушки, конечно, презирали меня за ложь. Но отступить от своей тактики я не мог. Просто не видел себя обычным, как все. Приходя домой, я запирался в комнате, а если дома была сестра, в туалете и мечтал: вот я плыву на красивом корабле красивой блондинкой, той самой, лица которой я разглядеть не мог, но голые детали тела которой я видел весьма отчётливо. Рука моя непроизвольно двигалась вниз. Когда наступало долгожданное облегчение, я выходил и, как ни в чём не бывало, брал в руки книгу и садился читать, думая про того, который вытворял эти неприличные вещи в туалете, что он животное и я не имею к нему никакого отношения.
Вот так незаметно во мне сформировались и стали жить двое меня – один плохой, а другой хороший. Первый, тот, который любил читать, стремился к знаниям и хотел вырваться из окружающей меня ловушки, был «Я» настоящий. Второй, похотливый, жадный до удовольствий и чувственных наслаждений, плывущий, как все по течению, очень часто не ценящий никого, кроме себя и своих желаний – был «он», которого я стеснялся.
Не нужно, думаю, говорить, что моя добрая половина, то есть моё «Я» будущее, до поры до времени держалась на заднем плане, не претендуя на лидерство. Зато моя дурная половина, то есть, "он" или моё настоящее я, из кожи вон лезло, чтобы о себе заявить. Мне приходилось его усмирять, буквально дрессировать его, как дрессируют тигра. Но «он» всё равно мне всё портил. Сказать по правде, часто я просто не мог его контролировать! Иногда «он» брал верх. Ненадолго, зато масштабно. Например, он делал так, что я напивался, хотя намерения такого у меня не было. Конечно, мне за это попадало, да ещё как! После этого я давал себе клятву никогда не пить. Зачем мне это? Но потом вдруг обстоятельства складывались так, что меня опять кто-то подбивал на выпивку и всё повторялось.
Не удивительно поэтому, что мой ужасный демон, второклассник, тот мальчик, который меня бил, снова появился в моей жизни. Его настоящее имя было Дёма. Отсюда и "демон".
С Дёмой мы очутились как -то на чердаке некого дома, куда пришли с бутылкой вина отпраздновать его день рождения. Вино было отвратительно кислым. Мы пили его, как воду и ругали за то, что оно некрепкое.
Не удивительно, что в какой –то момент мы оба стали совершенно пьяными. У Дёмы с собой оказались картинки с голыми женщинами. Насмотревшись, мы стали вместе фантазировать, как будем это делать с женщинами, когда вырастем и так увлеклись, что, в какой –то момент вытащив из брюк свои отвердевшие достоинства, стали размахивать ими друг перед другом.
Дёма вдруг стал рассказывать, как недавно он ходил к одной девочке из этого же дома, на чердаке которого мы пили. Он пару раз к этой девочке зашёл домой, а когда пришёл третий, к нему вместо девочки вышел папа с автомобильным насосом в руке, и ему пришлось бежать к лестнице так быстро, что он порвал штаны, зацепившись ими за ручку балконной двери. Над этой его историей мы долго смеялись.
Потом мы этот случай с ним тоже отметили, сходив ещё раз в магазин и купив там на все деньги, которые у нас были бутылку кубинского рома.
После выпитого рома, я уже плохо помнил, что было. Кажется, потом мы курили самокрутки, передавая их друг другу. В кромешном дыму, я вдруг увидел настоящего демона, с рогами, который стоял ко мне спиной и делал неприличные движения бёдрами. В руках у него была порно-открытка. Потом, с расстёгнутыми штанами он повернулся ко мне, а на лице его была дьявольская улыбка…
Шатающегося и едва уже передвигающего ногами, Дёма отвёл меня домой, поставил у двери и, надавив кнопку звонка, по традиции убежал. Надо же такому было случиться, что отчим в этот день как назло пришёл домой трезвым. Мне сильно досталось. Но это уже ерунда, этой боли я почти не чувствовал, так сильно был пьян.
Утром у меня очень болела голова, и было почему -то невероятное чувство стыда от сна, в котором перед глазами у меня стояло розовое с волосками сало, и как я не отпихивал его от себя, оно лезло и лезло мне в рот.
