задыхается
в липкой зевоте дурмана
обезумевший город –
волосатый прожорливый
краб.
Крокет
расплавленный
свинец
трассирующих ливней
обрушился на сад,
в котором нет
людей,
есть только беглецы –
сиреневые
тени
осиротелых душ,
играющих
в крокет…
Экспрессионизм (по Отто Диксу)
режущий вопль
экстаза
заживо сожранной
плоти,
лязгают рваные
раны
металлоломом
лохмотьев,
взрыв пулеметной
злости
из амбразуры
глаза,
на каждый оскал
натянут
намордник
противогаза,
стонущие снаряды
из черной кишки
окопа
выпотрошили трупы –
в награду!
Страх
руки коснулись
стены…
вокруг – черноземом
ночь…
– Тише…
– Давай вернемся.
– Пусти.
Пальцы нащупали
дождь.
Он только что
начался.
Страх.
Ожидание
на холодной скамейке
скучает
лед.
Как наклейка кто-то
прилип –
ждет.
Лишь дрожащие пальцы
тихо снуют.
Как слепые скитальцы
в поисках
рук…
Глаза-метро
как два
бикфордова шнура,
с глухим шипеньем мечущих
икру
еще безмолвных
искр,
на ветру
парящие глазницы,
как тоннели,
как чрево выхлопной трубы,
откуда
вырываются со свистом
поезда –
глаза-метро,
и выход на поверхность –
точно взрыв!
Побег
застывшее время.
Вязкий покой.
Размеренно дышат ели.
Ржавеет загаром
на лицах
зной.
Иголками капает зелень.
И солнечных зайчиков
бьется метель,
кружит
по душному саду,
вокруг раздается любви
капель,
голос ее так сладок.
Моргает спицами
велосипед,
зажмурив колеса от солнца,