Наконец, я понял, что дружба с демонами человека не красит. И был только один способ избавиться от них, а именно – найти себе подружку.
Но, как я уже говорил, девушки мною интересовались лишь определённого сорта. Женщины постарше, как правило, называли меня смазливым. Долгое время я думал, что это неплохо. Но постепенно я понял, что далеко не всем нравятся смазливые. Я заметил, что чаще всего на меня обращали внимание одинокие или брошенные. Но тоже, как обращают внимание на безделушку, окрашенную под золото. Мужчины, думая, что я их конкурент, порой хотели со мной драться. И напрасно. Я был для них так же не опасен, как фанерный медведь заблудившемуся в чаще. На меня какое -то время с испугом смотрели, а когда понимали, что это фикция, махали рукой, словно прощаясь.
Честно говоря, мне не хватало стержня, я говорю о той серьёзности, которая привлекает в мужчине настоящих женщин. Иногда мне прямо так открыто и говорили, что я поверхностный, несерьёзный, легкомысленный человек, который не задумывается над тем, что делает. Это было абсолютной правдой, за исключением того, что я так не думал. Я думал, что я классный! Кто же будет думать про себя, что он плохой? Нет, иногда я думал про себя, конечно: хорошо бы, чтобы дерьма в тебе было поменьше. Просто эти мысли ни к чему не приводили.
Чувствуя в себе какой -то очередной пробел, я хватался за новую книгу. Так постепенно я взбирался на гору, но мысль, что топчусь на месте, меня всё равно не оставляла. Иногда я со страхом смотрел в будущее, думая: что меня там ждёт? Нищета, жизнь на помойке? В институт же я не поступлю. С моими нервами весь процесс подготовки и поступления казался мне восходом на Голгофу. Но как же тогда? Ведь без высшего образования сейчас никуда. Значит, останется прозябание и смерть? Но о худшем думать не хотелось.
Иногда мать меня спрашивала: ты уже подумал, кем будешь, когда закончишь школу? Я тупо мотал головой, не отрываясь от книги. Замечу, с ней у меня были непростые отношения. Мы любили друг друга, но не ладили. Воспитанная моей бабушкой, принципиальной и строгой женщиной, учительницей по профессии, мать была уверена, что чего достичь в жизни можно лишь изнурительным трудом. Я, оглядываясь на то, что происходило вокруг, был убеждён, что изнурительным трудом можно добиться лишь инвалидности.
Мать считала, что я хороший парень, только без царя в голове. Я наоборот считал, что царь как раз у меня есть, просто если этому царю не дали ни царства, ни короны, ни дворца, ни приличного образования, ни слуг, ничего вообще – то спрашивается, зачем его было рожать?
Мать эти мои мысли читала в моих глазах, а, может быть, даже я и говорил их вслух, и надувала губы. Мол, вот, родила, а какая за это благодарность?
Какая могла быть благодарность, если она привела в дом это чудовище, моего отчима, который, напившись, издевался над семьёй? Отчим, кстати, был родом из Ульяновска, города, где родился Владимир Ильич Ленин, вождь мирового пролетариата. По-моему этот факт наложил глубокий отпечаток на всю его жизнь и в том числе, характер. Отчим всё время хотел кого –то убить или с кем –то из нас расправиться. По крайней мере, он постоянно об этом заявлял.
Отчётливо помню такой случай. Пьяный отчим после работы достаёт впервые топор, а не нож, и смотрит нас стоящих перед ним во фрунт. Мать, как всегда, всхлипывая, умоляет не делать этого. Отчим со злым лицом спрашивает: кого из вас первым, кого – ну?! Я, уже привыкший к таким его выходкам, стою и мечтаю о будущем. К тому же колышется занавеска с балкона, за которой правда ничего нет – ни стола, ни фруктов, ни моря… Мать рыдает в голос. Сестра плачет у неё на руках. Всё, как обычно.
И вдруг меня начинает бить озноб. Да такой, какого раньше не было. У меня буквально зуб на зуб на попадает! Меня трясёт, руки ходят ходуном, и я не могу найти им места. Зубы лязгают, глаза закатываются. Плечи сотрясает дрожь. Мать, начав понимать, что со мной творится что –то не ладное, беспомощно смотрит на отчима. Того, вроде бы пьяного, тоже кажется, начинает интересовать, странное поведение пасынка.
В конце концов, он взглядом разрешает матери подойти ко мне. Она меня обнимает, но дрожь не прекращается. Сестра при этом орёт. Мать кричит отчиму: убери топор, ты не видишь, что ему страшно! Отчим нехотя откладывает топор. Конфликт вроде бы исчерпан. Но с тех пор, едва я слышал его шаги в коридоре, меня начинает бить дрожь. Это продолжается не один день, не месяцы –годы!
Отчим обычно не приносил домой денег, считая, что обязан пропить всё заработанное. Кто ему это внушил ему, неясно. Левые заработки он тоже пропивал. У него, говорят, были золотые руки, но все поделки, которые он делал, им тут же бесплатно раздаривались.
Почему –то сегодня, когда мне иногда говорят о преимуществах социализма, я морщусь, как будто мне дали горькую пилюлю. Это тоже видимо у меня на бессознательном уровне, вроде дрожи. Поделать с этим я ничего не могу.
Мою мать отчим считал кем –то вроде антагониста, потому что моя бабка однажды сказала при нём, что их род графский. Мол, моя прабабка в девичестве не захотела уехать в Париж со всеми, а изъявила желание поехать в своё Тверское имение и быть там простой крестьянкой. Вся эта затея кончилась тем, что прабабка в начале 19- го года из –за недоедания и постоянного стресса заболела тифом.
Выходил её мой прадед, в то время красноармеец дивизии Будённого. В дивизии он служил поваром. Прабабкино имение красноармейцы сделали на какое –то время своим штабом. Однажды, доставляя еду командованию, прадед на обратном пути услышал стоны, доносившиеся из одной из комнат. Заглянув туда, она увидел до невозможности исхудавшую, но ещё очень симпатичную женщину, лежащую на кровати. Потихоньку он стал подкармливать мою прабабку, принося ей красноармейские щи с кашей и кое-какие лекарства.
Когда прабабка выздоровела, они поженились. Деда, как участника гражданской войны, избрали председателем колхоза в деревне по соседству с той, которой прабабкина семья до революции владела. Они прожили вместе много лет. Прабабка, как говорят, за всю свою жизнь ни разу не дала понять, что она благородного происхождения. Как все деревенские бабы, она рожала детей и выходила работать в поле. Когда началась война, трое её сыновей ушли на фронт и не вернулись. Никто из её детей ни разу не слышал, чтобы она роптала или плакала. Если её просили рассказать, каково это быть графиней, она лишь слабо махала рукой и вздыхала. В старости её уже нельзя было отличить от обычных крестьянок, которые жили в деревне. О её графской красоте напоминали лишь длинные льняные волосы, которые она по-прежнему укладывала сдобным пирогом на голове.
Однако помимо того факта, что мать имела дворянские корни, отчим считал её антагонистом ещё и потому что она, в отличие от него, имела две работы, а значит и деньги, которыми с ним, конечно, не делилась. Он считал это несправедливым. И из –за этого постоянно покушался на неё. Как всякому трусу, ему необходимо было перед этим для храбрости выпить.
Как –то раз при мне он несколько раз сильно ударил мать головой об стену. Конечно, будь я взрослым, я мог бы защитить её. Но тогда мне было мало лет. И я лишь думал, забившись в угол, и беспомощно дрожа всем телом: так тебе и надо, маманя, раз ты с ним спишь в кровати! Мало тебе ещё! Сама себя наказала!
Порой, вырвавшись, мать бежала в милицию и писала на отчима заявление. Но заканчивалось это всегда одинаково. В милиции с отчимом обращались, как со старым приятелем. Не знаю, что этому было причиной. Но думаю, что происхождение его имело далеко не последнее значение. Ведь в его паспорте было написано: место рождения –Ульяновск. О, так он земляк вождя? Вот это да! У нас бы и нациста из Трира, родины Маркса, отпустили, поклянись он в симпатии к коммунизму. А тут обычный советский рабочий. Если мы всех сажать начнём, кто работать будет? Ну, побузил, с кем не бывает? Нет, нет, с этим по-плохому нельзя, ещё боком выйдет. Поговорив с отчимом по душам, его отпускали под честное слово, взяв с него обещание, что придя домой, он ляжет спать. Надо ли говорить, что, придя домой, он всё начинал заново?
Однако, как говорят, сколько верёвочке не виться, конец всегда будет, так и эта история однажды подошла к концу. В какой- то момент моей матери всё это надоело, и она нашла себе другого мужчину. Отчиму он сказала, чтобы он собирал вещи и выматывался. из квартиры. Жильё было записано на неё.
Некоторое время отчим жил в нашей с сестрой комнате, которую он отвоевал для себя в суде с помощью своего происхождения или своих связей. Развод ни на грамм не привёл его в чувство. Он по –прежнему пил и делал вид, что ему и без жены отлично живётся. Помимо всех других ошибок, он стал приводить домой падших женщин, совершеннейших на вид шмар. Всё это происходило на наших с сестрой глазах. Обстановка накалялась с каждым днём и, казалось, что предела этому не будет.
Конец наступил внезапно. Отчим не учёл, что у матери могут быть связи. А она как -никак всё -таки была членом партии и уважаемым на заводе человеком. Мать как –то раз обратилась в Партком завода, там её внимательно выслушали, вынесли постановление и передали дело в Городской суд. Отчима выселили.
Некоторое время он жил за городом, в рабочем посёлке, где ему выделили комнату. Он уже не пил, денег у него на это не было. Зато курить стал больше. Родня перестала к нему ездить, друзья его бросили. До нас доходили слухи, что курение спровоцировало гангрену, и ему требуются квалифицированный уход и медицинская помощь. Но ни у кого из нас, детей, не было на это средств, а мать, которую он третировал и избивал все эти годы, не хотела больше о нём слышать.
Когда я уже был в армии, мать написала, что отчима нашли повешенным на куске проволоки у себя в комнате. Соседи вызвали милицию, потому что из -под двери до них доносился запах разложения. Приехавший по вызову милицейский наряд зафиксировал, что отчим висел рядом со своей кроватью, а по его телу ползали черви. Он не оставил после себя никаких записок.
Вернувшись из армии, я узнал, что мать и сестра по-прежнему живут в квартире. Но мать собиралась вот -вот выйти замуж за одного своего коллегу с работы и съехать. А за сестрой тоже ухаживал парень, имевший в отношении неё серьёзные намерения.
Так что после армии у меня появилась надежда, что когда -нибудь квартира достанется мне, и я тоже смогу привести сюда девушку.
В остальном в моей после-армейской жизни всё было пока по-старому, если не считать начавшей в стране Перестройки, на которую я, как человек продвинутый и начитанный, возлагал большие надежды.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
Неопределённость.
-Почему ты не идёшь работать? – Спросила мать.
Она ещё спрашивала! На дворе был 1987 –ой год. Все хотели разбогатеть, для чего кидались в разные авантюры. Я тоже не хотел упускать своего шанса. Думаете, у меня не было на примете заманчивых авантюр? Сколько угодно! Я просто не знал, с какой из них начать. Характерный анекдот из того времени: встречаются двое. Один другого спрашивает: тебе нужен вагон сахара? Другой отвечает: «сколько?». Первый говорит: миллион рублей. И оба расходятся, один в поисках миллиона рублей, а другой в поисках вагона сахара.
Словом, дел было завались.
Целыми днями я сидел и думал, какой бы авантюрой мне заняться. К былой профессии возвращаться не хотелось. До армии, правда, я хотел стать поваром, но только потому, что в обстановке тотального дефицита, который существовал в то время, в относительной безопасности можно было себя чувствовать только вблизи продуктового склада. А сейчас и готовить было не из чего, такой вокруг был дефицит всего!
В армии, кстати, я тоже готовил. Два года я служил в белой форме, словно какой -нибудь дворянский отпрыск, который, не переодеваясь, попал прямо из кровати на солдатскую кухню. Два года я прослужил в похожем на пижаму белом исподнем. И всё –таки армия была школой, которая преподала мне уроки, причём, как хорошие, так и плохие.
От плохого мне долго пришлось отказываться. Например, армия приучила меня готовить без остановки. А в условиях тотального дефицита это была непозволительная роскошь. Я был уже полгода дома, а пауз в готовке так делать и не научился. К тому же размеры. Мать, иногда заглядывая в огромную кастрюлю на плите, спрашивала: опять приготовил на роту? Мы ели мой суп, а он всё не убавлялся.
Каждый раз вытаскивая в очередной раз кастрюлю из холодильника, она говорила: «попробуй только не съешь, я тебе его за шиворот вылью. Тушёнку первый сорт использовал, изверг»!
Вот так шаг за шагом к прежде любимой профессии у меня стало накапливаться отвращение. Но я ещё долго не мог понять, чем стану заниматься, если не буду поваром.
Вообще, оказалось, что возвращение к гражданской жизни не такое уж и радостное событие. Во –первых, жильё. Прежде оно нас устраивало, теперь казалось тесным. Пока мы были детьми, квартира выглядела большой, теперь мы постоянно задевали друг друга.
Обещание мамы съехать от нас, тоже пока не сбылось. По крайней мере, сейчас ей очень хотелось, чтобы я прежде заработал себе на квартиру, или, на худой конец, на комнату. Вечерами за чаем она мечтала о несбыточном, то есть, о том, чтобы я подыскал себе девушку с хоромами, переехал к ней и освободил жилую площадь. Конечно, отыскать невесту с квартирой это было что –то из области фантастики, поскольку богатых невест было единицы, а олухов вроде меня, мечтающих заселиться на их метры, сколько угодно!
Поэтому главный акцент мама делала на поиск работы. Мол, ищи, сын, найдёшь работу, будешь на хорошем счету, а там, глядишь, тебе и квартиру дадут! Её дочь, то есть, моя сестра тоже ей поддакивала. Они обе так загорелись этой идеей, что только об этом, по-моему, и говорили, когда собирались вдвоём. Каждое утро теперь начиналось с вопроса матери или сестры: ты нашёл работу? Они так надоели обе мне этим, что я вместо доброго утра, бормотал, лёжа на своей кровати ещё до того, как они ко мне подойдут:
– Я не нашёл работу. Чао!
И только потом:
– Доброе утро, родственники…
– Недоброе…– Весьма саркастически комментировали они обе моё пожелание.
Но когда они обе уходили на работу и в школу, и я встав, шёл на кухню, чтобы придумать себе завтрак, то тоже понимал: а ведь мать права, надо устраиваться! В доме не было ничего. В то утро, про которое я рассказываю, в холодильнике я нашёл лишь два яйца и полпакета молока. В хлебнице я отобрал у двух тараканов завалящую горбушку хлеба – и всё! Ни круп, ни картошки, ни консервов в доме не было.
От охватившей меня грусти, мне даже захотелось покурить, но заглянув в пачку, я увидел, что и сигареты кончились. Скомкав пустую пачку, я подошёл к окну. Внизу был пруд с кудрявыми ивами, в затейливых кронах которых мне порой мерещились то морда ёжика, то очертания ленивца, державшего в зубах своего детёныша. Когда –то на пруду плавала парочка лебедей. Но с началом Перестройки они исчезли. По-моему их съели. Что ж, нечего удивляться. В магазинах ничего нет, а тут свежая птица.
Увидав дымок поднимающийся от соседа снизу, я высунул голову из окна. На балконе, облачённый словно римский император в тогу, а точнее в простыню на голое тело, стоял мой сосед снизу Гера и курил сигарету. С Герой мы были одногодками. Он также как и я недавно пришёл из армии, отслужив два года в ПВО.
– Есть закурить? – Спросил я его.
Гера, закутанный в простыню, поднял голову, кивнул, царственно, как Гай Цезарь, потянулся к пачке «Примы», лежавшей у него на карнизе, выцарапал одну сигарету и, вскинув снова глаза, как святой Фома при звуках грома, протянул её мне. Расстояние было приличным и после нескольких безуспешных попыток взять её у него из рук, я, так как лежал животом на подоконнике, сдавленно сказал: «Гера, блин, встань на цыпочки, не достаю»! Он встал, но расстояние всё равно осталось приличным. «Придётся спуститься», заявил я, увидев, что моё сообщение, судя по недовольной гримасе на его лице, не вызвало у Геры никакого воодушевления:
– Если только на минутку, – сказал он. – У меня дама!
«Дама?», подумал я, «это интересно. Откуда у этого обормота дама? Он же ещё больший лентяй, чем я!
– Ты куда? – Спросила меня сестра, увидев, что я обуваюсь. В отсутствии мамы, она её изображала.
– Не твоё дело, -сказал я.
– Подумаешь! – Фыркнула сестра, не уходя и продолжая наблюдать, как я одеваюсь:
– Идёшь работу искать? – С подозрительным видом спросила она.
– Угу…– завилял я задом, как собака, выставив перед собой согнутые в локтях руки с опущенными кистями и прерывисто задышав носом: – Пойду по следу.
– Вот и правильно. Ищи работу, как хлеб! – Напутствовала она меня. – Фас! Апорт!
Я от отакой наглости я даже замер. Что позволяет себе эта несовершеннолетняя пигалица? Как она смеет? Раньше я её вообще не замечал, поскольку вблизи её не было видно без микроскопа. Конечно, за те два года, что я был в армии, она подросла, вытянулась и из неё начала проглядывать женщина. Довольно симпатичная, между прочим, временами. Но это не даёт ей права хамить старшему брату! Как же меняются люди!
Я уже хотел пойти следом за ней и разобраться. Но передумал, решив, что разбор с младенцем совершенно не добавит мне очков. Чтобы переварить обиду и не затевать с сестрой ссоры, я решил прежде спуститься к Гере на 11 -й этаж за сигаретой, чтобы остыть. А потом уж посмотрим!
Гера уйдя с балкона, уже стал возиться в кровати с какой -то девушкой. Везёт же людям! Услышав, что я зашёл, он крикнул, не поднимаясь:
– Привет! Сигареты на тумбочке.
И опять нырнул под одеяло, откуда сразу же стали доноситься приглушённый смех и повизгивания – его и девушкины. Взяв сигарету, я стоял, потрясённый этой идиллией, а они всё возились, как пара гренландских тюленей, на которых накинули сверху тряпочку.
Внезапно одеяло подлетело вверх и из него, совершенно обнажённой выскочила девушка, показав газончик своей взлётно -посадочный полосы, обтекаемый фюзеляж крутых бёдер и две нехилых бомбочки грудей с парой набухших от нагрева розовых бутонов -кнопок для подачи биотоплива. От такого зрелища у меня перехватило дух. Уже наверно год, как у меня не было женщины. Го-о-д! Вы можете себе это представить? Короче, я решил во что бы то ни стало испытать судьбу и остаться.
Я уже даже представил, как мы в троём, я, Гера и она кувыркаемся кровати. Но тут всё испортил выскочивший из под одеяла Гера, со своим болтающимся и длинным, как шланг аэрозаправщика детородным органом.
– Взял сигарету? – Спросил он меня.
Я кивнул.
– Всё, катись! – Заявил он, перед тем как снова с головой накрыться одеялом.
Я сделал маленький шажок к выходу, продолжая с глупейшей улыбкой смотреть на то, как они возятся и сопят. Как тут уйдёшь? Невозможно же уйти с сеанса на самом интересном месте! Я стоял и ждал. А вдруг?
– Чего ты? –Показалось снова из -под одеяла голова Геры: -Я же сказал: раз взял, иди!
– Да, конечно.
Мне стало ясно: не-а, никто меня не позовёт!
– Уже ухожу…– примирительно выставив перед собой ладонь, стал топтаться я на одном месте, для убедительности делая пару крошечных шажков к выходу. Дальше ноги почему -то не шли.
– Слушай, а чего ты парня гонишь? – Неожиданно заступилась за меня девушка. Она была блондинкой, и у неё было симпатичное личико. – Может, ему тоже хочется!
– Конечно, хочется…– я чуть не задохнулся от благодарности к ней. Бывают же такие добрые люди!
Кстати, девушка, сразу видно, была не из высокородных. Обычных кровей. Такая светленькая, знаете, вся резвая и в соку. Прежде, кстати, я их с Герой вдвоём не видел. Значит, они недавно познакомились. Может, прямо вчера. Допускаю, что за еду и выпивку. Времена была голодные. Одного взгляда на девушку мне хватило, чтобы понять, что это совсем не та блоковская незнакомка, которая, знаете,: «всегда без спутников, одна, дыша духами и туманами, она садится у окна…», а в точности до наоборот. Не строгих нравов, прямо скажем девушка! Вольная до безобразия, как любила иногда говорить моя мать про таких. Так почему бы нам втроём в самом деле не того…Конечно, кто -то наверно может сказать: ну и наглый же это тип, раз он так рассуждает! Что сказать на это? «Да, скифы мы, да, азиаты мы!…», и всё. Кстати, о поэзии: я подумал, у меня дома есть отличный рифмованный диван из двух половинок, на котором я сплю. Он намного больше Гериной кровати. Если его разложить, порезвиться на таком – одна поэма! Может, предложить им обоим перейти ко мне? Сестра всё равно должна уйти в школу…Ей ко второму уроку. Хотя нет, Геру приглашать не хочется, лучше вообще без него, он мне если честно не слишком нравится, в отличии от девушки. К тому могут поползти слухи: вы были втроём в постели, кто из нас был девушкой, а кто с девушкой, и т.д.. Нет, лучше без Геры. Ладно, как –нибудь, я его сплавлю, и останусь с девушкой один на один. Так я мечтал, стоя и глядя, как они развлекаются. Наконец, Гера снова высунулся из под одеяла:
– Ты это…– сказал, словно читая мои мысли, – если взял чего хотел, то давай, иди к себе.
– Чего ты такой жадный? Боишься, меня меньше станет?– Засмеявшись, ущипнула его под одеялом девушка, которую такие пикантные ситуации видимо заводили. Возбудившись, Гера начал тут же щипать её в ответ. Накрывшись опять одеялом, они снова начали толкаться, и некоторое время из -под одеяла доносилось их весёлое: «гу-гу-гу…бу-бу-бу!».
Я оглядел Герину комнату: запачканные стёкла, с подтёками окрашенная батарея, криво висящие занавески неопределённого цвета, стулья с продранными обивками, засаленные обои, пыльный секретер, мутный давно не мытый паркет, продавленные кресла, телевизор с грязным кинескопом – как девушка могла на такое повестись? У меня было куда чище.
– Да мало ли чего он хочет? – Снова выскочил из -под одеяла с раскрасневшимся лицом Гера. В серой волчьей глубине постельной норы мелькнули его первичные половые признаки. – Ты ещё здесь? – Спросил он, изображая удивление и явно уже жалея о том, что согласился впустить меня.
– Я насчёт работы хотел спросить. Ты уже нашёл?…– Вспомнил я, о чём хотел его спросить.
Работа! Ой, я щас умру от смеха! – Закатилась девушка, показывая на Геру пальцем. – Да какая у него может быть работа! Он ничего не умеет, кто его возьмёт?
Нет, она была очень даже симпатичной, эта скатившаяся до Гериных хором Галатея. Ладно скроенная, сладенькая, с округлыми бёдрами и маятником грудей, так вся и брызжущая соком.
– Что?! Да я крутой! – Заревел Гера, накрывая её и себя одеялом.
Опять началась у них возня. Я стоял, порой старательно отводя глаза, но не в силах до конца оторвать взгляда от манипуляций, производимых Гериной рукой под одеялом и реакции на это девушки, которая то взвизгивала, а то закатывалась под одеялом истерическим хохотом. В СССР же порнографии не было. Как отойдёшь? Внезапно одеяло подлетело, обнажив снова её груди, живот, ноги и ладно подстриженный газончик между ними. «Какая красота у них!», подумал я. «Почему у меня всё вкривь и вкось»?
Гера, увидев меня, продолжающего стоить возле кровати с открытым ртом, хотел уже послать меня подальше, но тут девушка его спросила серьёзно:
– А ты чего меня к этому мальчику ревнуешь что –ли? – И не дав Гере ответить, начала бить его коленями под одеялом, веселясь при этом пуще прежнего и буравя то его, то меня бесстыжими глазами.
